Глава V. Михаил Лермонтов

Михаил Лермонтов, или Тайна «шестнадцати»


Не смейся над моей пророческой тоскою.
Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
И я паду, и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений.
Но я без страха жду довременный конец, —
Давно пора мне мир увидеть новый.
Пускай толпа растопчет мой венец:
Венец певца, венец терновый!..
Пускай! Я им не дорожил.

М.Ю. Лермонтов

1

Российская империя была самодержавным государством. Другими словами: законы законами, а окончательное решение по любому вопросу мог принять своею волею только государь-самодержец. Законы, впрочем, утверждались им же, а потому император старался их придерживаться.

Николаю I дважды, с промежутком немногим более четырех лет, довелось решать судьбу дуэлянтов, убивших величайших писателей России (27 января 1837 г. был смертельно ранен А.С. Пушкин; 15 июля 1841 был наповал застрелен М.Ю. Лермонтов). Но вот закавыка — а кто в те годы знал, что речь идет о великих писателях? Именно об эту закавыку спотыкаются многие любители поразоблачать заговорщиков против русского народа.

Если вопрос с Пушкиным еще можно как-то оспорить — гибель его пришлась как раз на то известное в мировой практике время, когда недавний любимец вдруг разонравился толпе, жаждущей чего-нибудь новенького, а потому подвергается поношению и осмеянию. Когда речь идет о действительном творце, такой период проходит, и недавний объект глумления уже навечно занимает только ему отведенный историей пьедестал победителя. Если кто-то думает, что величайшие из величайших избегли подобной участи, жестоко ошибается. Толпа она и есть толпа и в своих пристрастиях и нетерпимости неустойчива во все времена. Прах Пушкина не успел еще остыть, а гроб его достичь места своего вечного упокоения, как толпа закономерно спохватилась, и началось камлание именем поэта, и несть тому угомона по сей день. Николай I доподлинно знал, какое место занимает Александр Сергеевич в судьбах Отечества, ценил и берег его как поэта, хотя и недолюбливал как человека.
Маленький пример из переписки царя с генерал-фельдмаршалом, светлейшим князем Варшавским Иваном Федоровичем Паскевичем-Эриванским (1782—1856).

Паскевич, узнав о гибели поэта, написал императору: «Жаль Пушкина, как литератора, в то время, когда его талант созревал; но человек он был дурной».
Николай I ответил 22 февраля 1837 г.: «Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее»*.

* Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. В 7-ми томах. Т. V. Кн. 6. СПб.: Альфарет, 2010.

Совершенно иначе обстояли дела с М.Ю. Лермонтовым. Ко времени гибели поэт имел несколько серьезных журнальных публикаций, две книги (обе 1840 г. издания общим тиражом около 10 тыс. экземпляров на многомиллионную Россию; менее чем через год Лермонтов был убит) — «Стихотворения» (в которой основное место занимает поэма «Мцыри») и прозаическая «Герой нашего времени»*. Ну, кое-что (в том числе «Демон») ходило по рукам в списках. И все. Николаю I Михаил Юрьевич был больше известен скандальным, блестяще написанным, но, мягко говоря, не проницательным, то бишь по юношески наивно-неумным стихотворением «На смерть поэта». Наверняка царь знал (но не читал) и о запрещенной цензурой драме «Маскарад», признанной в его царствование безнравственной.

* Недавно мне довелось прочитать о том, как вся Россия боготворила Лермонтова при жизни, зачитываясь его «Демоном». Автор книги (!) даже не удосужился выяснить, что, хотя поэма и была написана в 1839 г., но в рукописях была известна весьма узкому аристократическому кругу, а впервые ее опубликовали только после гибели поэта в 1842 г. заботами В.Г. Белинского. Такая же история и у многих других шедевров поэта.

Даже В.Г. Белинский, чья профессия обязывала уметь различать уровень таланта писателя, находился в глубоких сомнениях и только после гибели поэта окончательно сказал свое слово о значении его творчества. И не удивительно — современники о созданном Лермонтовым имели весьма смутные представления. Подлинная слава пришла к Михаилу Юрьевичу когда его уже не стало.

Император относился к литераторствующему офицеру (подчеркиваю: прежде всего и исключительно к офицеру!) весьма предвзято, можно даже сказать с каким-то гадливым отвращением. Здесь сыграли свою роль возраст и ершистость писателя, который открыто заявлял, что намерен обличать целые поколения российской аристократии, самому же при этом от роду было немногим более двадцати лет и проявил он себя к этому времени далеко не ангелом добродетели. Это невольно вызывало отторжение, тем более у Николая I, который и без Лермонтова не знал, как привести высшие слои общества в чувства после столь длительной «европеизации», когда заимствовали из-за рубежа худшее, предпочитая не замечать лучшее*. А тут еще какой-то хамоватый молокосос в учителя лезет.

* Возможно, были и иные причины столь отрицательного отношения императора к поэту, возможно, они носили политический характер, но документального подтверждения эта версия не имеет, хотя откровенная злоба Николая I к Лермонтову может вызывать только удивление — чисто литературное творчество писателя такое поведение умного, сильного волей монарха спровоцировать не могло.

Впрочем, Михаил Юрьевич и был ярким представителем тех самых европеизированных кругов, скорее по возрасту, чем по состоянию души. Да и в обществе, в котором он жил, Лермонтов ухитрился сформировать о себе весьма отвратное мнение. Один из его сослуживцев, впоследствии генерал Александр Иванович Арнольди (1817—1898) вспоминал в 1888 г.: «Мы не обращали на Лермонтова никакого внимания, и никто из нас и нашего круга не считал Лермонтова настоящим поэтом, выдающимся человеком. Тогда еще немногие стихотворения Лермонтова были напечатаны и редкие нами читались... Ведь много лучших произведений Лермонтова появилось в печати уже после его смерти... Его чисто школьнические выходки, проделки многих раздражали и никому не нравились. Лермонтов был неуживчив, относился к другим пренебрежительно, любил ядовито острить и даже издеваться над товарищами и знакомыми, его не любили, его никто не понимал. Даже и теперь, я представляю себе непременно двух Лермонтовых: одного — великого поэта, которого я узнал по его произведениям, а другого — ничтожного, пустого человека, каким он мне казался, дерзкого, беспокойного офицера, неприятного товарища, со стороны которого всегда нужно было ждать какой-нибудь шпильки, обидной выходки... Мы все, его товарищи офицеры, нисколько не были удивлены тем, что его убил на дуэли Мартынов, которому столько неприятностей делал и говорил Лермонтов; мы были уверены, что Лермонтова все равно кто-нибудь убил бы на дуэли: не Мартынов, так другой кто-нибудь... И вот никак я не могу в своем представлении соединить Лермонтова — забияку, молодого офицера, и Лермонтова — великого поэта...»*

* Мошин А.Н. Новое о великих писателях: Мелкие штрихи для больших портретов. СПб., 1908.

Любопытный факт. В 1835 г. было опубликовано первое его поэтическое произведение — поэма «Хаджи-Абрек», и в этом же году Михаил Юрьевич изменил написание своей фамилии Лермантов*. С 1835 г. поэт стал подписываться — Лермонтов. Как предполагают биографы, сделано это было в честь легендарного шотландского барда Томаса Лермонта из Эркельдуна (ок. 1220 — ок. 1290), непревзойденного поэта, певца и музыканта. Немногим более чем через год в стихотворении «На смерть поэта» Михаил Юрьевич взялся обличать иностранцев, не почитающих русские святыни. В этом весь Лермонтов.

* Отец Лермонтова, не знавший своей генеалогии, производил свой род то от испанского герцога Франсиско Лерма (1552—1625), то от шотландца Томаса Лермонта. Уже после гибели поэта в Англии были обнаружены документы, подтвердившие шотландское происхождение рода Лермонтовых.

Лучше всего поняла Михаила Юрьевича его первая любовь, выдающаяся отечественная мемуаристка Екатерина Александровна Сушкова (Хвостова) (1812—1868). В начале своих «Записок» она дала ориентир для каждого, кто хотел бы разобраться в характере великого поэта, вникнуть в корневую систему его творчества и понять причины трагической гибели поэта: «Сердце у Лермонтова было доброе, первые порывы всегда благородны, но непонятная страсть казаться хуже чем он был, старание из всякого слова, из всякого движения извлечь сюжет для описания, а главное, необузданное стремление прослыть “героем, которого было бы трудно забыть”, почти всегда заставляли его пожертвовать эффекту лучшими сторонами своего сердца»*. Но об этом знали лишь самые близкие, царь видел и знал то, что видел и знал любой другой сторонний человек.

* Сушкова Е.А. Записки. М.: Захаров, 2004.

Поддержал Сушкову в своих воспоминаниях и А.И. Васильчиков (1818—1881), близкий приятель поэта и секундант на роковой дуэли:
«В Лермонтове (мы говорим о нем как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой — заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых.

К этому первому разряду принадлежали в последнее время его жизни прежде всех Столыпин (Монго*), Глебов, бывший его товарищ по гусарскому полку, впоследствии тоже убитый на дуэли князь Александр Николаевич Долгорукий, декабрист М.А. Назимов и несколько других ближайших его товарищей. Ко второму разряду принадлежал по его понятиям весь род человеческий, и он считал лучшим своим удовольствием подтрунивать и подшучивать над всякими мелкими и крупными странностями, преследуя их иногда шутливыми, а весьма часто и язвительными насмешками.

* Прозвище Монго Столыпину дал Лермонтов, что оно означает — не известно.

Но, кроме того, в Лермонтове была черта, которая трудно соглашается с понятием о гиганте поэзии, как его называют восторженные его поклонники, о глубокомысленном и гениальном поэте, каким он действительно проявился в краткой и бурной своей жизни.

Он был шалун в полном ребяческом смысле слова, и день его разделялся на две половины между серьезными занятиями и чтениями, и такими шалостями, какие могут прийти в голову разве только пятнадцатилетнему школьному мальчику…»*

Васильчиков А.И. Несколько слов о кончине М.Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н.С. Мартыновым // М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

При этом мы обязаны отметить, что, невзирая на личность Михаила Юрьевича, на его симпатии и антипатии, на его характер и его слабости, дуэль, в которой он погиб, (если таковая имела место) не соответствовала никаким дуэльным правилам и была проведена столь гнусно (или глупо), что более похожа на преднамеренное убийство. К сожалению, обязаны мы признать и косвенную вину в случившемся Николая I, хотя судить в этой истории спустя почти двести лет никто не имеет права, поскольку гибель поэта в данном случае есть тайна великая и разгадке не подлежащая.

2

В воскресенье 18 февраля 1840 г. в 12 часов пополудни в роще у Парголовской дороги за Черной речкой состоялась дуэль между Эрнестом Барантом (1818—1859), атташе французского посольства в России и сыном французского посла Амабля Баранта (1782—1866), и Михаилом Лермонтовым.

Дело в том, что стихотворение «На смерть поэта» сильно смутило Баранта-старшего, он его расценил чуть ли не как оскорбление французской нации. Посол не раз высказывался по этому поводу в присутствии сына. Характер у Баранта-младшего был вздорный, недаром В.Г. Белинский отзывался о нем как о «салонном Хлестакове». Молодой человек стал искать повод, чтобы отомстить русскому за оскорбление французов.

Был и еще один существенный повод для дуэли, о котором долгое время почти не говорили. В январе 1837 г. секундант д’Аршиак одолжил у Эрнеста Баранта пистолеты для дуэли Пушкина и Дантеса, таким образом, атташе косвенно был соучастником смертельного ранения Александра Сергеевича, а потому все связанное с этой дуэлью воспринимал чрезвычайно остро. Лермонтов об этом знать не мог.

Ко всему еще добавилось предположительное соперничество из-за женщины — якобы Барант и Лермонтов одновременно ухаживали за вдовствующей княгиней Марией Алексеевной Щербатовой (1820—1879). Если так оно и было, то Барант бесспорно имел приоритет по времени, но вдовушка* явно отдала предпочтение поэту, так что шансов у француза не оставалось. Он это отлично сознавал и не особо огорчался. Лермонтов посвятил возлюбленной самую маленькую из трех своих «Молитв»: «В минуту жизни трудную…», что уже многого стоило в ту романтическую эпоху! Сама императрица Александра Федоровна переписала это стихотворение в свой альбом и не раз цитировала его.

* Супруг Марии Алексеевны штабс-ротмистр лейб-гвардии гусарского полка князь А.М. Щербатов (1810—1838) был однополчанином М.Ю. Лермонтова; он умер 9 марта 1838 г., а уже в первой половине 1839 г. у поэта начался роман с вдовой. По скудным данным из записей современников лермонтоведы делают вывод, что чувства с обеих сторон были серьезные. Помимо «Молитвы» Михаил Юрьевич посвятил возлюбленной небольшое, но довольно симпатичное лирическое стихотворение <М.А. Щербатовой> и знаменитое «На светские цепи, на блеск утомительный бала…». Эта любовь и дуэль Лермонтова с Барантом стали причиной большой трагедии в судьбе Марии Алексеевны — ей пришлось скрыться из города и оставить годовалого сына. Мальчик заболел и умер в разгар дуэльного скандала, а мать даже не решилась приехать на его погребение.

16 февраля 1840 г. на балу у графини Александры Григорьевны Лаваль (1772—1850) Эрнест Барант потребовал от Лермонтова объяснений относительно «невыгодных вещей», которые поэт высказал о нем «известной особе». Предполагают, что этой особой была М.А. Щербатова, сплетня же о злоречии Михаила Юрьевича исходила от Терезы фон Бахерахт (1804—1852), за которой Барант тогда начал ухаживать.

Признанная, но уже стареющая тридцатишестилетняя красавица, Тереза была дочерью русского дипломата и знаменитого в истории минералога-любителя Генриха Антоновича фон Струве (1772—1851) и женой секретаря русского консульства Романа Ивановича фон Бахерахта (? — 1884). Женщина умная, талантливая, в целом доброжелательная, госпожа фон Бахерахт имела одну, но очень существенную слабость — обожала слухи и сплетни.

Историки по документам следствия приблизительно восстановили диалог на балу у Лаваль.

— Правда ли, что в разговоре с известной особой вы говорили на мой счет невыгодные вещи? — спросил Барант.

— Я никому не говорил о вас ничего предосудительного, — последовал ответ Лермонтова.

— Все-таки если переданные мне сплетни верны, то вы поступили весьма дурно, — настаивал Барант.

— Выговоров и советов не принимаю и нахожу ваше поведение весьма смешным и дерзким, — парировал Лермонтов.

И тогда в конец раздраженный Барант заявил:

— Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело!*

* Галкин А.Б. Военная судьба М.Ю. Лермонтова // Журнал «Армейский сборник», октябрь 2008 г.

Француз откровенно намекал на дуэль, которые после гибели Пушкина энергично преследовались властями. Беда заключалась в том, что Николай I обладал романтической натурой и всячески приветствовал рыцарство. Известно, что при дворе самого его льстиво называли императором-рыцарем. По сей причине Николай Павлович нередко смягчал наказание дуэлянтам.

Но не будем забывать и о том, что дуэли пришли к нам из Франции вместе с модой на все французское, и к истинной чести человека никакого отношения они не имели и не имеют. Это в интеллигентских книжонках трусливые борзописцы, зачастую оружия в руках не державшие, напускают на дуэли туман романтики и благородства. В России верующие в Бога люди изначально относились к дуэлям весьма отрицательно. Поскольку человек есть творение Божие, он не имеет права по своей воле распоряжаться собственной жизнью и смертью: а ведь дуэль обычно приравнивается к варианту суицида посредством чужих рук. Погибших на дуэли даже отпевать и хоронить по православному обряду было запрещено.

Однако офранцуженное, атеистически настроенное дворянство подобного рода моральными проблемами себя не обременяло, особенно в век вольтерьянства (вторая половина XVIII — первая половина XIX вв.). К сожалению, и русская классическая литература не избежала этой богомерзкой моды и внесла свою существенную лепту в романтизацию дуэли: пушкинский «Выстрел», лермонтовская «Княжна Мери», позже купринский «Поединок» и т.д. Чем гениальнее творец, тем коварнее оказывается описываемое им событие.

Итак, мода есть мода, а дурь молодости ни в какие времена никто отменить не мог.
Михаил Юрьевич на выпад Баранта немедленно ответил:

— В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно*.

* Сказано было, конечно, о веке XIX, в конце второго тысячелетия положение вещей развернулось ровно на 180° не в пользу россиян.

Барант вызвал поэта на дуэль. Таким образом, именно француз считался оскорбленной стороной, попытки опровергнуть это положение некоторыми яростными поклонниками поэта неосновательны.

Секундантами согласились стать двоюродный дядя Лермонтова, лейб-гусар и капитан Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго) (1816—1858) и виконт Рауль д’Англесе.
О Столыпине* сохранились многочисленные отзывы современников как о человеке в высшей степени благородном, храбром, редкой доброты и сердечности. Дружба его с поэтом продолжалась много лет: они служили в одних частях, нередко снимали общую квартиру; Столыпин был одним из секундантов Михаила Юрьевича и во время трагической дуэли 1841 г., он же организовывал похороны поэта.

* А.А. Столыпин (Монго) является также двоюродным дядей столь превозносимого ныне в буржуазно-демократических кругах страны П.А. Столыпина, премьер-министра России в 1906—1911 гг. Будучи дядей поэта, Столыпин был на два года младше Лермонтова.

В непредназначенной для публикации поэме 1836 г. «Монго» Лермонтов охарактеризовал своего друга несколько иначе, чем хуже знавшие Алексея Аркадьевича современники:

Монго — повеса и корнет,
Актрис коварных обожатель,
Был молод сердцем и душой,
Беспечно женским ласкам верил
И на аршин предлинный свой
Людскую честь и совесть мерил.
Породы английской он был
Флегматик с бурыми усами,
Собак и портер он любил,
Не занимался он чинами,
Ходил немытый целый день,
Носил фуражку набекрень;
Имел он гадкую посадку:
Неловко гнулся наперед
И не тянул ноги он в пятку,
Как должен каждый патриот.
Но если, милый, вы езжали
Смотреть российский наш балет,
То верно в креслах замечали
Его внимательный лорнет.

В великосветских кругах распространялась сплетня, будто Лермонтов как хвост прицепился к популярному в обществе Монго и при его посредничестве постоянно проникал в приличное общество. Близко знавшие друзей свидетели, наоборот, утверждали, будто младший возрастом Монго находился в полном нравственном подчинении у поэта и соглашался на любые нелепости, исходившие от Михаила Юрьевича, что, якобы, послужило одной из причин трагической гибели поэта.
Виконт Рауль д’Англесе, гвардейский офицер и путешественник, был человеком случайным, в Петербурге он оказался по делам французской северной экспедиции и сразу после дуэли уехал. Отзывов о нем практически не сохранилось, но к политике, равно как к петербургскому свету этот человек явно не имел никакого отношения.
Обговоренные условия дуэли были жесткие и невыгодные для Михаила Юрьевича. Выбор оружия был за Барантом, и тот предпочел шпаги. В российской армии шпаги использовались редко, сражались в основном саблями. Однако Барант настаивал на шпагах либо требовал публичных извинений. Переговоры вел Столыпин. Ему удалось добиться смягчения условий, а именно, драться решили на шпагах, но до первой крови, после чего должны были перейти к пистолетам.

Дуэль проходила в мокром снегу. На шпагах бились вяло, без энтузиазма. Лермонтов не атаковал, лишь отбивал удары француза, и у его шпаги после одного из ударов соперника отломился конец. У Баранта вообще не было настроения. Изрядно продрогший Столыпин то и дело ругался на дуэлянтов. Наконец дипломат сделал решительный выпад, прицелившись Лермонтову в грудь, но поскользнулся, и острие шпаги прошло вдоль правого бока, лишь слегка оцарапав кожу. На рубашке поэта появилась кровь, а посему перешли к пистолетам.

Стрелять должны были по счету «три!» одновременно. Но получилось так, что Барант выстрелил первым и промазал. Отличный стрелок, Лермонтов заранее предупредил Столыпина, что будет стрелять в сторону. Так он и поступил.

Сразу же на месте дуэли произошло примирение, дуэлянты пожали друг другу руки (по некоторым источникам — расцеловались) и разъехались.

Среди современных нам любителей разоблачать заговоры ныне широко распространена версия о том, что уже эта дуэль стала результатом подлого великосветского (читай масонского) заговора против четко вычисленного врагами России нового гения национальной поэзии. Обычно глубокомысленно повествуется о том, что в феврале 1840 г. готовилось убийство Лермонтова, которое не случилось исключительно по причине неуклюжести назначенного убийцы. Барант должен был совершенно точно заколоть гения, но поскользнулся; поэт же не мог убить противника априори, поскольку его шпага была подпилена — сразу после дуэли она пропала, и это есть главное доказательство преступных замыслов врагов против Михаила Юрьевича. При стрельбе из пистолетов Барант по неловкости своей промахнулся, Лермонтов же в него не стрелял вовсе! В этот раз заговор сорвался… Заговорщики Эрнест Барант, Алексей Столыпин (Монго) и Рауль д’Англесе, а также их тайные руководители остались с носом.

Вдохновителями этой дуэли обычно называют прежде всего стандартных «изуверов»: Николая I, графа и графиню Нессельроде, А.В. Адлерберга, чету Полетика, Геккерена… К ним добавились: любимая старшая дочь императора великая княгиня Мария Николаевна (1819—1876); друг покойного А.С. Пушкина В.А. Соллогуб (подло «завидовавший» гению Лермонтова); семидесятилетний Алексей Андреевич Кикин* (1772—1842), почти не выезжавший по старости из своего подмосковного поместья, но плохо отзывавшийся о Михаиле Юрьевиче как о неблагодарном внуке уважаемой Е.А. Арсеньевой, да еще и друживший с семьей Мартыновых; однокашник Лермонтова по юнкерской школе князь Александр Иванович Барятинский (1815—1879), один из богатейших молодых людей России, сосланный на Кавказ по причине волокитства за дочерью императора великой княжной Ольгой Николаевной.

* Современник писал о Кикине: «…богатый, разоряющийся, малочиновный, а потому и чванный и древностью своего рода и значением своего брата... Торопливый во всем, бесцеремонный, не удовлетворенный в своем честолюбии, ...напыщенный важностью... Никогда и нигде не служивший и имевший в 50 с лишним лет ничтожный чин коллежского асессора…». Алексей Андреевич полагал себя поэтом.

В феврале 1840 г. планы «убийства» русского гения провалились. Но враги на этом не успокоились. Заговор принял более масштабные, а следовательно, и более коварные формы.

3

Здесь необходимо сделать небольшое, но существенное отступление. Предположительно осенью 1839 г. произошло сближение Михаила Юрьевича с группой молодых аристократов, получившей в истории название «кружок шестнадцати» (les Seize). Об этом тайном обществе (конечно, если и в самом деле существовало тайное общество, в чем многие исследователи глубоко сомневаются) мало что известно, но называемые его членами люди оказали существенное влияние на судьбу и идейное направление творчества писателя.

Иногда даже пишут, что «кружок шестнадцати» можно считать предтечей славянофильства, а Лермонтов, которому значительная часть идей славянофилов была не близка, посредствам «кружка» вступил в полемику с нарождавшимся тогда движением. К этой полемике, в частности, следует отнести знаменитые стихотворения «Родина» и бальзам на души отечественных демократов всех мастей — «Прощай, немытая Россия…»* (оба стихотворения созданы в 1841 г.)

* В отношении данного стихотворения целый ряд литературоведов сомневаются в авторстве Лермонтова, предполагают, что оно изначально приписывалось поэту намеренно и во вред ему. По другой версии, в 1873 г. журналист Петр Иванович Бартенев сочинил литературную мистификацию на стихотворение А.С. Пушкина «Прощай, свободная стихия…» и приписал ее М.Ю. Лермонтову.

Как утверждает тщательно исследовавшая проблему «шестнадцати» Эмма Григорьевна Герштейн (1903—2002) относительно указанного общества: «…первоисточников в литературе имеется всего два: это книга бывшего участника кружка Ксаверия Браницкого* “Les nationalit;s slaves. Lettres au r;v;rend P. Gagarin (s.-j.)”**, вышедшая в Париже в 1879 г., и письмо Ю.Ф. Самарина*** к кн. И.С. Гагарину****, написанное в 1840 г., но ставшее известным, и то не полностью, лишь в 1894 г.

* Ксаверий Владиславович Браницкий-Корчак (1814—1879) — граф, поручик лейб-гвардии гусарского полка; в дальнейшем видный польский эмигрант, всей душой ненавидевший Николая I. Участник «кружка шестнадцати».
** «Славянские нации. Письма преподобному князю Гагарину (иезуиту)».
*** Юрий Федорович Самарин (1819—1876) — русский публицист и философ; ярчайший представитель движения славянофилов.
**** Иван Сергеевич Гагарин (1814—1882) — камер-юнкер, сотрудник министерства иностранных дел; сторонник славянофилов. Великосветский шалопай. Впоследствии перешел в католичество и вступил в орден иезуитов. «В 1863 г. некто Аммосов выпустил книжку под заглавием “Последние дни жизни А.С. Пушкина со слов К.К. Данзаса”. В ней утверждалось... будто бы И.С., будучи уже за границей, признался, что подметные письма, подосланные Пушкину и причинившие его дуэль, “были писаны у него и на его бумаге, но не им, а князем Петром Владимировичем Долгоруковым”. Таким образом И.С. выставлялся соучастником этого гнусного дела, да к тому же жалким предателем». Тщательные и многолетние исследования пушкиноведов опровергли эту выдумку.

Между этими двумя публикациями промелькнуло еще одно упоминание о “кружке шестнадцати”, но оно именно промелькнуло, так как, по-видимому, было изъято цензурой. Я имею в виду статью Н.С. Лескова “Иезуит Гагарин в деле Пушкина”, напечатанную в 1886 г. в 8-й книге “Исторического вестника”. По свидетельству Н. Викторова, в этой статье одним из доводов Лескова против версии об участии Гагарина в рассылке пасквильных писем к Пушкину было указание на принадлежность Гагарина к кружку Лермонтова (“кружку шестнадцати”). Но несмотря на то, что Викторов приводит точную выдержку из названной статьи Лескова, цитированный им абзац отсутствует в печатном издании. Очевидно, Викторов пользовался либо изъятым экземпляром, либо рукописью статьи Лескова. Этот опущенный абзац, так же как и упорное молчание живших еще в России в конце XIX в. современников Лермонтова, безусловно являются доводом в пользу политического характера “кружка шестнадцати”»*.

* Герштейн Э.Г. Лермонтов и «кружок шестнадцати». // Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова. Исследования и материалы. Сборник первый. М.: ОГИЗ; Гос. изд-во худож. лит., 1941.

Единственное упущение исследовательницы относительно источников данной проблемы, это отсутствие указаний на дневники П.А. Валуева*, где косвенно сказано и о «кружке шестнадцати». Дневники разрозненными частями были опубликованы в 1891 г. в журнале «Русская старина», в 1907 г. в «Вестнике Европы» и в 1908 г. в сборнике «О минувшем».

* Петр Александрович Валуев (1815—1890) — граф; зять поэта князя П.А. Вяземского. Хороший знакомый А.С. Пушкина, приятель М.Ю. Лермонтова. Карьеру начал под руководством М.М. Сперанского. В дальнейшем последовательно служил Курляндским губернатором, министром государственного имущества, министром внутренних дел. Под руководством Валуева была разработана земская реформа 1864 г. По его инициативе в 1870 г. в России была введена всеобщая воинская повинность. С 1877 г. Валуев стал председателем Кабинета министров. 4 октября 1881 г., уличенный в крупных хищениях, вышел в отставку и отошел от государственной деятельности.

Правда, та же Э.Г. Герштейн увидела намек на «кружок шестнадцати» в уже упоминавшейся здесь книге маркиза де Кюстина.

Еще в конце XIX столетия исследователи отмечали: «Интересует Лермонтова и общественно-политическая жизнь, так что осенью 1839 г. он, вместе с Монго-Столыпиным, посещает собрания одного нелегального общества, которое называли, по числу его членов, “кружком шестнадцати”. “Это общество, — пишет один из его участников, — составилось частью из университетской молодежи, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого. Там, после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и не существовало: до того они были уверены в скромности всех членов общества”. Кроме М.Ю. Лермонтова и А.А. Столыпина, к “кружку шестнадцати” принадлежали: граф Браницкий — гусарский поручик и флигель-адъютант; князь Иван Сергеевич Гагарин, перешедший потом в католичество и вступивший в орден иезуитов; граф Петр Александрович Валуев, впоследствии председатель Комитета Министров; князь Сергей Долгорукий*; граф Андрей Шувалов** и др.»***

* Сергей Васильевич Долгорукий (1820—1853) — князь; в 1840 г. по делам службы выехал на Кавказ, возможно одновременно с Лермонтовым.
** Андрей Павлович Шувалов (1816—1876) — граф; приятель Лермонтова, служил с ним в одних частях. Современники предполагали, что в образе Печорина («Герой нашего времени») писатель воплотил некоторые черты характера Шувалова, и находили даже портретное сходство с ним. В 1860-х гг. был выслан из России за участие в дворянской оппозиции.
*** Викторов Н. Кружок шестнадцати // «Исторический вестник», 1895, № 10. Под псевдонимом Н. Викторов выступал журналист Василий Львович Бурцев (1862—1936).

Помимо названных в «кружок» входили: Борис Дмитриевич Голицын (1819—1878) — сын московского генерал-губернатора, знакомый А.С. Пушкина, в дальнейшем светлейший князь и генерал-адъютант Александра II; Александр Николаевич Долгорукий (1819—1842) — князь, офицер лейб-гвардии гусарского полка, он вместе с Лермонтовым участвовал в военных походах и в ряде сражений, в том числе при реке Валерик 11 июля 1840 г.; в роковое лето 1841 г. Долгорукий и Лермонтов не раз дружески встречались в Пятигорске; Николай Андреевич Жерве (1808—1841) — сослуживец поэта, участник кавказских баталий; Федор Иванович Паскевич (1823—1903) — граф Эриванский и князь Варшавский, сын светлейшего князя Паскевича; Дмитрий Петрович Фредерикс (1818—1844) — барон, морской офицер гвардейского экипажа; Фредерикс вместе с Лермонтовым воевал на Кавказе, был участником сражения при реке Валерик.
Других имен участников «кружка шестнадцати» история не сохранила.

Выдвигаются предположения, что участниками «кружка шестнадцати» также были: князь Григорий Григорьевич Гагарин (1810—1893) — известный русский живописец и рисовальщик, исследователь искусства (впоследствии многолетний вице-президент петербургской Академии художеств); граф Петр Павлович Шувалов* (1819—1900), романтичный брат А.П. Шувалова, в дальнейшем камергер и крупный горнозаводчик; князь Александр Илларионович Васильчиков — впоследствии видный российский провинциальный общественный деятель; князь Сергей Васильевич Трубецкой (1814—1859) — бретер, лихой гусар, друг Лермонтова, вместе с которым сражался при реке Валерик, где был тяжело ранен; отметим, что Трубецкой всю жизнь был особо неприятен Николаю I и находился под негласным надзором. Называют также имя Юрия Федоровича Самарина.

* Товарищ юности П.П. Шувалова князь Михаил Борисович Лобанов-Ростовский (1819—1858), в частности, вспоминал о друге: «Единственным недостатком его богатой натуры было полное отсутствие духа инициативы, у него было много упорства в отстаивании своих мыслей и убеждений, но это нисколько не распространялось на ежедневную жизнь, которой он предоставлял течь по воле друзей, не придавая ей значения…».

В ходе основательных исследований авторитетный советский литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум (1886—1959) в 1935 г. выдвинул гипотезу, согласно которой «кружок шестнадцати» сложился на основе оппозиционных настроений старинной родовой аристократии под влиянием религиозных и историософских идей П.Я. Чаадаева. Однако со временем эта гипотеза была отвергнута как несостоятельная и излишне политизированная.

Сегодня историков все более и более интересует иной вопрос: по какой причине подавляющее большинство известных нам участников «кружка шестнадцати» примерно в одно время с М.Ю. Лермонтовым оказались в действующей армии на Кавказе, причем в роковой дуэли из шести ее непосредственных участников четверо являлись членами «кружка», пятый — Мартынов — состоял в дружеских отношениях почти со всеми кружковцами (иногда его даже называют участником общества, что сомнительно) и только шестой, славный Михаил Павлович Глебов (1818—1847), фактически стал случайным свидетелем трагедии.

Необходимо так же отметить, что трое из «кружка шестнадцати», невзирая на свою молодость, всего лишь на два-три года пережили поэта*. В 1847 г. был убит и ротмистр лейб-гвардии конного полка, адъютант кавказского наместника М.П. Глебов.

* Н.А. Жерве в 1841 г. умер от боевых ран; А.Н. Долгорукий в 1842 г. погиб на дуэли; Д.П. Фредерикса в 1844 г. настигла пуля дагестанских горцев.

Причины столь близких отношений кружковцев в последние годы жизни поэта официальное литературоведение объясняет так.

1. Согласно тому же Эйхенбауму, «кружок шестнадцати» был раскрыт жандармерией, и чтобы не раздувать скандал, большинство его членов негласно выпроводили на Кавказ, скорее всего весьма настойчиво «посоветовали» им добровольно выехать к местам боевых действий. Ссылка Лермонтова была вызвана именно этим, а дуэль с Барантом стала лишь прикрытием истинной причины наказания. Более того, можно предположить, что именно какие-то дела или слова поэта в «кружке шестнадцати» стали причиной столь яростно негативного отношения к нему императора.
В развитие этой версии поклонники теории заговора полагают, что члены кружка сочли Лермонтова предателем, сдавшим их организацию жандармам, в связи с чем задумали покарать его смертью. Убийство поэта готовилось год и было осуществлено руками недалекого Мартынова.

2. Тот же Эйхенбаум высказал еще одну гипотезу: члены «кружка шестнадцати» добровольно покинули столицу и отправились на Кавказ в знак протеста против установленного императором режима.

В любом случае необходимо сделать важнейшую оговорку, ставящую под сомнение обе версии: из всего «кружка» только шесть точных и трое предположительных его членов отправились на Кавказ. Их имена — М.Ю. Лермонтов, А.А. Столыпин (Монго), Д.П. Фредерикс, А.Н. и С.В. Долгорукие, Н.А. Жерве, Г.Г. Гагарин, А.И. Васильчиков, С.В. Трубецкой. Двое «кружковцев» — А.П. Шувалов и К.В. Браницкий получили назначения адъютантами светлейшего князя И.Ф. Паскевича и отправились в Варшаву, а И.С. Гагарин покинул Россию и выехал в Париж. Ф.И. Паскевича, само собой разумеется, никто не тронул, хотя позднее, с 1845 г. он и служил на Кавказе.
Любопытно то, что с осени 1839 г. и до последней минуты жизни М.Ю. Лермонтов фактически ни на день не расставался с членами «кружка шестнадцати». Он общался с ними в Петербурге, воевал в одной части на Кавказе, был в отпуске в столице, затем возвращался через Москву к войскам, даже в Пятигорске (вопреки распоряжению петербургского начальства) оказался опять же вместе с ними.

Другими словами, вполне правомерна точка зрения, утверждающая, что то, что мы привыкли называть дуэлью Лермонтова и Мартынова, на самом деле было убийством Михаила Юрьевича, совершенным в присутствии и с молчаливого согласия самых близких ему в последние три года жизни людей, которые считали, что он заслужил такую смерть! Более того, доподлинно установлено — секунданты способствовали гибели поэта: когда Лермонтов сказал о своем нежелании стрелять в Мартынова, секунданты от последнего это скрыли, он узнал обо всем уже только в ходе следствия!

Эти факты позволили особо непримиримым сторонникам гипотезы заговора против русского гения выдвинуть собственную, весьма экстравагантную версию: костяк «кружка шестнадцати» изначально был сформирован из «мальчиков» барона Геккерена*, который и поставил перед ними задачу уничтожить пришедшее на смену А.С. Пушкину новое солнце русской поэзии. Что они в конечном итоге с успехом и выполнили.

* В светских кругах «шайкой Геккерена» называли, в частности, П.А. Валуева, И.С. Гагарина, П.В. Долгорукова, Столыпиных (в частности, брата Столыпина-Монго — Николая Столапина), Трубецких, Шуваловых.

4

Но вернемся к событиям февраля 1840 г.

Сразу же после дуэли с Барантом Михаил Юрьевич отправился на квартиру к издателю «Отечественных записок» Андрею Александровичу Краевскому (1810—1889) — и по той причине, что квартира его была по пути, и по той, что отвез ему для публикации рукопись романа «Герой нашего времени». У Краевского поэт переоделся, ему оказали медицинскую помощь. Отметим, что, несмотря на то, что было воскресенье, Краевский в тот же день передал рукопись романа цензору, одобрение было получено на следующий день, и книга вышла из печати еще в те дни, когда Михаил Юрьевич находился под арестом.

Согласно правилам чести, Лермонтов и Столыпин обязаны были немедля явиться к своему полковому начальству и доложить о дуэли. Это сделано не было.
Эрнест Барант же поспешил к Терезе фон Бахерахт, где, в частности, не преминул покрасоваться, рассказав, как сражался за ее честь. Этим сказано все! Опытная красотка быстро раскрутила молодого волокиту на откровения, выяснила все подробности случившегося и помчалась по городу со свежей сплетней.

Гроза собиралась сравнительно долго. Только в начале марта слухи о дуэли дошли до непосредственного начальника М.Ю. Лермонтова — командира лейб-гвардии гусарского полка генерал-майора Николая Федоровича Плаутина (1794—1866). Он немедля затребовал подчиненного к себе и предложил дать объяснения. Лермонтов изворачиваться не стал, а длительное молчание свое объяснил тем, что дуэль никаких последствий не имела.

10 марта 1840 г. Михаил Юрьевич был арестован и сопровожден на гауптвахту, где пробыл до 13 апреля. Назначили дело «О поручике лейб-гвардии гусарского полка Лермонтове, преданном военному суду за произведенную им с французским подданным Барантом дуэль и необъявление о том в свое время начальству».

Следом, по собственному заявлению, был арестован и А.А. Столыпин (Монго). Биографы поэта отмечают, что с этого времени между друзьями наблюдается значительное охлаждение отношений. И хотя Столыпин (Монго) в 1841 г. вновь оказался секундантом в дуэли Лермонтова, но тогда он уже не скрывал, что симпатии его полностью находились на стороне Мартынова. Даже после гибели поэта Монго продолжил поддерживать дружеские отношения с Мартыновым.

Эта версия находит поддержку далеко не у всех исследователей. Так Е.И. Яковкина* опровергла ее на основании материалов первого биографа поэта — профессора Павла Александровича Висковатого (1842—1905). В частности, она написала: «Но вряд ли поселился бы поэт в одном домике с Монго, если бы не питал к нему … уважения…»** «Он-то (Столыпин-Монго — В.Е.) и вел все хозяйство в “Домике”».

* Елизавета Ивановна Яковкина (1889—1982) — видный исследователь жизни и творчества М.Ю. Лермонтова, директор музея «Домик М.Ю. Лермонтова» в Пятигорске с 1937 по 1951 гг.
** Яковкина Е.И. Последний приют поэта: Домик М.Ю. Лермонтова. Ставрополь: Кн. изд-во, 1970. Далее цитируется по этому изданию.

Яковкина опровергла мнение о причинах ссылки Монго. «У Столыпина “была неприятность по поводу одной дамы, которую он защитил от назойливости некоторых лиц”. Сообщая этот факт, профессор Висковатый не назвал имени “некоторых лиц” по цензурным условиям. Между тем было хорошо известно, что молодую особу преследовал царь.

Монго был секундантом Лермонтова на его дуэли с Барантом. Он в то время находился в отставке. Но после лермонтовской дуэли ему пришлось снова надеть военный мундир. Это наказание за участие в дуэли присудил Столыпину Николай I. Тогда же, в 1840 г., Столыпин уехал на Кавказ, служил там в Нижегородском полку, участвовал в Чеченской экспедиции».

Арест Эрнеста Баранта российским властям был не нужен. Как раз тогда резко обострились отношения между Санкт-Петербургом и Парижем. Именно в марте 1840 г. король Луи-Филипп затеял дело с переносом в Париж с острова Св. Елены праха Наполеона I Бонапарта. Николай I поначалу воспринимал данную акцию чуть ли не как личное оскорбление. Это уже значительно позже по его распоряжению во Францию был отправлен вишневый карельский гранит, из которого сделан знаменитый ныне саркофаг императора в крипте собора Св. Людовика при Доме инвалидов.

Судебное дело относительно сына французского посла в таких условиях грозило разрывом дипломатических отношений. Поэтому Баранту-старшему через графа Нессельроде было передано о нежелательности дальнейшего пребывания его сына в России.

Однако Эрнест Барант не спешил покинуть Россию. Он разъезжал по столичным салонам и жаловался, будто Лермонтов вовсе не стрелял в воздух и что все показания Михаила Юрьевича ложны. Неожиданностью для француза стало обращение к нему графа Александра Владиславовича Браницкого (1819—1864), младшего брата участника «кружка шестнадцати» (отметим — человека штатского, а потому военному суду не подлежавшего), который по просьбе Михаила Юрьевича пригласил Баранта к арестанту на Арсенальную гауптвахту. Отказаться не было никакой возможности. Встреча состоялась 22 марта. Караул не имел права допускать ее, но Лермонтов вышел в коридор якобы «по нужде». Разговор этот был зафиксирован со слов поэта в материалах следственного дела.

— Правда ли, что вы недовольны моим показанием? — спросил Лермонтов.

— Точно, и я не знаю, почему вы говорите, что стреляли на воздух, не целя, — заюлил Барант.

— По двум причинам, — отвечал Михаил Юрьевич. — Во-первых, потому что это правда; во-вторых, потому что я не вижу нужды скрывать вещь, которая не должна быть вам неприятна, а мне может служить в пользу. Если вы недовольны этим моим объяснением, то когда я буду освобожден и когда вы возвратитесь в Россию, я готов буду вторично с вами стреляться, если вы того пожелаете.

Вновь драться Барант не пожелал, а посему был совершенно удовлетворен объяснением поэта. Он при двух свидетелях отказался от своих претензий и уехал.

Нельзя сказать, что положение Лермонтова на гауптвахте было исключительно суровым. Как написал 15 марта 1840 г. посетивший его накануне В.Г. Белинский в Москву В.П. Боткину: Лермонтов, будучи в заключении, «читает Гофмана, переводит Зейдлица и не унывает»*. Все это время поэт работал. Подготовил к изданию свой первый и единственный прижизненный поэтический сборник, написал стихотворения «Воздушный корабль», «Соседка», «Журналист, читатель и писатель», предположительно «Пленный рыцарь».

* Белинский В.Г. Полн. собр. соч. в 13-ти томах. Т. XI. М.: Издательство АН СССР, 1957.
 
Общество в целом было на стороне Михаила Юрьевича. Недаром в том же письме к В.П. Боткину В.Г. Белинский сообщил: «Государь сказал, что если бы Лермонтов подрался с русским, он знал бы, что с ним сделать, но когда с французом, то три четверти вины слагается». Предполагали, что дуэлянты будут прощены либо в связи с Пасхой, либо в честь именин императрицы Александры Федоровны (23 апреля).

Однако повторный вызов, о котором рассказал сам подследственный, значительно осложнил положение поэта. Мать Баранта обратилась с жалобой к командиру гвардейского корпуса, дескать, арестованный Лермонтов призвал ее сына к себе и снова вызывал его на дуэль. Прибавилось новое дело — о побеге из-под ареста и вторичном вызове. Потому первичный суд приговорил Лермонтова к лишению чинов и прав состояния! Затем началась волокита по обжалованию приговора. В итоге все тот же, что и в деле о гибели Пушкина, генерал-аудитор Адам Иванович Ноинский подписал подсказанное ему решение: «…принимая во внимание: а) то, что он, приняв вызов де Баранта, желал тем поддержать честь русского офицера; б) дуэль его не имела вредных последствий; в) выстрелив в сторону, он выказал тем похвальное великодушие, и г) усердную его службу, засвидетельствованную начальством… приговорил: выдержать поручика Лермонтова в крепости на гауптвахте три месяца, а потом перевести в один из армейских полков тем же чином».

13 апреля приговор поступил на конфирмацию (утверждение) царю. Николай I наложил резолюцию: «Поручика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк* тем же чином... В прочем быть по сему». И его же рукой добавлено: «Исполнить сего же дня». Когда военный министр светлейший князь Александр Иванович Чернышев (1786—1857) поинтересовался, а как быть с трехмесячным заключением в крепости, царь ответил, что переводом в Тенгинский полк он желает ограничить наказание Лермонтова.

* Тенгинский полк был учрежден в 1700 г. С 1819 г. он был дислоцирован на Кавказе и стал одним из основных воинских формирований, которое вынесло на себе все тяготы Кавказской войны вплоть до разгрома Шамиля в 1859 г.

Поплатилась Тереза фон Бахерахт, ее вынудили навсегда покинуть Россию.
Отъезду поэта в ссылку предшествовало важное событие.

Барант-младший убыл в Париж 23 марта, однако родители дуэлянта немедля начали хлопотать о его возвращении. Для этого требовалось признание Михаила Юрьевича в том, что на следствии он дал ложные показания о выстреле в сторону. Получить такое признание взялся друг семьи Барантов, шеф жандармов А.Х. Бенкендорф. До сего времени Бенкендорф покровительствовал поэту из уважения к его бабушке Елизавете Алексеевне Арсеньевой (1773—1845), урожденной Столыпиной. В этот раз Лермонтов решил искать поддержку у шефа гвардии, великого князя Михаила Павловича.

В письме к высочайшей особе он, в частности, заявил: «Ваше Императорское Высочество позволите сказать мне со всею откровенностью: я искренно сожалею, что мое показание оскорбило Баранта; я не предполагал этого, не имел этого намерения, но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо, сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю на воздух, что и подтвердит он сам. Чувствуя в полной мере дерзновение мое, я, однако, осмеливаюсь надеяться, что Ваше Императорское Высочество соблаговолите обратить внимание на горестное мое положение и заступлением Вашим восстановить мое доброе имя во мнении Его Императорского Величества и Вашем»*.

Отозвавшись на просьбу брата, император намекнул Бенкендорфу оставить поручика в покое. Граф исполнил волю царя, но поддержку шефа жандармов Михаил Юрьевич потерял навсегда. Это дало повод ряду лермонтоведов утверждать, что ненависть Николая I к опальному поэту всячески подогревалась и раздувалась Бенкендорфом, а ряд аналитических выводов, сделанных императором в письмах по поводу творчества Михаила Юрьевича якобы является пересказом слов хитрого шефа жандармов.

* Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

5

Однако положение ссыльного усугубили иные события. Императрица Александра Федоровна тайно завидовала тому авторитету, который имела в свое время в обществе императрица Елизавета Алексеевна. Особенно ее волновали отношения предшественницы с А.С. Пушкиным. Хотелось Александре Федоровне иметь подобного поэта и при своей особе. Выбор ее пал на Михаила Юрьевича.

С января 1839 г. императрица все чаще начала упоминать о Лермонтове в своих дневниках и в переписке. Кстати, уже давно существует ничем не подтвержденная традиция рассказывать о том, как в маскараде в ночь на 1 января 1840 г. Александра Федоровна, будучи инкогнито, пыталась лично пообщаться с поэтом, но Михаил Юрьевич лишь надерзил императрице, да еще повел себя нетактично, начав ее «преследовать» по залу. Будто именно об этом событии повествует стихотворение «Как часто пестрою толпою окружен…», опубликованное в первой книжке журнала «Отечественные записки» за 1840 г. Лермонтоведы давно опровергли* эту нелепую историю, но она так нравится читателям, что продолжает кочевать из издания в издание.

* См.: Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986

Однако нельзя отрицать и другое. Александра Федоровна была встревожена дуэлью Лермонтова и Баранта, и ее симпатии явно были на стороне поэта. Об этом свидетельствуют и ее дневниковые записи, и записки придворным, даже письмо к сыну Александру Николаевичу. Защитить Михаила Юрьевича от ссылки на Кавказ императрица, тогда уже утратившая последние возможности влиять на мужа, была не в силах. Но она все-таки предприняла попытку вызволить Лермонтова с Кавказа. Правда, этим лишь навлекла на поэта еще более суровую опалу!

Весной 1840 г. Александра Федоровна выехала в Пруссию, к своему смертельно больному отцу королю Фридриху-Вильгельму III (1770—1840). С собою она взяла роман «Герой нашего времени» и по прочтении пришла от него в восторг. В июне на похороны скончавшегося короля в Берлин приехал лично Николай I, глубоко уважавший тестя. В Россию император возвращался морем, а Александра Федоровна еще оставалась в Германии, чтобы пройти лечебный курс в Эмсе. В дорогу она дала мужу роман Лермонтова и очень просила императора непременно с ним познакомиться. Николай пообещал сделать это самым скорым образом.

12 июня 1840 г. в обществе графа А.Х. Бенкендорфа и графа А.Ф. Орлова* царь отплыл на пароходе «Богатырь» в Россию. На борту «Богатыря» и произошли роковые события, окончательно решившие судьбу Михаила Юрьевича Лермонтова — в течение двух дней путешествия царь внимательно прочитал «Героя нашего времени».

* Алексей Федорович Орлов (1787—1862) — российский государственный деятель; герой наполеоновских войн. Был близок императорам Александру I и Николаю I. Графское достоинство получил за выдающуюся роль в подавлении восстания декабристов на Сенатской площади. В 1844 г. после Бенкендорфа стал вторым в истории шефом корпуса жандармов. Всю жизнь Орлов был самым близким другом Николая I, который, умирая, поручил его заботам императора Александра II. Именно Орлов подписал от имени России Парижский мирный договор, завершивший Крымскую войну.

Знаменитое письмо* Николая I к императрице Александре Федоровне от 13—14 (25—26) июня 1840 г. по поводу лермонтовского романа, бесспорно, вошло в классическое наследие русской литературной критики. Впервые в отечественной истории глава государства, один из достойнейших государственников российской монархии дал точную аргументированную характеристику классическому произведению национальной литературы с позиций государственных и общественных интересов, а не индивидуалистических вкусов. Он фактически определил критерии единственно возможного государственного подхода к литературному творчеству вообще и к писателю как к личности в частности. Кстати, именно этими критериями впоследствии (сознательно или интуитивно — мы не знаем) руководствовался и И.В. Сталин.

* С полным текстом письма Николая I можно познакомиться в моей книге «100 великих литературных героев», М.: Вече, 2009.

Император четко поставил вопрос об ответственности, прежде всего о нравственной ответственности писателя перед обществом и государством. Не менее важным, с его точки зрения, является и соотношение данного человеку свыше таланта, даже гения, и того, на что этот талант (гений) употреблен, поскольку выбор здесь целиком во власти человека-творца. С точки зрения Николая I, для общества основополагающим критерием должно быть не то, сколь прекрасным создано данное произведение, сколь совершенны его формы, восхитительны образы и мудры рассуждения, но прежде всего то, какие нравственные цели преследует оно в конечном итоге. Другими словами, царь отверг столь возлюбленный нынешней интеллигенцией посыл Ф.М. Достоевского «красота спасет мир»*, сделав упор на том, что красота красоте рознь: что есть блистательно созданные творения, которые «ожесточают характер», герои которых «производят болезненное действие, потому что в конце концов начинаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям». Исходя из сказанного, император задался вопросом: «Какой же это может дать результат? Презрение и ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле?» Отвечая на всю совокупность вопросов, возникших у него при чтении «Героя нашего времени», Николай I с позиций государственника (отметьте, не литературного критика или в целом озабоченного лишь собственным эгоистичным мнением интеллигента, но именно государственника — защитника интересов государства, управляющего и обязанного сберегать общество!) вынес окончательный приговор тому, как поручик (не писатель, не поэт, а русский офицер, призванный сберегать Отечество — православие, народ и самодержавие) Лермонтов пользует данный ему Богом гений: «жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора».

* Отметим, что сам Федор Михайлович под красотой, скорее всего, подразумевал Бога, в отличие от нынешних интеллигентов, полагающих «красотой» чуть ли не шмотки от Валентина Юдашкина и тому подобное.

Со времени прочтения романа, император окончательно пришел к мнению, что Михаил Юрьевич есть глубоко безнравственный, бесчестный человек. Отныне о возвращении поэта из ссылки и разговора быть не могло, Лермонтова держали бы на Кавказе до последнего издыхания, подобно тому, как усох душой и телом на берегах сурового Понта великий Овидий, презренный римскими императорами за безнравственность!
Первым, кому в России досталось тогда от императора «на орехи», видимо, оказался великий князь Михаил Павлович — за покровительство Лермонтову в его конфликте с Бенкендорфом. Великий князь в меценаты поэту никогда не стремился, а после императорского разноса стал со временем злейшим врагом Михаила Юрьевича. Это ему принадлежит высказывание по поводу «Демона»: «Был у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Только я никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли духа зла, или же дух зла — Лермонтова»*.

* Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

Невозможно удержаться от смеха, когда читаешь возмущения отечественных литературоведов, особенно современных, по поводу частного письма Николая I. Главное в этих преисполненных негодования обличениях: кто он такой, этот Николай I? Как посмел «прапорщик» на престоле с его солдафонскими мозгами иметь мнение о творчестве, не то что порицать создания величайшего национального гения? При этом используются древние (и весьма гнусные) приемы демагогов — выдирают из текста письма удобные для «обличений» клочья и одновременно старательно размахивают (к месту и не к месту) именем трагически погибшего поэта. Наиболее распространенный аргумент обличителей: император сам переспал чуть ли не со всеми фрейлинами двора, ему ли, развратнику, вообще рассуждать о нравственной стороне произведений непревзойденного Лермонтова?!

Отвечая на эти вопросы, прежде всего подчеркну: Николай I заслуженно входит в немногочисленный ряд выдающихся государственников, кто создавал и хранил ту Россию, которую в XX в. мы развалили — вначале в незначительной степени большевики, а окончательно и бесповоротно разодрали страну на националистические ошметки во имя личной наживы нынешние буржуазные демократы и прежде всех обслуживающая их либеральная интеллигенция. Спрашивается, кому как не государственнику, сознающему свою ответственность перед возглавляемым им народом, давать оценку творчеству современного ему писателя с позиций созидательной ценности произведений этого писателя для духовного укрепления российского общества? Тем более что оценка эта была дана в частном письме, дана честно, четко, с разъяснением позиций и со знанием дела.

Еще комичнее выглядят рассуждения критиков о нравственном и безнравственном, если учесть, что в XVIII — первой половине XIX вв. в этих понятиях доминировали прежде всего вера в Бога, верность государю и долг перед Отечеством. Все прочее, в том числе и сексуальная жизнь человека, были вторичны и относились скорее к области бытовой морали. И «Герой нашего времени», и в еще большей степени «Демон» для своей эпохи были произведениями аморальными (о «Маскараде» вообще умолчим), они только подтверждали, что сокрытие Михаилом Юрьевичем от начальства факта дуэли с Барантом случилось не по вине молодого легкомыслия или из-за правомерных опасений офицера за свое будущее, но в первую очередь по причине злостной, глубоко укоренившейся в Лермонтове безнравственности в целом.

И здесь мы подходим к главному, напрямую Николаем I не сказанному, но буквально сквозящему в каждой строке его письма. Помните, В.И. Ленин назвал роман «Анна Каренина» зеркалом русской революции? Он имел в виду, что в романе как нельзя ярче вырисовалась картина всепоглощающего нравственного разложения отечественной аристократии, дворянства и интеллигенции в целом, а это неизбежно вело к единственному исходу — к народной революции. Но виновен ли был в этом лично Лев Толстой? То, что писатель сам был частью этой аристократии и этой интеллигенции и нес в себе все пороки современного ему общества, вовсе не означает, что он не имел права хотя бы косвенно признать неизбежность великой смуты (им же в числе многих прочих спровоцированной). К тому же Лев Толстой создавал свой шедевр уже на завершающем этапе существования императорской России, в преддверии катастрофы.
Но первым романом — зеркалом русской революции — бесспорно следует признать «Героя нашего времени»! Это был роман-предчувствие, роман-сирена о том, что разложение правящей элиты России принимает катастрофический, необратимый характер. При этом Лермонтов неотвратимо был частью этой порочной элиты общества, и требовать от него иного подхода в своих творениях никто не имеет права. Недаром поэт в Предисловии к роману сказал: «…Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека; это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии…» Точно так же и теми же пороками был болен и сам Лермонтов — родное дитя своей общественной среды. Более того, восторг читателей-современников писателя по поводу лермонтовского романа во многом является свидетельством всеохватывающей деградации и морального разложения правящего класса России уже в 1840-х гг.!

Император же, как государственник, неизбежно требовал от творца не творчества, а агиток за нравственность! И это тоже следует понять и не осуждать. Здесь мы опять же приведем пример из истории Древнего Рима — трагедия Октавиана Августа, боровшегося за нравственность аристократии во имя спасения этой же аристократии: борьба эта потерпела сокрушительное поражение, и Рим в конце концов пал, преданный и загубленный собственными аристократами.

Интуитивно Николай I уловил подспудный смысл «Героя нашего времени», но одновременно почувствовал собственное бессилие перед надвигавшейся развязкой, тщетность своих попыток противостоять ей… А потому автор романа стал для императора знаковой фигурой его могущественного бессилия перед грядущим. Вскоре Крымская война подтвердила правоту Лермонтова.

Уже после гибели поэта мнение Николая I о «Герое нашего времени» и Лермонтове поддержала его старшая сестра, герцогиня Веймарская Мария Павловна*, блистательная покровительница великого Гете. В частности она написала императрице-ятровке:

* Мария Павловна (1786—1859) — дочь Павла I и Марии Федоровны-старшей, супруга великого герцога Карла Фридриха Саксен-Веймар-Эйзенахского; знаменитая меценатка и покровительница Гете в последние годы его жизни.

«Его роман отмечен талантом и даже мастерством, но если и не требовать от произведений подобного жанра, чтобы они были трактатом о нравственности, все-таки желательно найти в них направление мыслей или намерений, которое способно привести читателя к известным выводам. В сочинении Лермонтова не находишь ничего, кроме стремления и потребности вести трудную игру за властвование, одерживая победу посредством своего рода душевного индифферентизма, который делает невозможной какую-либо привязанность, а в области чувства часто приводит к вероломству. Это — заимствование, сделанное у Мефистофеля Гете, но с тою большой разницей, что в “Фаусте” диавол вводится в игру лишь затем, чтобы помочь самому Фаусту пройти различные фазы своих желаний, и остается второстепенным персонажем, несмотря на отведенную ему большую роль. Лермонтовский же герой, напротив, является главным действующим лицом, и, поскольку средства, употребляемые им, являются его собственными и от него же и исходят, их нельзя одобрить»*.

* Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

Александра Федоровна вынуждена была отступить и признать безнравственность самых популярных тогда произведений писателя — «Героя нашего времени» и «Демона». Но императрица видела и другое: Михаил Юрьевич одновременно был и величайшим духовным поэтом России. Недаром она переписал к себе в Дневник и не раз цитировала уже названную выше «Молитву»:

В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко...

Масштаб лермонтовской духовной поэзии стал понятен после публикации его стихотворений из записной книжки князя Одоевского. Только тогда поэт предстал пред Россией во всей необъятной мощи своего духовного величия. Императрица оказалась права, но слишком поздно пришло подтверждение ее правоты. Темная сторона души поэта, воплощенная словом в образе Григория Александровича Печорина, погубила своего творца.

6

Как же развивались дальнейшие события?
Между 3—5 мая 1840 г. поэт выехал в ссылку. По дороге Лермонтов на месяц задержался в Москве, где 9 мая присутствовал на праздновании именин Николая Васильевича Гоголя. Тогда же он познакомился с Ю.Ф. Самариным, Аксаковыми, князем А.В. Мещерским и др. Любопытно, что в течение этого месяца в Москву подтянулись или проследовали через нее к местам боевых действий все отправившиеся на Кавказ участники «кружка шестнадцати».

10 июня Михаил Юрьевич прибыл в Ставрополь, где располагалась главная квартира командующего войсками Кавказской линии, прославленного героя антинаполеоновских войн и русско-турецкой войны 1828—1829 гг. генерала-адъютанта Павла Xристофоровича Граббе (1789—1875). Год назад, в 1839 г., началась война против имама Шамиля (1797—1871), в связи с чем под началом Граббе был сформирован особый отряд из войск, расположенных в Северном Дагестане и в Чечне — он получил название Чеченский отряд. Во главе его поставили генерал-лейтенанта Аполлона Васильевича Галафеева (1793—1853). Сразу по прибытии Михаил Юрьевич Лермонтов был назначен адъютантом Чеченского отряда. В 1840 г. он принял участие в двух больших походах: с 6 по 14 июля в Малую Чечню и с 27 сентября по 18 октября — в Большую Чечню.

Во время первого похода 11 июля 1840 г. на опушке Гехинского леса произошло знаменитое сражение при Валерике — «речке смерти». Во время боя Лермонтов обязан был наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об ее успехах. Это было очень опасное поручение, поскольку наблюдатель постоянно находился в зоне обстрела неприятеля. В своем докладе начальству Галафеев отметил, что Лермонтов, «несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

За свои действия в сражении при Валерике Михаил Юрьевич был представлен к ордену Святого Равноапостольного князя Владимира 4-й степени, который очень высоко ценился в российских войсках, выше шел только орден Святого Георгия. Однако в столице ссыльному в награде было отказано.

Как известно, под впечатлением от этого сражения поэт создал чудесную поэму-стихотворение «Валерик», посвященную его возлюбленной в прошлом Варваре Александровне Лопухиной (в замужестве Бахметьевой) (1815—1851):

Я к вам пишу случайно; право
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право.
И что скажу вам? — ничего
Что помню вас? — но, Боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, все равно.

По окончании экспедиции Лермонтов был отправлен в Пятигорск — отдохнуть и подлечиться. Там, заехав в Кисловодск, он познакомился с женою французского консула в Одессе Аделью Омер-де-Гелль (1817—1871), писательницей, поэтессой и путешественницей. Случился легкий флирт, имевший любопытное продолжение.
Сразу после возвращения в действующую армию Лермонтов принял участие в экспедиции генерала Галафеева в Большую Чечню. В этот раз он командовал небольшим отрядом охотников, который прозвали Лермонтовским отрядом. «Эта команда головорезов, рыская впереди главной колонны войск, открывала присутствие неприятеля; как снег на голову, сваливалась на аулы чеченцев и, действуя исключительно холодным оружием, не давала никому пощады…»* Как подчеркивали очевидцы, Лермонтов «даже в походах … никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появляясь там, где ей вздумается, в поисках самых опасных мест».

* Ракович Д.В. Тенгинский полк на Кавказе. Тифлис, 1900.

По окончании этой экспедиции Михаил Юрьевич был представлен к награде золотою саблею с надписью: «За храбрость». В ней поэту тоже было отказано, правда, об этом он уже не узнал, поскольку окончательный отказ был дан 30 июня 1841 года.
18 октября непосредственное командование Чеченским отрядом принял на себя генерал-адъютант П.Х. Граббе, и уже в конце октября Лермонтов, получив отпуск, тайно выехал в Крым — в Мисхор, чтобы провести время в обществе Омер-де-Гелль. От командования эта история была скрыта.

Конец 1840 г. Михаил Юрьевич встретил в Ставрополе, где той зимою собрался весь цвет армейской молодежи на Кавказе. Так начался последний год земной жизни поэта.

7

В середине января 1841 г. Лермонтов с великим трудом вновь получил отпуск — по ходатайству бабушки, которая уверяла императора, что тяжко больна и хотела бы проститься с внуком. Поэт же надеялся добиться в Петербурге отставки и покончить с армейскими делами.

Приезд Михаила Юрьевича в столицу сразу начался с большого скандала. На другой же день по прибытии — 9 февраля — его пригласили на вечернюю часть масленичного бала к графине Александре Кирилловне Воронцовой-Дашковой (урожденной Нарышкиной) (1818—1856). Фактически это были просто танцы, на которые собралось около 600 человек. Великой неожиданностью для всех стал приезд на вечернюю часть императрицы — Александра Федоровна уже давно никуда не выезжала по причине дурного самочувствия. Но самым ошеломляющим было то, что сопровождал супругу лично Николай I.

«Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал», — написал о случившемся Лермонтов. Император сразу же заметил ссыльного поручика, возмутился его присутствием и высказался по этому поводу бедняге Михаилу Павловичу, который в свою очередь уже на дух не переносил Михаила Юрьевича. Для обоих Романовых «развратник» на великосветском балу оказался все равно что красная тряпка для быка: император то и дело бросал яростный взор на опростоволосившегося офицера, а тот делал хорошую мину при плохой игре. Биографы все время пытаются представить дело так, будто ссыльный не имел права явиться пред очи монарха. И это тоже имело значение, но главное — Лермонтов был автором «Героя нашего времени» и «Демона»!

Недоброжелатели, в первую очередь Бенкендорф, немедля стали нашептывать Николаю I, что Лермонтов неисправим. И император согласился, однако из уважения к старушке Арсеньевой и к героям Кавказа высылать поэта прочь не стал. Лермонтов провел в Петербурге три месяца! Как записала позднее поэтесса графиня Евдокия Петровна Ростопчина (урожденная Сушкова) (1811—1858): «Три месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять в этой дружественной обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости»*.

* Ростопчина Е.П. Из письма к Александру Дюма, 27 августа — 10 сентября 1858 г. // М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

Все радости закончились, когда 13 апреля поручика Лермонтова вызвал к себе дежурный генерал Главного штаба Петр Андреевич Клейнмихель (1793—1869) и приказал в 48 часов покинуть столицу! Михаил Юрьевич был потрясен, поскольку пребывал в надежде выйти в отставку. С этого времени поэта не оставляла мысль, что живым обратно в Петербург он более не вернется. С бабушкой Лермонтов так и не простился — старушка не смогла приехать в столицу из деревни по причине зимне-весеннего бездорожья.

Прощаясь, князь Владимир Федорович Одоевский, автор знаменитого «Городка в табакерке», дал Лермонтову большую записную книгу с дарственной надписью: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил ее сами всю исписанную. Князь В. Одоевский, 1841, Апреля 13-е, СПБург.». Книгу Одоевскому вернули 30 декабря 1843 г. другие люди, она была полна бессмертных шедевров русской поэзии, в том числе и духовной: «Выхожу один я на дорогу…», «Пророк», «Спор», «Сон», «Утес», «Они любили друг друга…», «Тамара», «Свиданье», «Дубовый листок оторвался…», «Нет, не тебя так пылко я люблю…», «Морская царевна»…

Существует предание, будто накануне отъезда Михаил Юрьевич посетил ту самую Александру Филипповну Кирхгоф, которая нагадала Пушкину гибель на 37-ом году жизни от руки белого человека. Лермонтов якобы хотел узнать: дадут ли ему отставку? Кирхгоф ответила, что скоро его ожидает иная отставка, после которой он уже ничего желать не будет и в Петербург не вернется.

14 апреля 1841 Михаил Юрьевич Лермонтов выехал на Кавказ. Позднее, 30 июня 1841 г., в связи с отказом в награде вослед ссыльному было направлено распоряжение императора «... дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».

8

Прежде всего возникает вопрос: как М.Ю. Лермонтов оказался в Пятигорске? Ведь ему и Столыпину (Монго) — они возвращались вместе — было строго предписано прямым ходом явиться в полк — в Ставрополь, а оттуда в Темир-Хан-Шуру*. Об этом не раз говорил знакомым и написал бабушке сам поэт.

* Ныне печально известный город Буйнакск. С 1834 г. укрепление Темир-Хан-Шуры было назначено местопребыванием командующего войсками в Северном Дагестане.

Фактически Лермонтов и Столыпин (Монго) дезертировали. Как это произошло, впоследствии описал очевидец, ремонтер Борисоглебского уланского полка Петр Иванович Магденко (1817 или 1818 — после 1875), который лично подал им идею прогуляться в Пятигорск и даже подвез в своей коляске.
«На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: “Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен); поедем в Пятигорск”. Столыпин отвечал, что это невозможно. “Почему, — быстро спросил Лермонтов, — там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нечего, ничто нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск”. С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо заметить, что Пятигорск отстоял от Георгиевского на расстоянии сорока верст, по тогдашнему — один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им — в другую.
Столыпин сидел, задумавшись. “Ну, что, — спросил я его, — решаетесь, капитан?” — “Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон, — говорил он, указывая на стол, — наша подорожная, а там инструкция — посмотрите”. Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился, и, признаться, очень о том сожалею.
Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнес повелительным тоном: “Столыпин, едем в Пятигорск! — С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: — Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом — едем в отряд; если решеткой — едем в Пятигорск. Согласен?”

Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решеткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: “В Пятигорск, в Пятигорск! Позвать людей, нам уже запрягли!” Люди, два дюжих татарина, узнав, в чем дело, упали перед господами и благодарили их, выражая непритворную радость. “Верно, — думал я, — нелегка пришлась бы им жизнь в отряде”.

Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом, как снег, белье и халатах. Лермонтов был в шелковом, темно-зеленом с узорами халате, опоясанный толстым снурком с золотыми желудями на концах. Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину: “Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найтаки, чтоб послали за ним”.

Именем этим Лермонтов приятельски называл старинного своего хорошего знакомого, а потом скоро противника, которому рок судил убить надежу русскую на поединке»*.

* Магденко П.И. Воспоминания о Лермонтове // М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989. Обратите внимание: некоторые особо рьяные поклонники поэта категорически отрицают факт такого события, считают его клеветой завистников — В.Е..

Итак, 23 мая 1841 г. поэт самовольно прибыл в Пятигорск и добился разрешения задержаться для лечения на минеральных водах. П.А. Висковатый записал: «Тотчас по приезде Лермонтов стал изыскивать средства получить разрешение остаться в Пятигорске. Он обратился к услужливому и “на все руки ловкому” Найтаки, и тот привел к нему писаря из Пятигорского комендантского управления Карпова, который заведывал полицейскою частью (в управлении тогда сосредоточивались полицейские дела) и списками вновь прибывающих в Пятигорск путешественников и больных… Он составил рапорт на имя пятигорского коменданта, в котором Лермонтов сказывался больным. Комендант Ильяшенков распорядился об освидетельствовании Михаила Юрьевича в комиссии врачей при Пятигорском госпитале. “Я уже раньше, — рассказывал нам г. Карпов, — обделал дельце с главным нашим лекарем, титулярным советником Барклай-де-Толли”. Лермонтов и Столыпин были признаны больными и подлежащими лечению минеральными ваннами».

На попытки все-таки отправить поручика в полк или в другой госпиталь, Михаил Юрьевич представил справку следующего содержания:

«Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев сын Лермонтов, одержим золотухою и цынготным худосочием, сопровождаемых припухлостью и болью десен, также изъязвлением языка и ломотою ног, от каких болезней г. Лермонтов, приступив к лечению минеральными водами, принял более двадцати горячих серных ванн, но для облегчения страданий необходимо поручику Лермонтову продолжать пользование минеральными водами в течение целого лета 1841 года: остановленное употребление вод и следование в путь может навлечь самые пагубные следствия для его здоровья.
В удостоверение чего подписью и приложением герба моей печати свидетельствую, гор. Пятигорск, июня 15-го 1841 года.
Пятигорского военного госпиталя ординатор, лекарь, титулярный советник Барклай-де-Толли».

Начальству пришлось смириться.

Первоначально Лермонтов и Столыпин сняли домик в Пятигорске, у Верзилиных. В начале июля, оставив за собой жилье в Пятигорске, поэт одновременно снял себе домик в Железноводске и с этого времени жил то там, то там.
В Пятигорске Лермонтов нашел общество прежних знакомых, в их числе старинного своего приятеля по Школе юнкеров Николая Соломоновича Мартынова (1816—1876), с семьею которого он уже много лет дружил.

Компания молодых офицеров, в том числе Лермонтов и Мартынов, часто собиралась в доме генеральши Марии Ивановны Верзилиной. Об этой семье следует сказать особо. Генерал-майор Петр Семенович Верзилин (1793—1848) — соратник Ермолова, в течение семи лет был наказным атаманом Кавказского линейного войска, но в 1839 г. его направили в Варшаву, под начало Паскевича. Семья генерала осталась в Пятигорске. Верзилин вторым браком был женат на Марии Ивановне (1798—1848), урожденной Вишневецкой, в первом браке Клингенберг. У каждого из супругов имелись дочери от первого брака: Аграфена Петровна (в замужестве Дикая) (1822—1901) — у Петра Семеновича и Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей) (1815—1891) — у Марии Ивановны. У Верзилиных была также общая дочь Надежда Петровна (в замужестве тоже Шан-Гирей, сестры были замужем за родными братьями — троюродными братьями Лермонтова) (1826—1863). Лермонтов с Верзилиными был знаком давно, еще со времен первой поездки с бабушкой на воды. В 10-летнем возрасте он влюбился в Эмилию Клингенберг, которая в 1840-х гг. называлась в обществе не иначе, как «Розой Кавказа».

Старшие девицы были на выданье, Эмилия даже пересидела в девках (по причинам непристойного поведения), а потому в доме Верзилиных часто устраивались вечеринки для молодых офицеров. С 1841 г. в них стала принимать участие и шестнадцатилетняя Надежда, у которой сразу нашлось много ухажеров.

Михаил Юрьевич и Мартынов ухаживали за Эмилией Александровной. Она-то и описала ссору, свидетельницей которой стала: «Лермонтов жил больше в Железноводске, но часто приезжал в Пятигорск. По воскресеньям бывали собрания в ресторации, и вот именно 13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин и порешили не ехать в собранье, а провести вечер дома, находя это и приятнее, и веселее. Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что и в этот вечер он продолжал свои поддразнивания... Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л.С. Пушкин*, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык ; qui mieux mieux**. Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно... Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его montagnard au grand poignard***. (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал.) Надо же было так случиться, что когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: “Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах”, — и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: язык мой враг мой, М.Ю. отвечал спокойно: “Се n’est rien; demain nous serons bons amis”****. Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора. На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. После уж рассказывали мне, что, когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: “Что ж, на дуэль что ли вызовешь меня за это?” Мартынов ответил решительно: “Да”, — и тут же назначили день. Все старания товарищей к их примирению оказались напрасными. Действительно, Лермонтов надоедал Мартынову своими насмешками; у него был альбом, где Мартынов изображен был во всех видах и позах»*****.

* Лев Сергеевич Пушкин (1805—1852) — младший брат поэта, приятель М.Ю. Лермонтова. Участник походов Чеченского отряда в 1840 г. Накануне гибели М.Ю. Лермонтова был произведен в майоры.
** Взапуски (фр.).
*** Горец с большим кинжалом (фр.).
**** Это ничего; завтра мы будем добрыми друзьями (фр.)
***** Щеголев П.Е. Лермонтов. Воспоминания, письма, дневники. М.: Аграф, 1999.

9

Причины дуэли со слов участников видятся столь мелкими, что мало кто верит в честность свидетелей. Ныне существует несколько версий причин трагедии, но ни одна из них не может быть признана доказанной стопроцентно.

1. Мартынов на следствии показал: «С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет... На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец». На эту же причину указали и большинство свидетелей.
Действительно, у Лермонтова был такой порок — оказавшись в обществе, он непременно должен был найти «жертву», над которой всячески подтрунивал и подшучивал, попросту говоря — издевался. «Жертвы» периодически менялись. Отметим, что часто шутки поэта были далеко не безобидными. Как это свойственно людям с подобными склонностями, сам поэт схожих издевок над собой не переносил — бесился и никогда не забывал.

Летом 1841 г. поэт выбрал себе в «жертвы» Николая Мартынова, о чем ярко рассказала в приведенном выше отрывке Э.А. Клингенберг.

Мартынов первое время пытался отшучиваться*, но где ему было соперничать с гениальным поэтом! В дальнейшем бедняга уже не столь добродушно реагировал на лермонтовские остроты и карикатуры. Издевки под видом дружеского подтрунивания продолжались, пока Мартынов не сорвался и вызвал Лермонтова на дуэль.

* Уже в XX в. на странице книги лермонтовского времени ученые обнаружили анонимную, написанную от руки печатными буквами, глумливую эпиграмму на Лермонтова. Отнесли ее ориентировочно к 1841 г. Рядом с эпиграммой рукою Лермонтова карандашом написаны два слова: «Подлец Мартышка»!

Целый ряд дотошных исследователей не верят в данную версию и считают ее ложной, — слишком многое говорит в пользу того, что большинство показаний на следствии давалось с целью облегчить вину участников дуэли и свалить ее на погибшего.

2. Один из секундантов — Глебов — на следствии заявил: «Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова на счет Мартынова, который, как говорил мне, предупреждал несколько раз Лермонтова...». Но позднее Глебов сообщал, что дуэль произошла по причине оскорбления Михаилом Юрьевичем сестры Мартынова Натальи Соломоновны* (1819 — ?). Сам Мартынов с 1850-х гг. тоже стал придерживаться именно этой версии, вторили Николаю Соломоновичу и близкие к его семье люди.

* В замужестве де ла Турдонне.

Действительно, согласно некоторым источникам, в 1837 г. Лермонтов неудачно сватался к Наталье Соломоновне — ему отказали, но дружеские отношения при этом нарушены не были*. Поскольку случилась сия история в Пятигорске, где Мартыновы как раз проводили лето, а поэт направлялся в отряд, в котором тогда служил Николай Соломонович, его мать и сестры передали с Михаилом Юрьевичем письма для сына и брата. Пакет с письмами пропал, по крайней мере, так заявил Лермонтов — будто по пути его обворовали. Имеются сторонние свидетельства, что в расположение поэт приехал тогда вообще без каких-либо вещей. Но мать Мартынова, Елизавета Михайловна (1783—1851), написала сыну, что Михаил Юрьевич скорее всего сам вскрыл письма, чтобы выяснить причины отказа ему в руке Натальи. Дело в том, что помимо писем, в пакет вложили 300 рублей, но ни Лермонтову, ни самому Мартынову об этом не сообщили. Приехав в отряд, Михаил Юрьевич отдал Мартынову 300 рублей и рассказал о воровстве и пропаже пакета с письмами. Впрочем, все это случилось (если случилось) в 1837 г., и никто особых обид не питал, хотя Елизавета Михайловна и заявляла, что Лермонтов ей неприятен. Зато сестры Мартынова Наталья и Юлия** с удовольствием бывали в обществе поэта и всегда принимали его.

* См.: Лермонтовская энциклопедия. АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). М.: Сов. Энцикл., 1981.
** Юлия Соломоновна Мартынова (в замужестве Гагарина) (1821 — ?).

Нельзя не упомянуть и о том, что в старости Мартынов рассказал своему приятелю доктору Пирожкову именно историю с распечатанным письмом как главную причину дуэли. Ведущие лермонтоведы объявили это заявление лживым.

Имеется также ничем не подтвержденная версия, будто накануне дуэли Лермонтов нарисовал гадкую карикатуру на сестру Мартынова.

3. После гибели Лермонтова по Пятигорску распространился слух, будто дуэлянты соперничали из-за женщины: либо из-за Э.А. Клингенберг, либо из-за Н.П. Верзилиной. Специалисты давно опровергли эту сплетню.

4. Совсем романтичные версии современников, поддержанные некоторыми литературоведами: будто Мартынов прочитал «Героя нашего времени» и узнал себя в Грушницком из «Княжны Мери»; иная вариация — Мартынов узнал свою сестру Наталью либо в образе княжны Мери, либо в образе Веры. Он был возмущен таким «глумлением» и решил отомстить.

5. Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль и убил его не по своей воле, а выполняя волю высокопоставленных недоброжелателей поэта. Якобы указание покончить с Михаилом Юрьевичем он получил из пятигорского салона генеральши Мерлини. Первым такое предположение выдвинул в конце XIX в. военный историк и один из первых биографов поэта Петр Кузьмич Мартьянов (1827—1899)*. Эти предположения весьма сомнительны.

Генерал Станислав Демьянович Мерлини (Мерлиний) (1775—1833), поляк по происхождению, служил в русской армии с 1798 г., участвовал в антинаполеоновских войнах, с 1810 г. командовал различными воинскими подразделениями на Кавказе. В 1827 г. вышел в отставку и поселился в Пятигорске, где благополучно и скончался. Лермонтов его вообще не знал. Вдова генерала Екатерина Ивановна Мерлини (обычно ее называли Мерлина) (1793—1858) была женщиной неординарной, примечательной. Достаточно уже того, что она и ее супруг стали прототипами семьи капитана Миронова в пушкинской «Капитанской дочке».

Особую известность получила Екатерина Ивановна, когда героически участвовала в обороне Кисловодска во время черкесского набега 24 сентября 1836 г. По тревоге она первой явилась в крепость верхом по-казачьи, с шашкой и нагайкой, и организовала оборону артиллерией так, что горцы бежали прежде, чем подошли помощь казаков. За этот подвиг Николай I наградил генеральшу Мерлини бриллиантовыми браслетами и фермуаром с георгиевскими крестами. У Мерлини были богатые имения в Кисловодске и Пятигорске. Салон генеральши являлся центром светской жизни на Водах.

* См.: Мартьянов П.К. Последние дни жизни М.Ю. Лермонтова. М.: Гелиос АРВ, 2008.

Предполагают, что Екатерина Ивановна состояла на службе в III Отделении.
Мартьянов выдвинул версию, будто генеральша отчего-то возненавидела Лермонтова, и при ее салоне сложился целый кружок «мерлинистов», составивших заговор с целью убить Михаила Юрьевича. Один из вариантов этой версии: Мерлини получила приказ на ликвидацию поэта от самого Бенкендорфа или даже Николая I. Зачем первым людям государства сдался Лермонтов, объяснить никто не может.

Как бы там ни было, но один из наиболее авторитетных в широкой публике лермонтоведов второй половины XX столетия Ираклий Луарсабович Андронников (1908—1990) утверждал, что последняя дуэль Лермонтова — результат политического заговора, инспирированного царем, при участии Бенкендорфа, жандармского полковника Кушинникова и пятигорской генеральши Мерлини — тайного агента III Отделения. Эта точка зрения неоднократно опровергалась уже в наше время.
Диссонансом версии Андроникова звучат слова профессора Дерптского университета П.А. Висковатого о том, что Лермонтов в свой последний приезд в Пятигорск быстро довел ситуацию до состояния, когда «некоторые из влиятельных личностей из приезжающего в Пятигорск общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит ядовитую гадину. (Выражение, которым клеймили поэта многие)»*.

* Висковатый П.А. Михаил Юрьевич Лермонтов. М.: Захаров, 2004. Далее цитируется по этому изданию.

Доподлинно известно, что в 1841 г. кто-то действительно очень хотел втянуть Михаила Юрьевича в дуэль. Кто эти люди? История о том умалчивает. Но сохранились точные свидетельства нескольких современников, что первоначально на дуэль с поэтом подстрекали прапорщика Семена Дмитриевича Лисаневича (1822—1877), которого Лермонтов не раз высмеивал в обществе. Как записал со слов очевидцев П.А. Висковатый: «К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль — проучить. “Что вы, — возражал Лисаневич, — чтобы у меня поднялась рука на такого человека!”»*. Некоторые историки предполагают, будто подстрекательством занималась шестнадцатилетняя Н.П. Верзилина, за которой ухаживал Лисаневич и предположительно ухаживал Н.С. Мартынов.

6. В советское время, начиная с 1920-х гг., лермонтоведы начали разрабатывать версию, будто устранить поэта решил сам император. Якобы именно с этой целью по его поручению в апреле 1841 г. Бенкендорф командировал на Кавказ жандармского подполковника Александра Николаевича Кушинникова (1799—1860).

Другой вариант этой версии: царь повелел организовать убийство поэта военному министру А.И. Чернышеву, который поручил эту операцию начальнику штаба войск на Кавказской линии и в Черномории полковнику Александру Семеновичу Траскину (1803—1855). Предполагают, что именно с целью убийства Лермонтова Траскин разрешил Михаилу Юрьевичу подлечиться в Пятигорске, а не проследовать прямиком к месту назначения.

Сплетни о косвенном участии императора и его ближнего окружения в убийстве Лермонтова начали распространяться еще в XIX в., сразу же после гибели поэта. Сохранилась запись из беседы П.А. Вяземского с А.Н. Голицыным 4 августа 1841 г. в Царском Селе: «По случаю дуэли Лермонтова князь Алек. Ник. Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит, и не совсем правильно, по крайней мере, так в городе говорили и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке»*.

* Герштейн Э.Г. Отклики современников на смерть Лермонтова. По неопубликованным материалам архивов Елагиных, Булгаковых, Каткова и Самариных. // М.Ю. Лермонтов: Статьи и материалы. М.: Гос. соц.-эконом. изд-во «Соцэкгиз», 1939.

Смысл этой цитаты можно понять из записи А.С. Пушкина в «Замечаниях о бунте» (Пугачева) 1834 г.: «Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775) и сказала: «Как он хорош! настоящая куколка». Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина» — В.Е.

Исследователи обычно подчеркивают, что версия об организации убийства поэта ближним окружением императора исходит из самого окружения Николая I, поскольку трудно назвать более близкого к нему человека, чем Александр Николаевич Голицын. Доверенное лицо императора, он имел исключительное право входить к Николаю Павловичу без доклада; именно Голицын осуществлял надзор за царскими детьми во время отсутствия в столице родителей. Александр Николаевич занимал должность начальника почтового департамента, где осуществлялась перлюстрация писем, в том числе и корреспонденции III Отделения — как всего ведомства, так и лично Бенкендорфа, в частности.

Так что советские историки имели весьма серьезные основания для подозрений. Правда, они, как и всегда, искали прежде всего политическую подоплеку трагедии.

7. Сегодня все более распространенной становится версия о психическом заболевании Н.С. Мартынова, вызванном его вынужденной отставкой «по семейным обстоятельствам» в феврале 1841 г. Считается, что с этого времени он сильно озлобился на весь мир, тосковал, начал страдать подозрительностью и истеричностью. Лермонтов оказался удобной и своевременной мишенью для умиротворения его расстроенных нервов.

8. Совершенно невероятная, но при этом вполне возможная, а потому имеющая право быть версия. Появилась она относительно недавно. Якобы убедившись в том, что Николай I Лермонтова из армии не отпустит и будет его гнобить-«перевоспитывать» на войне до последнего вздоха, друзья сговорились устроить поэту ложную дуэль, ранить его — опасно, но не смертельно, и предоставить ему таким образом возможность выйти в отставку по ранению. По этой причине противником Михаила Юрьевича стал один из наиболее близких ему людей, к тому же плохо стрелявший. Оттого и целился Мартынов так долго, что должен был непременно ранить поэта серьезно, но «не опасно», дабы его сочли неспособным служить далее. Потому и поднял Лермонтов правую руку вверх, чтобы ранили его именно в нее. Однако далее сам собой случился «несчастный случай». Потому все участники дуэли и были столь потрясены гибелью Михаила Юрьевича и поначалу впали в панику.

Против этой версии выдвигаются очень серьезные аргументы, и главный из них — дуэлянты не пригласили с собой доктора и не взяли транспорт для перевозки раненого.

9. К этой версии примыкает еще одна: Лермонтов сам искал дуэли с Мартыновым и делал все возможное, чтобы не дать последнему возможности пойти на примирение. И происходило это по сугубо психологической причине: в Лермонтова вселился Печорин.
Я, конечно, пишу напрямую. Автор данной концепции современный литературовед и литературный критик Владимир Исаакович Левин в нашумевшей статье в еженедельнике «Литературная Россия» высказался со множеством оговорок и расшаркиваний. «Но вот Лермонтов выпускает свой роман. И тут происходит чрезвычайно интересное явление. В широко известной восточной сказке джинн, заточенный в бутылку, вселяется в освободившего его человека и подчиняет себе его. Нечто подобное произошло и с Лермонтовым: сойдя со страниц романа, Печорин словно начинает воздействовать на поступки и мировосприятие автора.

Предпосылки для такого влияния были. Не следует забывать, что Лермонтов был очень молод, что характер его, как мы видим из воспоминаний современников, был еще недостаточно устойчив и полон противоречий, так как находился, видимо, еще в процессе формирования. В то же время Печорин, человек, умудренный значительно большим жизненным опытом, закаливший свой характер в различных бурях, уже прошедший в своих отношениях с обществом тот этап, на котором пока еще находился Лермонтов, натура в данный момент, пожалуй, более сильная, чем Лермонтов.
Очень существенно также, что герой и автор находятся по своему интеллекту на одном уровне. Лермонтов создал образ человека, в этом плане ничем не уступающего ему самому. Интеллектуальная близость Печорина и Лермонтова такова, что, встреться они в жизни, между ними вполне могли бы возникнуть близкие отношения — в тех пределах, разумеется, в каких допустил бы их Печорин, который, безусловно, был бы в этой дружбе старшим.

Важно и другое. В представлении Лермонтова Печорин вовсе не был “отрицательным героем”, типичным сыном века, зараженным всеми его болезнями и пороками.
Печорин находится в оппозиционном положении по отношению к своему времени, по отношению к тлетворному духу николаевской России. При всей своей силе он бессилен перед временем. Но для Лермонтова важно то, что Печорин, который имеет все возможности (имя, состояние, способности), чтобы сделать карьеру в общественных условиях того времени, не идет на это, сознательно предпочитая общественное прозябание. В этой абсолютной бескомпромиссности Печорина выражен определенный лермонтовский идеал: поэт так же относился к своей карьере в николаевской России, как и его герой.

И наконец, последнее: в характерах героя и автора была очень существенная для обоих общая черта, которая вполне могла послужить своего рода плацдармом для возникновения и роста влияния Печорина на Лермонтова, для развития общности в их характерах: это глубочайший интерес обоих к психологии человека. При том — одинаковом — отношении к русскому обществу 30-х годов, которое отличало и Лермонтова, и Печорина, эта черта приобрела жизненно важное значение для них обоих.

По этой линии вполне могло развиваться влияние героя на автора.

Мы не знаем, когда впервые возникло это влияние: в процессе ли работы Лермонтова над романом или когда “Герой нашего времени” был уже закончен. Но, в сущности, это не имеет значения. Важен самый факт: создание оказывает влияние на создателя!
Вряд ли сам Лермонтов сознавал развивающуюся в его характере близость Печорину. (Эту близость отметил Белинский, посетивший в апреле 1840 года находившегося под арестом поэта.)

…Лермонтов ведет себя с истинно печоринским хладнокровием. Именно Печорин “заставляет” его неподвижно стоять, взведя курок, подняв пистолет дулом вверх, “заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста”.
Мартынов быстрыми шагами идет к барьеру. Сомневаться не приходится — сейчас он будет стрелять.

Ну что ж, Мартынов ясен — и Лермонтов, с презрением глядя на него, поднимает руку, чтоб выстрелить в воздух.

Выстрелить в воздух поэт не успел...»

10. Версия о выполнении «приговора 16». Весь вечер 13 июля «кружковцы» Столыпин (Монго), А.И. Васильчиков и С.А. Трубецкой нашептывали Мартынову о том, какие гадости рассказывает о нем Лермонтов, и о том, что далее терпеть такое глумление нельзя. Особо преуспел в этом деле Васильчиков. Исследователь Александр Борисович Галкин писал: «Расследовавший по горячим следам дело о дуэли П.К. Мартьянов был убежден в причастности князя Васильчикова к гибели поэта: “Недобрая роль выпала в этой интриге на долю князя. Затаив в душе нерасположение к поэту за беспощадное разоблачение его княжеских слабостей, он, как истинный рыцарь иезуитизма, сохраняя к нему по наружности прежние дружеские отношения, взялся руководить интригою в сердце кружка и, надо отдать справедливость, мастерски исполнил порученное ему дело. Он сумел подстрекнуть Мартынова обуздать человека, соперничавшего с ним за обладание красавицей, раздуть вспышку и, несмотря на старания прочих товарищей к примирению, довести соперников до дуэли, уничтожить <выскочку и задиру> и после его смерти прикинуться и числиться одним из его лучших друзей”. “От него самого я и слышал, — говорил В.И. Чиляев: — Мишеля, что бы там ни говорили, а поставить в рамки следует!” Итак, Мартынов, похоже, стал орудием мщения для мстительного Васильчикова, а заодно “козлом отпущения” во время следствия по делу о дуэли»*.

* Галкин А.Б. Военная судьба М.Ю. Лермонтова // Журнал «Армейский сборник», октябрь 2008 г.

И без того болезненно самолюбивый Николай Соломонович был возбужден «кружком шестнадцати» до высшей степени, сорвался и вызвал поэта на дуэль. Далее заговорщикам оставалось только организовать условия, при которых Лермонтов был бы гарантированно убит.

11. Совершенно дикая по своей бессмысленности, но все же существующая версия. Эмилия Клингенберг подмочила свою репутацию, спутавшись с ротмистром Владимиром Ивановичем Барятинским (1817—1875), младшим братом любимца царя, будущего генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского (1815—1879), покорителя Кавказа и пленителя имама Шамиля. Чтобы замять скандал и уберечь свою придворную репутацию А.И. Барятинский якобы взял на содержание семейство Верзилиных, разово выплатив Марии Александровне 50 тыс. рублей. Об этом стало известно Лермонтову, и он был устранен как опасный свидетель, поскольку мог описать историю Барятинских в продолжении «Героя нашего времени».

12. Современная версия. 13 июля 1841 г. исполнилась 15 годовщина со дня казни вождей декабристов. У Верзилиных собралась революционно настроенная молодежь под эгидой членов «кружка шестнадцати». Мартынов оказался там случайно и возмутился поднятому Лермонтовым поминальному тосту. Произошла перепалка, результатом которой стал вызов на дуэль.

Свидетельств этому не сохранилось, поскольку слишком опасная тема была затронута. Потому и следствие постаралось увести дело в бытовую сторону.

13. «Дуэль Лермонтова — замаскированное самоубийство. Самоубийство Вертера — с той же самой психологией “неприятия мира” и только без Шарлотты. По отношению к себе он был, может быть, и прав: он не боялся “исчезнуть”, а хотелось поскорее “мир увидеть новый”. Но он, несомненно, был неправ объективно — забыв свой гений. Сила личности (и отсюда самососредоточенности) слишком ослабила в нем чувство обязанности (своей относительности)»*

* Перцев П.П. Лермонтов — торжественный венок. Слово о поэте. М,: Прогресс, 1999.

10

Первую часть дня 15 июля 1841 г., когда была назначена дуэль, Лермонтов провел довольно весело. Об этом мы узнаем из подробного письма от 5 августа 1841 г. правнучатой сестры поэта Екатерины Григорьевны Быховец (в замужестве Ивановской) (1820—1880). В нем рассказано: «Через четыре дня он (Лермонтов) поехал на Железные; был этот день несколько раз у нас и все меня упрашивал приехать на Железные; это 14 верст отсюда. Я ему обещала и 15-го (июля) мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной (sic) в коляске, а Дмитревский, и Бенкендорф, и Пушкин — брат сочинителя — верхами.

На половине дороги, в колонке мы пили кофе и завтракали. Как приехали на Железные, Лерм<онтов> сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо (заколка для волос — В.Е.). Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась, и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же; уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез (он меня) благодарил, что я приехала, умаливал, чтобы я пошла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами.

В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:

— Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.
Я еще над ним смеялась; так мы и отправились. Это было в пять часов, а (в) 8 пришли сказать, что он убит».

11

«Сохранилось два свидетельства о трагедии, разыгравшейся 15 июля 1841 г. у подножия Машука: официальное донесение коменданта Ильяшенкова командующему войсками на Кавказской линии — генерал-адъютанту Граббе и воспоминания А.И. Васильчикова, которые и послужили профессору Висковатому материалом для описания дуэли в его труде “Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество”»*.

* Яковкина Е.И. Последний приют поэта: Домик М.Ю. Лермонтова. Ставрополь: Кн. изд-во, 1970.

Итак, дуэль М.Ю. Лермонтова с Н.С. Мартыновым состоялась во вторник 15 июля 1841 г. близ Пятигорска, у подножия горы Машук. О том, что тогда произошло, мы имеем весьма смутное представление, поскольку участники событий явно сговорились и давали в основном ложные показания. Причины этого сговора — тоже тайна, навеки сокрытая во мраке истории. Кто-то говорит, что дуэлянты сделали все возможное, чтобы преуменьшить собственную вину. Кто-то утверждает, что оставшимися пятерыми участниками дуэли были предприняты действия к тому, чтобы дружески выгородить Столыпина (Монго) и Трубецкого от более сурового наказания. Сторонники версии заговора само собой разумеется настаивают на том, что «убийцы замели все следы» (о версии подсадного снайпера в кустах поговорим позже).

Вызов на дуэль был сделан Мартыновым во время объяснения с поэтом сразу после выхода из дома Верзилиных вечером 13 июля. Свидетелей ссоры не было, позднее все рассказывали о случившемся со слов Мартынова. На следствии Николай Соломонович показал: «...я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь, предупреждаю, что если он еще раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял несколько раз сряду: что ему тон моей проповеди не нравится; что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет,— и в довершение сказал мне: “Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, следовательно ты никого этим не испугаешь”... Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего секунданта».

Несмотря на то, что ответ поэта полностью соответствует его характеру и манере ведения разговора, многие исследователи полагают, что Мартынов все выдумал, чтобы представить Михаила Юрьевича инициатором дуэли. Ничего не доказывает и тот факт, что секунданты на следствии дружно подтвердили слова Мартынова: хотя формальный вызов сделал он, однако Лермонтов намеренно поставил беднягу в безвыходную ситуацию.

Согласно показаниям Глебова Мартынов, «...не видя конца его насмешкам, объявил Лермонтову, что он заставит его молчать, на что Лермонтов отвечал ему, что вместо угроз ... требовал бы удовлетворения... Формальный вызов сделал Мартынов... я с Васильчиковым употребили все усилия, от нас зависящие, к отклонению этой дуэли; но Мартынов... говорил, что... не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения».

Васильчиков рассказал (как обычно ученые указывают на несостоятельность важнейшей части его показаний): «Формальный вызов был сделан майором Мартыновым; но... когда майор Мартынов при мне подошел к поручику Лермонтову и просил его не повторять насмешек, сей последний отвечал, что он не в праве запретить ему говорить и смеяться, что впрочем, если обижен, то может его вызвать и что он всегда готов к удовлетворению». На все попытки примирить противников Мартынов отвечал, что слова Лермонтова, «которыми он как бы подстрекал его к вызову, не позволяют ему, Мартынову, отклоняться от дуэли».

Лермонтоведы на основании письма начальника штаба А.С. Траскина, который был на тот момент старшим воинским начальником в Пятигорске, к П.Х. Граббе утверждают, что показания Мартынова и секундантов даны по сговору. В первый день начальнику штаба было заявлено иное: «Мартынов сказал ему, что он заставит его замолчать... Лермонтов ответил, что не боится его угроз и готов дать ему удовлетворение, если он считает себя оскорбленным». Эти слова ученые трактуют как угрозу со стороны Мартынова и попытку миролюбиво решить спор со стороны Лермонтова. Хотя, в принципе, это всего лишь пересказ чужих слов сторонним человеком и служить доказательством не может.

Удивляет то, что секундантов было четверо, а в выработке условий дуэли участвовал еще и первый командир Лермонтовского отряда, отчаянный забияка и дуэлянт Руфин Иванович Дорохов (1801—1852)! Некоторые исследователи предполагают, что он был очевидцем дуэли, но в деле вообще не фигурирует. Так же как два неизвестных местных мальчика, которые, по словам дуэлянтов, знали обо всем, но дали слово молчать. Любопытно, что имена Дорохова, Столыпина и Трубецкого как участников дуэли были названы только после их смерти!

В любом случае, если верить Васильчикову и Мартынову, секундантами стали трое членов «кружка шестнадцати» — титулярный советник князь Александр Илларионович Васильчиков, капитан Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго) и штабс-капитан Сергей Васильевич Трубецкой. Четвертый — корнет Михаил Павлович Глебов — был просто общим приятелем. Васильчикова и Глебова нынче называют официальными секундантами, Столыпина и Трубецкого — негласными.

На следствии Глебов назвал себя секундантом Мартынова, Васильчиков — секундантом Лермонтова. О присутствии на месте дуэли Столыпина и Трубецкого от комиссии скрыли, поскольку оба являлись ссыльными и находились в немилости у Николая I. На самом деле кто чьим секундантом был, выяснить не удалось по сей день, а гадать по такому мелкому вопросу не стоит.

Такая же путаница произошла во время следствия, когда начали выяснять, кто с кем, как и когда приехал к месту дуэли. Из сохранившейся в архивах Мартынова записке от секундантов известно, что Глебов и Васильчиков приехали в беговых дрожках, принадлежавших Мартынову! Сразу возникает вопрос: почему впоследствии на них нельзя было привезти раненого или убитого Лермонтова? Или зачем надо было рассказывать о каких-то дрожках на следствии, если их не было? Вопросов много и все они теперь не разрешимы.

Дуэль произошла примерно в 7 часов вечера на небольшой поляне у дороги, ведущей из Пятигорска в Николаевскую колонию вдоль северо-западного склона горы Машук, в 4 верстах от города. По признанным официальными показаниям Мартынова: «Был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли каждый из нас имел право стрелять когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру...». Сохранились черновики показаний того же Мартынова, где говорится: «Условия дуэли были: 1-е. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно... 2-е. Осечки должны были считаться за выстрелы. 3-е. После первого промаха... противник имел право вызвать выстрелившего на барьер. 4-е. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено...». Использованы были дальнобойные крупнокалиберные дуэльные пистолеты Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом, принадлежавшие А.А. Столыпину.

По предположениям лермонтоведов, все участники дуэли, за исключением Мартынова, всерьез ее не воспринимали, а потому Р.И. Дорохов, участвовавший в выработке условий дуэли, предложил самые жесткий вариант из всех возможных. Кто-то считает, что этим Дорохов хотел остудить пыл драчунов, кто-то — что он хотел гарантированного убийства Лермонтова...

Вообще остается только удивляться всей нелепости происходившего! Ведь к месту дуэли даже не позвали врача и не наняли на всякий случай экипаж, чтобы увезти раненого (этот факт однозначно разрушает версию о благородной попытке помочь поэту уйти из армии). Либо господа офицеры играли в дуэль, либо и в самом деле правы сторонники версии заговора. Но скорее всего решающую роль в этой дуэли сыграл «заговор» солдафонского фанфаронства, аристократической дури и лени. Все было пущено на авось!

Далее Мартынов показал: «...Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок...». Васильчиков его дополнил: «...расставив противников, мы, секунданты, зарядили пистолеты, и по данному знаку господа дуэлисты начали сходиться: дойдя до барьера, оба стали; майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела; из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух». Глебов дополнил: «Дуэлисты стрелялись... на расстоянии 15 шагов и сходились на барьер по данному мною знаку... После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермонтов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не мог сделать своего выстрела».

И вновь путаница, и не понятно кто врет. Дело в том, что как только стало известно о гибели Михаила Юрьевича, по Пятигорску сразу начали распространяться слухи, будто Лермонтов категорически отказывался стрелять в противника и пустил пулю в небо, а Мартынов долго целился и убил поэта. Именно эти слухи были записаны в дневниках и распространились посредством многочисленных писем. Лермонтоведы подтвердили именно эту версию следующим образом.

Во-первых, А.С. Траскин на основании первых допросов дуэлянтов, в письме Граббе,
в частности, сообщил: «Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова». Во-вторых, в акте медицинского освидетельствования трупа указано: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны». Как объясняют современные криминалисты, такой угол раневого канала возможен лишь при условии, если пуля попала в поэта, когда он стоял к стрелявшему правым боком с сильно вытянутой вверх правой рукой, отогнувшись для равновесия влево. Имеется еще ряд свидетельств того, что Лермонтов стрелял в воздух, а Мартынов убил или ранил его именно в этот момент.

Исследования современных ученых-медиков позволили им придти к любопытным выводам: «Обратим внимание на следующие моменты. Из-за неровности дуэльной площадки Лермонтов находился выше Мартынова, поэтому пуля шла по восходящей траектории. В момент выстрела противника поэт стоял, развернувшись вполоборота, правым боком вперед, его правая рука с пистолетом была максимально вытянута вверх, а корпус от отдачи (Лермонтов только что выстрелил в воздух) и для противовеса вытянутой правой руке был отклонен кзади и влево. Правое плечо и соответственно правая половина грудной клетки располагались значительно выше левого плеча и левой половины грудной клетки. Асимметричное и неестественное положение верхней половины корпуса Лермонтова усиливалось от кифоза (горба) его и деформаций грудной клетки в результате врожденного и приобретенного (рахит) уродства костей. Кроме того, в правом кармане сюртука Лермонтова располагалась дамская золотая заколка для волос, взятая им перед дуэлью (на счастье?) у своей кузины Екатерины Быховец. Оставленная по забывчивости поэтом в кармане, она дополнительно отклонила пулю в крайне невыгодное для Лермонтова направление.

Все эти факторы способствовали формированию своеобразного восходящего направления раневого канала, а высокая убойная сила оружия и предельно короткое расстояние между противниками обусловили пробивание грудной клетки насквозь»*.

* Давидов М.И. Выстрел у подножия Машука (о смертельном ранении М.Ю. Лермонтова) // Журнал «Врачебное сословие», № 2, 2006. Далее цитируется по этому изданию.

Продолжим цитировать, поскольку эти рассуждения очень важны для понимания истории исследований трагедии и причин возникновения тайны гибели поэта: «Лермонтов получил огнестрельное ранение около 18 часов 30 минут. Сразу после выстрела противника туловище Лермонтова словно переломилось, он безмолвно упал, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обычно делают раненые. В правом боку его дымилась рана, в левом — сочилась кровь. По телу раненого прошло несколько судорожных движений, затем оно затихло. Поэт потерял сознание, глаза его были открыты, но смотрели мутным, непонимающим взором. Дыхание было сохранено. Через несколько минут после ранения сознание возвратилось, но было заторможенным. Глебов, склонившись к раненому, услышал: “Миша, умираю…”

Состояние раненого в первые 20 минут после ранения следует оценивать как критическое. У него наблюдался болевой шок, началось массивное кровотечение, по-видимому, из крупных сосудов, расположенных в грудной полости. Кровь изливалась наружу из обеих ран грудной клетки, но больше ее вытекало из выходного отверстия пули, расположенного в левой половине грудной клетки, в V межреберье по задней подмышечной линии. Существовала еще третья рана, умеренно кровоточащая, расположенная на задней поверхности верхней трети левого плеча, где пуля, вышедшая из грудной клетки, прорезала кожу, подкожную клетчатку и частично мышцы. Кровотечение из двух ран груди было интенсивным, и раненый за время нахождения на месте дуэли потерял большое количество крови. Ее скопилось под пострадавшим так много, что сильнейший грозовой дождь, продолжавшийся с перерывами несколько часов, не смог смыть ее с земли, где лежал поэт, и она была обнаружена на следующий день, 16 июля, при осмотре места происшествия членами следственной комиссии. Кровь насквозь пропитала всю одежду поэта (армейский сюртук и рубашку). Наряду с наружной геморрагией*, несомненно, наблюдалось такой же интенсивности внутреннее кровотечение (в грудную полость). По нашим расчетам, поэт мог потерять на месте дуэли около 2,5—3 л крови (50—60 % ОЦК**).

* Геморрагия — истечение крови из сосудов при нарушении целостности, проницаемости их стенок.
** ОЦК — объем циркулирующей крови.

Раненый находился в сознании около 10 минут, а затем снова и надолго потерял его. Поэт в течение 4 с половиной часов оставался на месте поединка под открытым небом, поливаемый проливным дождем. С момента ранения в течение 2 часов его окружали Столыпин, Трубецкой и Глебов, а затем Трубецкой и Васильчиков.

Данные о продолжительности жизни поэта после ранения противоречивы.

Официальная точка зрения литературоведов указана в “Лермонтовской энциклопедии”: “Лермонтов скончался, не приходя в сознание, в течение нескольких минут”. Подобная точка зрения базируется на материалах сфальсифицированного следствия и рассказах секунданта Мартынова Михаила Глебова.

Данная версия о почти мгновенной смерти Лермонтова после выстрела противника была чрезвычайно выгодна не только Глебову, но и всем секундантам, ибо: а) снимала с них ответственность за то, что они не побеспокоились о приглашении доктора на дуэль (при мгновенной смерти доктор бы не помог); б) оправдывала их нерасторопность, приведшую к тому, что Лермонтов 4 с половиной часа пролежал в поле под дождем без оказания помощи (не все ли равно, когда убитого привезли в Пятигорск?).

Однако существует и противоположная точка зрения, утверждающая, что поэт жил значительно дольше, в течение 4 часов после ранения.

Приведем показания Мартынова из материалов следствия: “От сделанного мною выстрела он упал, и хотя признаки жизни еще были видны в нем, он не говорил. Я… отправился домой, полагая, что помощь может еще подоспеть к нему вовремя”. Таким образом, Николай Соломонович простился с живым Лермонтовым. По внешнему виду раненого Мартынов всерьез надеялся, что к нему еще поспеет медицинская помощь и может спасти его от смерти.

Утверждение, что Лермонтов умер в ближайшие минуты после ранения, идет вразрез с приказанием коменданта Пятигорска В.И. Ильяшенкова отправить привезенного с места дуэли поручика… на гауптвахту. Ну не мог же, в самом деле, быть таким глупым, как это объясняют современные лермонтоведы, человек, дослужившийся до звания полковника, который много лет руководил военной и гражданской администрацией города? Скорее всего, Ильяшенков, отдавая приказ, был уверен из докладов (плац-адъютанта А.Г. Сидери, секундантов или свидетелей дуэли), что Лермонтов еще жив. И лишь когда поэта подвезли к помещению гауптвахты, то убедились, что он уже мертв.

В современной литературе старательно замалчивается показание слуги Лермонтова, молодого гурийца Христофора Саникидзе*: “При перевозке Лермонтова с места поединка его с Мартыновым (при чем Саникидзе находился) Михаил Юрьевич был еще жив, стонал и едва слышно прошептал: "Умираю"; но на полдороге стонать перестал и умер спокойно”. Один из первых биографов поэта П.К. Мартьянов, лично беседовавший с домовладельцем квартиры Лермонтова В.И. Чиляевым и другими лицами, жившими в Пятигорске в год дуэли, утверждал, что поэт умер уже в Пятигорске, когда его возили по городу.

* Христофор Дмитриевич Саникидзе (1825 — после 1891) — слуга Лермонтова в Пятигорске в 1841 г.

Наконец, некоторые ученые, например, профессор С.П. Шиловцев*, с точки зрения характера ранения, подвергают критике официальный взгляд, что Лермонтов умер якобы мгновенно на месте поединка, и предполагают, что раненый жил еще несколько часов после выстрела убийцы.

* Шиловцев С.П. Вопросы хирургии войны. Горький, 1946.

Итак, вопреки показаниям секундантов, утверждающих, что поэт умер почти мгновенно на месте дуэли, существуют документальные свидетельства и научные обоснования того, что пострадавший, находившийся в крайне тяжелом состоянии, жил дольше, в течение около 4 часов с момента ранения».

Не правда ли очень убедительное исследование? Равно как и все предыдущие. Однако авторы его забыли упомянуть самое главное: никто не знает, где точно произошла дуэль! Описание следственной комиссии конкретных ориентиров не дает. Место дуэли начали искать с 1878 г. на основании указаний престарелого извозчика Кузьмы Чухонина, вывозившего труп поэта, который столь запутался сам и запутал поисковиков, что пришлось собирать целую комиссию для установления истинного места дуэли. Уже в 1881 г. член этой комиссии профессор П.А. Висковатый вынужден был признать, что с точностью определить таковое не представляется возможным. А та площадка, которую уже долгие годы показывают туристам как место гибели поэта и где установлен памятник, была выбрана наугад, методом тыка пальцем. Неизбежно возникает вопрос: откуда взялись все эти измерения с неровностями площадки и эквилибристикой поединщиков во время стрельбы?

Да что там место дуэли, ныне неизвестно где точно был захоронен Лермонтов в Пятигорске! При погребении присутствовала большая толпа, чуть ли не все жители города и окрестностей, а к 1880-ым годам уже никто ничего не помнил, ориентиры же — ближние к лермонтовской могилы, были уничтожены ранее по указанию властей. Так что сейчас туристам показывают памятный знак на месте, тоже выбранном волевым решением за неимением факта.

Это только подтверждает мнение, что истинными причинными гибели поэта стали общая безалаберность и вопиющий эгоизм не только всех участников дуэли и следствия, но и всех причастных к последующей судьбе его останков. Надо признать, что сам Лермонтов явно был не лучше своих товарищей, но именно он стал их коллективной жертвой. И именно вокруг его кончины «друзья» устроили великий ералаш, запутав историю гибели поэта до неразрешимой.

Описание предположительного раневого канала вызвало к жизни вариацию версии заговора: Лермонтов был застрелен наемным убийцей, сидевшим неподалеку в кустарнике на скале. Первым такую «утку» запустил С.Д. Коротков, авантюрист, волею судьбы оказавшийся в 1932—1937 гг. директором музея «Домик М.Ю. Лермонтова» в Пятигорске. Таким «открытием» новых фактов вероломства царизма он пытался пробить себе путь в маститые лермонтоведы. Авантюра была вовремя остановлена специалистами, и казалось, что вопрос снят окончательно. Но уже после войны столь скандальную тему подхватил замечательный отечественный писатель Константин Георгиевич Паустовский (1892—1968). В 1952 г. Паустовский опубликовал лирическую повесть о Лермонтове «Разливы реки», которая заканчивалась словами: «…последнее, что он (Лермонтов) заметил на земле, — одновременно с выстрелом Мартынова ему почудился второй выстрел, из кустов под обрывом, над которым он стоял».

Падкая на сенсацию публика бросилась выискивать стороннего убийцу! Ищут по сей день. Оказывается, что в Михаила Юрьевича стреляли из кустов (сбоку или справа от поэта, из-под обрыва — сбоку или спереди), просто из-под обрыва, из-за выступа скалы, со скалы и т.д. Стрелял казак, жандарм или подкупленный горец, вооруженный винтовкой… Позднее даже заговорили о предсмертной исповеди некоего казака-снайпера* сельскому священнику в том, что он якобы должен был быть сурово наказан за провинность, но начальство согласилось его простить, если он убьет неизвестного ему поручика. Казака поместили в засаду в кустах над местом, где состоялась дуэль, и он убил обреченного.

* Снайперы в Российской армии впервые появились в начале войны против Шамиля.

Специалисты научно доказали, что подобное просто невозможно. Наиболее веские аргументы: 1) отсутствие смысла подсылать убийцу, если было известно, что Лермонтов в Мартынова стрелять не станет; 2) не было заранее назначено точное место дуэли; 3) выстрелить одновременно без договоренности (да и с договоренностью) невозможно, должно было прозвучать два выстрела подряд; 4) дым после выстрела из кустов (а тогда бездымного оружия просто не существовало) непременно заметили бы и т.д.

Сторонники версии заговора утверждают, что вышеперечисленные доводы неосновательны, если исходить из того, что все, кто присутствовал на месте гибели поэта, являлись участниками заговора против него.

12

Но мы поступим неверно, если не познакомим читателя с фрагментами из книги П.А. Висковатого «Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова», где дан ставший классическим рассказ о дуэли Лермонтова и Мартынова. Автор использовал материалы его личной беседы с А.И. Васильчиковым, тогда последним живым участником роковой дуэли. И хотя Васильчиков сам изложил все события, как он их видел, именно рассказ Висковатого с конца XIX в. и по сей день лежит в основе подавляющего числа публикаций и учебников, где ведется речь о гибели великого поэта.

«Молодые люди сели на коней и помчались по дороге к Пятигорску. День был знойный, удушливый, в воздухе чувствовалась гроза. На горизонте белая тучка росла и темнела. Не доезжая 2,5 верст, приблизительно, до города, повернули налево в гору, по следам, оставленным дрожками князя Васильчикова и Мартынова. Подошва Машука, поросшая кустарником и травой, и ныне сохраняет тот же вид. Кудрявая вершина знаменитой горы высилась над всей местностью, как и теперь. Если встать к ней спиной, то перед глазами извивалась лентой железноводская дорога. Далее поднимается пятиглавый Бештау, а налево величаво и безмолвно глядит Шат-гора (Эльбрус), сияя белизной своей снеговой вершины. Около 6 часов прибыли на место. Оставив лошадей у проводника своего Евграфа Чалова, молодые люди пошли вверх к полянке между двумя кустами, где ожидали их Мартынов и Васильчиков или же Трубецкой, что тоже остается невыясненным. Докторов не было не потому, чтобы, как это сообщается некоторыми, никто не хотел ехать, а потому опять, что как-то дуэли не придавали серьезного значения, и потому даже не было приготовлено экипажа на случай, что кто-нибудь будет ранен.

Мартынов стоял мрачный со злым выражением лица. Столыпин обратил на это внимание Лермонтова, который только пожал плечами. На губах его показалась презрительная усмешка. Кто-то из секундантов воткнул в землю шашку, сказав: “Вот барьер”. Глебов бросил фуражку в десяти шагах от шашки, но длинноногий Столыпин, делая большие шаги, увеличил пространство. “Я помню, — говорил князь Васильчиков, — как он ногой отбросил шапку, и она откатилась еще на некоторое расстояние”. От крайних пунктов барьера Столыпин отмерил еще по 10 шагов, и противников развели по краям. Заряженные в это время пистолеты были вручены им (Глебовым?). Они должны были сходиться по команде: “Сходись!” Особенного права на первый выстрел по условию никому не было дано. Каждый мог стрелять, стоя на месте, или подойдя к барьеру, или на ходу, но непременно между командой: два и три. Противников поставили на скате, около двух кустов: Лермонтова лицом к Бештау, следовательно выше; Мартынова ниже, лицом к Машуку. Это опять была неправильность. Лермонтову приходилось целить вниз, Мартынову вверх, что давало последнему некоторое преимущество. Командовал Глебов.... “Сходись!” — крикнул он. Мартынов пошел быстрыми шагами к барьеру, тщательно наводя пистолет. Лермонтов остался неподвижен. Взведя курок, он поднял пистолет дулом вверх и, помня наставления Столыпина, заслонился рукой и локтем, “по всем правилам опытного дуэлиста”. “В эту минуту, — пишет князь Васильчиков, — я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом уже направленного на него пистолета”. Вероятно, вид торопливо шедшего и целившего в него Мартынова вызвал в поэте новое ощущение. Лицо приняло презрительное выражение, и он, все не трогаясь с места, вытянул руку к верху, по-прежнему к верху же направляя дуло пистолета. “Раз... Два... Три!” — командовал между тем Глебов. Мартынов уже стоял у барьера. “Я отлично помню, — рассказывает далее князь Васильчиков, — как Мартынов повернул пистолет, курком в сторону, что он называл стрелять по-французски! В это время Столыпин крикнул: “Стреляйте! Или я разведу вас!..” Выстрел раздался, и Лермонтов упал, как подкошенный, не успев даже схватиться за больное место, как это обыкновенно делают ушибленные или раненые.

Мы подбежали... В правом боку дымилась рана, в левом сочилась кровь... Неразряженный пистолет оставался в руке...

Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу...

Неожиданный строгий исход дуэли даже для Мартынова был потрясающим. В чаду борьбы чувств, уязвленного самолюбия, ложных понятий о чести, интриг и удалого молодечества, Мартынов, как и все товарищи, был далек от полного сознания того, что творится. Пораженный исходом, бросился он к упавшему. “Миша, прости мне!” — вырвался у него крик испуга и сожаления...

В смерть не верилось. Как растерянные стояли вокруг павшего, на устах которого продолжала играть улыбка презрения. Глебов сел на землю и положил голову поэта к себе на колени. Тело быстро холодело... Васильчиков поехал за доктором; Мартынов — доложить коменданту о случившемся и отдать себя в руки правосудия ... Мы ничего не знаем о других!.. Что делал многолетний верный друг поэта Монго-Столыпин? Он ли закрывал глаза любимого им и любившего его человека?.. Князь Васильчиков упорно молчал относительно других лиц, свидетелей дуэли. Он и о Дорохове говорить почему-то не хотел. Надо полагать, что они рассыпались по окрестностям или ускакали в Пятигорск. Наскоро решено было на неизбежном следствии показать, что секундантами и свидетелями всего случившегося были только Глебов и князь Васильчиков. Они менее всего рисковали. Глебов, плен которого у горцев наделал много шуму, был на счету офицера не только безукоризненного, но и много обещавшего — о нем знали в Петербурге. Отец Васильчикова был любим государем и имел значительный пост. Наконец, оба они проживали на водах с разрешения, не так, как князь Трубецкой, и не были, как Столыпин и Дорохов, замешаны в дуэлях и не навлекли еще на себя недовольство правительственных лиц. Между тем, в Пятигорске трудно было достать экипаж для перевозки Лермонтова. Васильчиков, покинувший Михаила Юрьевича еще до ясного определения его смерти, старался привезти доктора, но никого не мог уговорить ехать к сраженному. Медики отвечали, что на место поединка при такой адской погоде они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого. Действительно, дождь лил как из ведра, и совершенно померкнувшая окрестность освещалась только блистанием непрерывной молнии при страшных раскатах грома. Дороги размокли. С большим усилием и за большие деньги, кажется, не без участия полиции, удалось наконец выслать за телом дроги (вроде линейки). Было 10 часов вечера. Достал эти дроги уже Столыпин. Князь Васильчиков, ничего не добившись, приехал на место поединка без доктора и экипажа.
Тело Лермонтова все время лежало под проливным дождем, накрытое шинелью Глебова, покоясь головою на его коленях. Когда Глебов хотел осторожно спустить ее, чтобы поправиться — он промок до костей — из раскрытых уст Михаила Юрьевича вырвался не то вздох, не то стон; и Глебов остался недвижим, мучимый мыслью, что, быть может, в похолоделом теле еще кроется жизнь.

Так лежал, неперевязанный, медленно истекающий кровью, великий юноша-поэт... Гроза прошла. Стало совсем тихо. Полный месяц ярким сиянием осветил окрестность и вершины гор, спавших во тьме ночной.

Наконец появился долгожданный экипаж в сопровождении полковника Зельмица* и слуг. Поэта подняли и положили на дроги. Поезд, сопровождаемый товарищами и людьми Столыпина, тронулся»**.

* Антон Карлович Зельмиц (? — 1849) — участник войны 1812 г., полковник, адъютант командующего Кавказской линией. Летом 1841 г. с семьей снимал флигель в доме Верзилиных. Именно Зельмиц отдал первые распоряжения по организации погребения Лермонтова.
** Висковатый П.А. Михаил Юрьевич Лермонтов. М.: Захаров, 2004.

В данном рассказе упущен один важнейший момент, о котором обычно забывают почти все, когда начинают рассуждать о той дуэли. Подробнее мы о нем рассказывали в главе «Александр Пушкин…». После дуэли 1837 г. минуло всего четыре года, так что неписанные дуэльные законы измениться никак не могли. То есть, Мартынов, как вызвавшая на дуэль сторона, не имел права ни первым отказаться от дуэли, ни отказаться от выстрела, ни даже выстрелить в сторону! В противном случае он был бы опозорен на всю оставшуюся жизнь. И это при беспрестанных насмешках со стороны Михаила Юрьевича. Что бы поэт устроил бедняге в случае отказа от выстрела?!* Выход был один — Лермонтов должен был публично, при свидетелях, а не через секундантов, попросить извинения за нанесенное оскорбление (а просить было за что: даже если вечером 13 июля в словах поэта не было ничего оскорбительного, то до этого оскорблений было нанесено хоть отбавляй). Но разве мог гордец просить прощения у «дурака», как Лермонтов не раз называл Мартынова?

Именно эту сторону дуэли чутко уловил Николай I и оказал невольному убийце снисхождение. Император, подобно большинству товарищей Лермонтова по армии и подавляющему числу образованных людей России видел в Михаиле Юрьевиче в первую очередь офицера, а уже потом поэта! Мартынов стрелялся с младшим по чину и равным с ним по положению офицером Лермонтовым, поэзия же была в стороне: с какой стати оскорбленный дворянин должен был думать о какой-то там поэзии — она явилась вдруг, уже после того, как был сделан роковой выстрел. Скажу крамолу: в том случае, исходя из нравственных установлений своего времени и подчиняясь им, Мартынов был полностью прав.

* Мы не имеем права упускать еще одну версию дуэли, бытовавшую среди современников. Наиболее внятно ее изложил уже цитировавшийся здесь П.И. Арнольди: «Я полагаю, что вся молодежь, с которою Лермонтов водился, присутствовала скрытно на дуэли, полагая, что она кончится шуткой и что Мартынов, не пользовавшийся репутацией храброго, струсит и противники помирятся... Не присутствие ли этого общества, собравшегося посмеяться над Мартыновым, о чем он мог узнать стороной, заставило его мужаться и крепиться и навести дуло пистолета на Лермонтова?» Другими словами, из кустов за дуэлянтами могли следить несколько десятков любопытных глаз! Публика развлекалась в предвкушении позора Мартынова!!! А когда свершилась трагедия, все разбежались от греха подальше и молчали.

Не зря во время следствия М. Глебов послал Мартынову записку, в которой, в частности, говорилось: «Я и Васильчиков защищаем тебя везде и всем, потому что не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова». Лермонтоведы обычно рассматривают эти слова как ханжеский заговор струсивших аристократишек, пытающихся увернуться от наказания по принципу: я вру за тебя, ты ври за меня.

13

Вот мы и подошли к одному из центральных моментов, который составляет важнейшую часть тайны гибели Лермонтова и разрушает большинство версий и аргументов современников поэта. Историки и литературоведы старательно делают вид, что события эти случайные и побочные и никакого отношения к дуэли Лермонтова и Мартынова не имеют. И только сторонники версии заговора оперируют ими как косвенным, но очень веским доказательством того, что дуэли как таковой не было, а поэта убили члены «кружка шестнадцати».

Накануне дуэли на Воды приехал московский профессор медицины Иустин Евдокимович Дядьковский (1784—1841), один из самых авторитетных врачей России за всю историю страны. Большой друг Н.В. Гоголя и В.Г. Белинского, он пользовал бабушку Лермонтова. Предполагают, что по просьбе Арсеньевой и друзей Михаила Юрьевича Дядьковский приехал специально, чтобы найти возможность уволить поэта из армии по состоянию здоровья. Известно, что с собою Дядьковский привез для Лермонтова гостинцы и письма от бабушки.

Поэт пригласил Иустина Евдокимовича на вечер к Верзилиным, где перезнакомил со всеми будущими участниками дуэли. Ссора с Мартыновым произошла чуть ли не на следующий день после этого знакомства. Сторонники версии заговора утверждают, что Дядьковский испугал кружковцев — Лермонтов мог вновь от них ускользнуть, а посему провокация с дуэлью была ими форсирована.

Неизбежно возникает вопрос: почему после дуэли секунданты обращались за помощью к местным лекарям, но не к врачу — европейской знаменитости, которого все дуэлянты знали как друга Лермонтова и его бабушки? Чего стоят в таком случае рассказы участников дуэли о том, как они искали врача, но никто не соглашался ехать за город в столь страшную грозу?

Далее. Высказываются предположения, что Дядьковский провел собственное освидетельствование трупа погибшего и пришел к совершенно иным выводам, чем официальная экспертиза или Раевский (см. ниже). Однако поделиться своими выводами профессор не успел. Через неделю после гибели Лермонтова, 22 июля 1841 г. Дядьковский скоропостижно скончался в Пятигорске при весьма странных обстоятельствах. Официальная экспертиза установила, что доктор медицины с европейским именем умер «от большой дозы принятых лекарств»! Лермонтоведение утверждает, что смерть Дядьковского наступила в результате потрясения от гибели Михаила Юрьевича. Это при том, что не такими уж близкими друзьями они были, а в те времена доктор в силу своей профессии со смертью человека сталкивался чуть ли не еженедельно.

Похоронили Иустина Евдокимовича в Пятигорске, рядом с тем местом, где первоначально был погребен Лермонтов.

Композитор А.Е. Варламов написал на стихи Лермонтова романс «Горные вершины» и посвятил его Дядьковскому.

14

Перейдем к не менее любопытной загадке, исходящей от сторонников версии заговора: а была ли дуэль вообще?! Именно этот вопрос вносит главную сумятицу, именно вытекающие из него аргументы, с виду малодоказательные, неизбежно сбивают с толку и заставляют сомневаться во всей дуэльной истории, документально подтвержденной следствием.

Частично эта версия разработана в книгах А. Никольской «Пропавшие письма» (Алма-Ата, 1976) и С.В. Чекалина «Лермонтов. Знакомясь с биографией поэта» (М.: Знание, 1999). Авторы утверждают, что в городском музее Геленджика в неучтенных архивах долгое время хранилось письмо некоего жителя Пятигорска к его безымянному приятелю. В письме рассказывалось, что вечером 15 июля 1841 г., возвращаясь домой из-за города, он видел на обочине дороги труп убитого человека и при нем солдата. Приблизившись, автор письма узнал в убитом Лермонтова!.. Письмо это было еще до Великой Отечественной войны сфотографировано Никольской и передано в Пушкинский дом в Ленинграде. Во время блокады и фотографии, и негативы погибли, а свидетели умерли. Архивы в музее Геленджика не успели эвакуировать, и они тоже пропали.
Такие «факты», согласитесь, носят характер заурядной обывательской сплетни.
Гораздо доказательнее примыкающие к этой версии исследования современного специалиста в области баллистики подполковника В. Кузнецова, который обследовал непосредственно предположительное место дуэли и доказал, что там наибольший угол наклона полета пули к горизонту составляет всего 3°, что полностью разрушает версию, будто Мартынов стрелял снизу вверх! Раневой канал, описанный экспертами, предполагает выстрел под углом не менее 35°! Такой угол раневого канала мог случиться только в том случае, если бы поэт в момент выстрела занимался перед своим убийцей упражнениями из высшей школы эквилибристики.

Существенно противоречат показаниям дуэлянтов подшитые в дело, но мало публикуемые показания их слуг, которые как один заявили, что, безотлучно пребывая дома, не видели, чтобы их господа, за исключением Мартынова, вместе выезжали в степь или еще куда. А Лермонтов вообще не мог с ними быть, поскольку первую половину дня пребывал в Железноводске. Более того, на основании записей сохранившегося журнала приема лечебных ванн исследователями делаются предположения, что в Пятигорске поэт не появлялся с 12 июля, а если так, то вся история со ссорой 13 июля рассыпается.

Далее, печально известный священник В.Д. Эрастов (см. ниже) утверждал, что в час, когда должна была происходить дуэль, он видел всю компанию «секундантов», но без Лермонтова и Мартынова, на улицах Пятигорска.

Согласно предположениям сторонников версии заговора, Мартынов один поджидал Лермонтова на дороге между Машуком и Перкальской скалой. Заметив приятеля, поэт подъехал к нему и тут же получил пулю в правый бок в упор. Из всех возможных именно этот вариант наиболее убедительно подтверждается описанием раневого канала.

К этому добавим только фрагмент из свидетельства следователя Ольшанского 2-го: «На месте, где Лермантов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него истекшая…» Никаких иных следов присутствия других людей не обнаружено. Как говорится: и дождь смывает все следы.

15

Рассказать, что происходило после гибели Михаила Юрьевича в Пятигорске, невероятно сложно. И свидетельства, и протоколы следствия, и мемуары, и переписка столь противоречивы, что мы просто вынуждены отказаться назвать большинство версий и вариантов каждого из центральных событий тех дней. Отметим только одно: все, что читателю довелось узнать об этих трагических событиях — только выбранные авторами публикаций варианты событий, лишь частично подтвержденные документально.
Приведу пример.

Николай Павлович Раевский (? — 1889), офицер и опытный военный медик, в роковые дни снимавший флигель в доме Верзилиных, записал:

«А мы дома с шампанским ждем*. Видим, едут Мартынов и князь Васильчиков. Мы к ним навстречу бросились. Николай Соломонович никому ни слова не сказал и, темнее ночи, к себе в комнату прошел, а после прямо отправился к коменданту Ильяшенко и все рассказал ему. Мы с расспросами к князю, а он только и сказал: “Убит!” — и заплакал. Мы чуть не рехнулись от неожиданности; все плакали, как малые дети. Полковник же Зельмиц, как услышал, — бегом к Марии Ивановне Верзилиной и кричит:

* В 7 часов вечера того дня в «казенном саду» князь Голицын намеревался устроить для местной публики большой праздник. Готовились к нему не одну неделю. Но разразившаяся гроза сорвала веселье. Собравшиеся на гуляния девицы Верзилины огорчились, и было решено собрать обычное общество у них дома, выпить шампанского и повеселиться.

— О-то! Ваше превосходительство, наповал!

А та, ничего не зная, ничего и не поняла сразу, а когда уразумела в чем дело, так, как сидела, на пол и свалилась. Барышни ее услыхали, — и что тут поднялось, так и описать нельзя. А Антон Карлыч наш кашу заварил, да и домой убежал. Положим, хорошо сделал, что вернулся: он нам-то понадобился в это время.
Приехал Глебов, сказал, что покрыл тело шинелью своей, а сам под дождем больше ждать не мог. А дождь, перестав было, опять беспрерывный заморосил. Отправили мы извозчика биржевого за телом, так он с полудороги вернулся: колеса вязнут, ехать невозможно. И пришлось нам телегу нанять. А послать кого с телегой и не знаем, потому что все мы никуда не годились и никто своих слез удержать не мог. Ну, и попросили полковника Зельмица. Дал я ему своего Николая, и Столыпинский грузин с ним отправился. А грузин, что Лермонтову служил, так убивался, так причитал, что его и с места сдвинуть нельзя было. Это я к тому говорю, что если бы у Михаила Юрьевича характер, как многие думают, в самом деле, был заносчивый и неприятный, так прислуга бы не могла так к нему привязываться.

Когда тело привезли, мы убрали рабочую комнату Михаила Юрьевича, заняли у Зельмица большой стол и накрыли его скатертью. Когда пришлось обмывать тело, сюртук невозможно было снять, руки совсем закоченели. Правая рука, как держала пистолет, так и осталась. Нужно было сюртук на спине распороть, и тут мы все видели, что навылет пуля проскочила…».

Как видим, это свидетельство противоречит и словам слуги поэта, и воспоминаниям Васильчикова, и рассказам о том, что Глебов все время до прибытия телеги держал голову Лермонтова у себя на коленях. Но следующие сведения вообще делают его ничтожным.

«Отец мой [А.Г. Сидери*], идя с докладом об этом происшествии к коменданту, зашел по дороге к Верзилиным и сообщил им об этом (он уже был женихом моей матери). Все в доме были взволнованы. Вдруг вбегает сильно возбужденный Лев Сергеевич Пушкин, приехавший на минеральные воды, с волнением говорит: “Почему раньше меня никто не предупредил об их обостренном отношении, я бы помирил…”

* Ангелий Георгиевич Сидери — плац-адъютант при пятигорском комендантском управлении.

Отец мой [А.Г. Сидери] доложил об этом [о дуэли] коменданту. Комендант полковник Ильяшенков, человек старый, мнительный, почему-то не велел разглашать об этом. Тело лежало за городом, у подошвы горы Машука, на месте дуэли; было очень жарко в июле, а особенно на Кавказе. Пока тянули медленно дознание, труп уже значительно распух, и при вскрытии чувствовался сильный запах. Затем Мартынова арестовали…
Несмотря на несимпатичный характер Лермонтова, все его жалели, а Мартынова все обвиняли и были сильно возбуждены против него, говорили: “Стрелять-то не умел, а убил наповал”. Вот и все, что я могу сообщить, если не очевидец, то все-таки как человек, слышавший от очевидцев, своих родителей». Это из «Сообщения отставного полковника Леонида Ангельевича Сидери о кончине М.Ю. Лермонтова»..

Большинство исследователей сомневаются в свидетельстве Сидери, поскольку медицинское освидетельствование покойного было произведено визуально, без вскрытия, ординарным врачом пятигорского военного госпиталя. Да и большинство свидетелей утверждают, что останки поэта были привезены в Пятигорск около 11 часов ночи 15 июля. Объективным подтверждением этому стал бы факт, что ко времени привоза Лермонтова домой, у покойного уже началось частичное окоченение. Но в целом все свидетельства столь сомнительны, что мы просто не станем уходить в подробности, а примем на веру документы следственной комиссии.

16

«Дуэль неслыханная вещь в Пятигорске. Многие ходили смотреть на убитого поэта из любопытства», — вспоминала Э.А. Клингенберг. О тех днях кратко и живо рассказал Николай Иванович Лорер (1795—1873), участник антинаполеоновских войн, декабрист, который после каторги и ссылки был определен рядовым в Тенгинский полк. К 1840 г. Лорер дослужился до прапорщика и оказался в описываемое время на месте событий. «Мы… пошли к квартире покойного, и тут я увидел Михаила Юрьевича на столе, уже в чистой рубашке и обращенного головой к окну. Человек его обмахивал мух с лица покойника, а живописец Шведе снимал портрет с него масляными красками. Дамы — знакомые и незнакомые — и весь любопытный люд стали тесниться в небольшой комнате, а первые являлись и украшали безжизненное чело поэта цветами… Полный грустных дум, я вышел на бульвар. Во всех углах, на всех аллеях только и было разговоров, что о происшествии. Я заметил, что прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера, но тут, Бог знает откуда, их появилось множество, и на каждой лавочке отдыхало, кажется, по одному голубому мундиру. Они, как черные вороны, почувствовали мертвое тело и нахлынули в мирный приют исцеления, чтобы узнать, отчего, почему, зачем, и потом доносить по команде, правдиво или ложно»*.

* Лорер Н.И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом. // Мемуары декабристов. М.: Правда, 1988

Не правда ли очень сентиментально? В духе своего времени. Если бы не одно но… Сохранилась жутковатая картина Роберта Константиновича Шведе (1806—1871) «Лермонтов на смертном одре», где покойный изображен с отпавшей нижней челюстью! Сделанная этим же художником карандашная зарисовка еще ужаснее — картина несколько смягчила зрелище. Те, кому доводилось сталкиваться со смертью человека, знают, что одно из первых дел, которое совершается в отношении умершего — это подвязывают или каким-либо иным способом закрепляют ему нижнюю челюсть, чтобы покойный не лежал в гробу с открытым ртом. Вывод может быть один: до наступления трупного окоченения до Лермонтова никому не было никакого дела.

И тогда великую достоверность приобретает «Сообщение…» Л.А. Сидери. К нему следует добавить выводы Н.П. Раевского, принимавшего участие в обмывании покойного, Раевский по характеру ранения полагал, что пуля не задела сердце Михаила Юрьевича, а следовательно он жил еще несколько часов.

К прямо противоположному выводу пришел лекарь Пятигорского военного госпиталя, титулярный советник И.Е. Барклай-де-Толли* (1811—1879). Именно он был назначен судебно-медицинским экспертом для осмотра тела погибшего и выдал два свидетельства о смерти Лермонтова — 16 и 17 июля. На основании наружного осмотра трупа Барк-лай-де-Толли пришел к выводу, что хотя пуля и не попала прямо в сердце, но поэт умер мгновенно. Именно последняя версия более всего устроила официальное лермонтоведение.

* Иван (Иоганн) Егорович Барклай-де-Толли (1811—1879) — внучатый племянник генерал-фельдмаршала М.Б. Барклая-де-Толли; обучался медицине в Московском и Дерптском университетах. Служил лекарем в Минском пехотном, Ставропольском егерском и в 135 пехотном Керчь-Таманском полках, ординатором в Пятигорском и Одесском военных госпиталях. Именно он являлся лечащим (курсовым) врачом М.Ю. Лермонтова во время лечения поэта серными источниками в Пятигорске в 1841 г.

Заключение Барклая-де-Толли было следующего содержания:

Свидетельство № 35

В следствие предписания Конторы Пятигорского военного Госпиталя от 16 Июля за № 504 основанного на отношении Пятигорского Окружного Начальника Господина Полковника Ильяшенкова от того же числа с № 1352 свидетельствовал я в присутствии изследователей а) Пятигорского Плац-Маиора Г. Подполковника Унтилова в) Пятигор-ского Земского Суда Заседателя Черепанова е) Исправляющего должность Пятигорского Стряпчего Ольшанского 2-го и находящегося за Депутата Корпуса Жандармов Господина Подполковника Кушинникова; тело убитого на дуели Тенгинского пехотного полка Поручика Лермантова.

При осмотре оказалось, что пистолетная пуля попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящем, пробила правое и левое легкое поднимаясь в верх вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие час-ти левого плеча; от которой раны Поручик Лермантов мгновенно на месте поединка по-мер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моего печати свидетельствуем. Город Пятигорск Июля 17 дня 1841 года.

Подлинное подписал: Пятигорского военного Госпиталя Ординатор Лекарь Титулярный Советник Барклай-де-Толли.

При освидетельствовании тела находились: Плац-Маиор Подполковник Унтилов Заседатель Черепанов Исправляющий должность Окружного Стряпчего Ольшанский и Корпуса Жандармов Подполковник Кушинников»*.

* http://lermontov.info/duel/delo2.shtml

Отметить необходимо иное. В российской армии имелось особое Наставление по порядку обследования огнестрельных ранений. Там, в частности, указывалось, что «должно исследовать, одною ли пулей произведена рана или несколькими, крупною ли, или мелкою дробью. Когда рана сквозная, то определить, где вход и где выход, какое направление имеет рана, какие именно части повреждены и не найдены ли в оной пули, дробь, пыж, часть одежды, костные обломки и т.п. …Необходимо нужно всегда вскрывать, по крайней мере, три главные полости человеческого тела и описывать все то, что найдено будет замечания достойным». Как видим, Наставление Барклаем-де-Толли исполнено не было, но никаких нареканий ему за это со стороны начальства не последовало!

17 июля 1841 г., ближе к вечеру состоялись похороны. Организовывал их Столыпин (Монго). Поскольку «окостенелые члены трудно было распрямить; сведенных же рук расправить так и не удалось, и их покрыли простыней»*, остается открытым вопрос: в гробу покойному сломали челюсть, чтобы закрыть рот, или так и похоронили, как он изображен на картине Шведе?

* Скабичевский А.М. М.Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность. Биографический очерк. СПб.: Издательство Павленкова, 1912.

Пришли почти все жители Пятигорска и окрестностей, в том числе все светское общество и офицерство. Лорер же описал проводы Лермонтова: «На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов, волею и неволею, служил в продолжение короткой жизни, явились почтить последней почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов* был представителем от Нижегородского драгунского полка, я от Тенгинского пехотного; Тиран** от Лейб-гусарского и А.И. Арнольди*** — от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли мы гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища, на покатости Машука. По закону, священник отказывался было сопровождать останки поэта, но сдался, и похороны совершены были со всеми обрядами христианскими и воинскими. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и все было кончено».

* Сергей Дмитриевич Безобразов (1801—1879) — командир Нижегородского драгунского полка; находился в опале у Николая I.
** Александр Францевич Тиран (1815—1865) — ротмистр лейб-гвардии гусарского полка, знакомый Михаила Юрьевича по Школе юнкеров; поскольку часто был объектом насмешек Лермонтова, всю жизнь относился к нему весьма отрицательно.
*** Александр Иванович Арнольди (1817—1898) — корнет лейб-гвардии Гродненского полка; сослуживец Лермонтова.

Лорер не знал подводных течений, завихрившихся вокруг погребения поэта.
По закону человек, погибший на дуэли, приравнивался к самоубийце. Поэтому священнослужители отказались хоронить Михаила Юрьевича по христианскому обряду без разрешения властей.

С просьбой об отпевании обратились к настоятелю местной Скорбященской (во имя иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радости) церкви отцу Павлу Александровскому. Тот, казалось, был не против. Однако вмешался второй священник церкви Василий Эрастов. В конце концов, Лермонтову было отказано в отпевании в церкви — Эрастов тайком утащил ключи от храма и скрылся. Позднее он обратился в высшие церковные инстанции с тем, чтобы привлечь Александровского к суду за отпевание Лермонтова на дому. Тяжба длилась 13 лет!

Глава военной и гражданской администрации Пятигорска полковник Василий Иванович Ильяшенков (годы жизни неизвестны) с великим трудом и с помощью А.С. Траскина, согласился похоронить поэта под свою ответственность и признал его смерть не самоубийством. Начальство в целом пришло к выводу, что Лермонтов может быть погребен «так точно, как в подобном случае камер-юнкер Александр Сергеев Пушкин отпет был в церкви конюшень Императорского двора в присутствии всего города». Отец Павел под конец принял решение вместо «погребения по чиноположению церковному», ограничиться «препровождением тела до склепа с пропетием песни “Святый Боже”».

Однако и решения пятигорских властей, и ограничения Александровского не воздействовали на духовные власти. Следственная комиссия Кавказской духовной консистории посчитала отца Павла Александровского виновным в том, что он провожал гроб с телом Лермонтова, «яко добровольного самоубийцу, в церковном облачении с подобающею честию» и наложила на него штраф «в пользу бедных духовного звания в размере 25 руб. ассигнациями». В декабре 1843 г. деньги были взысканы с виновного.

В день погребения Н.С. Мартынов обратился к В.И. Ильяшенкову с прошением: «Для облегчения моей преступной скорбящей души, позвольте мне проститься с телом моего лучшего друга и товарища». Комендант пришел в ужас, но испросил ответа у начальства. А.С. Траскин дал категорический отказ, он опасался, что Мартынова изобьют прямо у гроба, так обозлено были настроены против него в городе.
Вот некоторые свидетельства очевидцев, характеризующие тогдашнее положение Мартынова. «Теперь 6-й день после печального события, но ропот не умолкает, явно требуют предать виновного всей строгости закона, как подлого убийцу». «Плац-майору Унтилову приходилось еще накануне несколько раз выходить из квартиры Лермонтова к собравшимся на дворе и на улице, успокаивать и говорить, что это не убийство, а честный поединок. Были горячие головы, которые выражали желание мстить за убийство и вызвать Мартынова».

На следующий вечер после похорон, 18 июля, состоялся отложенный по причине грозы 15 июля бал князя Голицына в «казенном саду». Большинство дамочек, в их числе и Верзилины, тяжко «страдавших» и проливших немало слез по великому поэту, отменно повеселились и натанцевались до упаду. При этом всем им было «как-то не по себе»*.

* Мартьянов П.К. Дела и люди века. В 2-х томах. Т.2. СПб., 1893.

17

Вернувшись в Пятигорск, Глебов немедленно отправился к коменданту Ильяшенкову и доложил о случившемся. Бедняга комендант впал в истерику, бегал по комнате и со слезами в голосе кричал:

— Мальчишки, мальчишки, что вы со мною сделали!!!

Глебова и Мартынова тот час арестовали. Глебов, как военный, был помещен на гауптвахту, Мартынова посадили в гражданскую тюрьму. Следующим утром арестовали и Васильчикова.

Генерал Граббе назначил следственную комиссию. В нее вошли: плац-майор подполковник Филипп Федорович Унтилов (1790—1857) (председатель, человек уважаемый, Георгиевский кавалер); М.П. Черепанов (заседатель Пятигорского земского суда); Марушевский (квартальный надзиратель); М.М. Ольшанский 2-й (и.о. Пятигорского стряпчего) — они представляли судебные и гражданские власти. Негласно работой комиссии руководил начальник штаба Траскин, подключался к работе и глава кавказских жандармов А.Н. Кушинников. По мнению исследователей именно Траскин способствовал согласованию показаний между подследственными в выгодную для них сторону. Известна записка секундантов к Мартынову: «Сегодня Траскин еще раз говорил, чтобы мы писали, что до нас относится четырех, двух секундантов и двух дуэлистов», т.е. он намеком запрещал вмешивать в это дело кого-либо другого. Кушинников же в следствие не вмешивался, но лишь докладывал обо всем Бенкендорфу. Показания подследственных не проверялись, им верили на слово.

Всего дело состоит из 27 документов.

Следствие было закончено 30 июля, но только 11 августа Ильяшенков дал делу дальнейший ход. В сентябре участь Мартынова и Васильчикова решал Пятигорский окружной суд. Процесс вел судья Папарин. И здесь произошел неожиданный казус — суд вздумал по-настоящему расследовать случившуюся трагедию, подозревая, что дуэли не было — было убийство!.. Вовремя пришло распоряжение Николая I освободить всех троих участников дуэли из-под ареста и предать военному суду «...с тем, чтобы судное дело было окончено немедленно и представлено на конфирмацию установленным порядком».

Императору Николаю I о гибели Лермонтова доложили в начале августа. Реакцию царя описали несколько свидетелей, но лучшим можно считать обобщающий пересказ Петра Ивановича Бартенева (1829—1912), опубликованный в 1911 г. в журнале «Русский архив»: «Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои кушать чай со своими, громко сказал: “Получено известие, что Лермонтов убит на поединке, — собаке — собачья смерть!” Сидевшая за чаем великая княгиня Мария Павловна (Веймарская, «жемчужина семьи»)... вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором. Государь внял сестре своей (на десять лет его старше) и, вошедши назад в комнату перед церковью, где еще оставались бывшие у богослужения лица, сказал: “Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит”. Слышано от княгини М.В. Воронцовой*, бывшей тогда еще замужем за родственником Лермонтова А.Г. Столыпиным**»***.

* Мария Васильевна Воронцова (урожденная Трубецкая) (1819—1895) — светлейшая княгиня, фрейлина Александры Федоровны; вторым браком супруга и наследница С.М. Воронцова, сына великого устроителя Новороссии и Крыма.
** Алексей Григорьевич Столыпин (1805—1847) — первый муж М.В. Воронцовой, полковник лейб-гвардии гусарского полка.
*** Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М.: Худож. лит., 1986.

Военный суд начался 27 сентября под председательством подполковника Монаенки. Он сразу согласился со всеми материалами следствия, и 30 сентября был вынесен приговор: всех троих приговорили к лишению чинов и прав состояния. Затем подсудимых освободили, а дело отправили на конфирмацию.

По мере продвижения в высшие инстанции приговор становился все мягче и мягче. Уже знакомый нам генерал-аудитор А.И. Ноинский составил честный объективный доклад по делу. Ознакомившись с ним, Николай I 3 января 1842 г. вынес окончательный приговор: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного же советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны».

Еще до вынесения приговора, в ноябре 1841 г. подсудимые по личному разрешению императора уехали из Пятигорска: Глебов и Васильчиков — в Петербург, Мартынов — в Одессу.

18

Нельзя не сказать, что стало с бабушкой погибшего поэта — Елизаветой Алексеевной Арсеньевой. Точнее, ярче и справедливее всех о ней после гибели внука написал Кикин, за что уже который год перетирают его косточки благоговеющие перед гениальным поэтом лермонтоведы. Не справедливый в частностях — просто не осведомленный — Алексей Андреевич несколькими строками вскрыл сокровенную часть души Лермонтова — вопиющие самолюбие и эгоизм его, полнейшее безразличие к чувствам и судьбам самых близких ему людей. Вот текст этого письма, и судите о сказанном в нем сами, по собственной совести.

«2 августа 1841 г. Село Воробьево

31-го было рождение матери Мартыновой. Нашел ее в большом горе. Сын ее Николай застрелил мерзавца Лермонтова на дуэли. Как мне жаль бедной бабки его. Всю жизнь ему посвятила и испила от него всю чашу горестей до дна. Жалко и Мартынова. Николай давно в отставке и жил там по-пустому. Теперь сидит в остроге. Лермонтов в последнем письме к Мартынову писал сюда, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и от того там погиб. Пишет: “Хочу ехать к истинному моему другу, который более двадцати наших русских зарезал и теперь смирный!” Довольно этого, чтобы знать каков был. Он был трус. Хотел и тут отделаться, как с Барантом прежде, сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот несмотря на то убил его».

Кто какие бы оправдания не находил, но в действительности по отношению к бабушке, души в нем не чаявшей, Михаил Юрьевич всю жизнь поступал бессовестно, с полнейшим пренебрежением к старушке, дескать, ничего, как-нибудь перетерпит, а он будет жить без оглядки, как душеньке заблагорассудится. Дуэль, а следовательно, и гибель поэта стали в конечном итоге предательством самого преданного, самого близкого ему человека. Прав Кикин, как бы нынче не обличали и не клеймили его.
Некоторое время близкие опасались говорить Елизавете Алексеевне о случившемся, пока она сама обо всем не догадалась. Потому, как писала ее сестра Наталья Алексеевна Столыпина (1786—1851): «Никто не ожидал, чтобы она с такой покорностью сие известие приняла, теперь все Богу молится и собирается ехать в свою деревню, на днях из Петербурга выезжает…»

Впоследствии Е.А. Арсеньева добилась разрешения на перезахоронение останков внука. Посланные ею крепостные мужики привезли прах поэта в Тарханы, где 23 апреля 1842 г. по православному обряду похоронили в фамильном склепе, рядом с матерью и дедом.

Не могу не привести яркое описание из книги И.Л. Андроникова «Рассказы литературоведа»: «И вот — низкий свод склепа, и впереди — огромный черный металлический ящик на шести могучих дубовых подкладках, отделенный от нас черной оградой. Металлический черный венок висит в белой нише над гробом, и несколько зажженных свечей прилеплено под сводами в разных местах. И этот теплый свет в прохладном подземелье, и наше мерное дыхание среди могильной тишины еще сильнее заставляют чувствовать величие этой минуты.

— В этом свинцовом ящике, — произносит старик, — запаян другой гроб — с телом Михаил Юрича, и все это находится в таком самом виде, как было доставлено сюда с Кавказа, из города Пятигорска, весною 1842 года…

— Когда Лермонтова убили, — продолжает он, помолчав, — бабушка очень убивалася, плакала. Так плакала, что даже ослепла. Не то чтоб совсем ослепла — глаза-то у ней видели, только веки сами не подымалися: приходилось поддерживать пальцем…»*

* Андроников И.Л. Рассказы литературоведа. / Избранные произведения в 2-х томах. Т. 1. М.: Худож. лит., 1975.

С Елизаветой Алексеевной случился апоплексический удар, но она после него оправилась. Умерла Арсеньева в 1845 г. и захоронена рядом с внуком.

В литературе, у того же И.Л. Андроникова, можно встретить мнение, что бабушка поэта имела при дворе достаточно серьезные связи и легко могла посодействовать увольнению Михаила Юрьевича из армии. Однако она не спешила с этим, чтобы преподать самолюбивому внуку должный урок. Так что в конечном итоге как всегда получилось по Цицерону: «Каждому — свое!»

После вынесения окончательного приговора Мартынов перебрался в Киев, где в течение нескольких лет в монастыре исполнял суровую эпитимию, наложенную на него решением Киевской духовной консистории сроком на 15 лет. Эпитимия предполагала: изнурительные молитвы, продолжительные посты, паломничество и прочее.

Одновременно «...Мартынов, убивший на дуэли поэта Лермонтова и посланный в Киев на церковное покаяние, которое, как видно, не было строго, потому что Мартынов участвовал на всех балах и в вечерах и даже через эту несчастную дуэль сделался знаменитостью»*.

* Дельвиг А.И. Полвека русской жизни. Воспоминания. 1820—1870. В 2-х томах. Т. 2. М.—Л.: Academia, 1930

Николай Соломонович дважды обращался с просьбой о сокращении срока эпитимии. В 1843 г. Синод сократил ее до 7 лет, а в 1846 г. осужденный был от нее освобожден полностью.

Надо признать, что светское общество и двор в целом были на стороне Мартынова, причем именно эту оценку следует признать наиболее справедливой. С особой четкостью обрисована она в «Записках» Александры Осиповны Смирновой (Россет): «У Карамзиных много спорили о дуэли. Виельгорский прав. Пушкин мстил за свою честь, а главное — за честь жены. Лермонтов оскорбил товарища; вина, увы, на его стороне, и с его взглядами против дуэли он еще более виновен, так как почти принудил к ней Мартынова, и даже в этом какой-то фатализм, ирония судьбы. Государь дважды отсылал его, чтобы избежать дуэли, и все-таки он убит, и из-за такой ничтожной причины. Говорят, что здесь замешана женщина, что Лермонтов компрометировал родственницу Мартынова; другие говорят, что он нарисовал на него и какую-то даму карикатуру и что, вообще, он во всем виноват. Бог знает, где правда, но теперь видна разница между ним и Пушкиным, она чувствуется. Нашего дорогого Пушкина жалели как поэта и как человека. У него были друзья, а враги его были посредственности, педанты, легкомысленные модники. Лерма не имел друзей, оплакивают только поэта. Пушкин был жертвою клеветы, несправедливости, его смерть являлась трагичною, благодаря всему предшествовавшему; смерть же Лермонтова — потеря для литературы, сам по себе человек не внушал истинной симпатии…»*

* Смирнова-Россет А.О. Автобиографические записки // Ф. И. Тютчев / Лит. наследство; Т. 97, кн. II. М.: Наука, 1989.

В 1845 г. Николай Соломонович женился на дочери киевского губернского предводителя дворянства Софье Иосифовне Проскур-Сущанской, у них родились пять дочерей и шесть сыновей. Какое-то время чета жила в Киеве. Очень многие Мартынову сочувствовали, понимая, что значительная доля вины за случившееся лежит на самом Лермонтове. Сам же Николай Соломонович ежегодно в день гибели поэта справлял по нему панихиду. Недоброжелатели же рассказывали, что ежегодно в этот день он с утра валялся пьяный в стельку.

Демократические слои российского общества, как обычно склонные к истерикам, шарахались от Николая Соломоновича как от прокаженного, всячески хулили его и выдумывали о нем всевозможные мерзости.

Переехав в Москву, Мартынов жил уединенно в Леонтьевском переулке, стал мистиком и заклинателем духов.

Умер Николай Соломонович Мартынов в 1875 г. на шестидесятом году жизни. В завещании Мартынов просил похоронить его на погосте принадлежавшего его отцу села Знаменское под Москвой, в отдельной могиле и без надгробия — зная повадки толпы, он опасался глумления над его прахом. Родные не послушались и похоронили Николая Соломоновича в фамильном склепе.

В 1924 г. в бывшем имении Мартыновых обосновалась колония для беспризорников. Когда ребятам рассказали о дуэли Лермонтова и Мартынова, они ночью проникли в склеп, вытащили останки Николая Соломоновича и развесили кости по деревьям. Перезахоранивать их никто не стал, а склеп засыпали землей.


Рецензии
Интуитивно Николай I уловил подспудный смысл «Героя нашего времени», но одновременно почувствовал собственное бессилие перед надвигавшейся развязкой, тщетность своих попыток противостоять ей… А потому автор романа стал для императора знаковой фигурой его могущественного бессилия перед грядущим. Вскоре Крымская война подтвердила правоту Лермонтова. Вот что вы имели ввиду? То, что Россия в середине 19 века пала, загубленная аристократами? И как Крымская война это подтвердила - их вину? Знаете, все-таки не стоило бы употреблять столь серьезные выражения и выводы, это, по меньшей мере, несправедливо по отношению и к аристократии, и к императору, и к Лермонтову.Но получается так: я не знаю этих глубин, обойдусь расхожим штампом. А зачем? И до вас уже "обошлись", наврали с три короба и при Романовых, и при Советах. Но вы считаете, что есть тайны, которые разгадать никому никогда не дано. Это неверное убеждение. Многие тайны тут лежат настолько на поверхности, что стоит лишь протянуть руку...Но для этого нужно знать о людях, о которых вы пишете, о тех, кто окружал поэта, да и о самом поэте и о царе, много-много больше. А потом еще понять, что это такое - которое много-много больше. Это глубокий колодец, но в него надо лезть, если хочешь открыть тайны. А лезть не хочется, потому что это означает: учиться, учиться и учиться, изучать, изучать, изучать. Это работа не в подъем.Жизни не хватит. Но тогда просто оставьте все, как есть.

Татьяна Щербакова   30.08.2018 09:02     Заявить о нарушении
Уважаемая Татьяна!

Искреннее спасибо за отклик.

Но у меня есть маленькая просьба.

Четко напишите, что Вас так смутило и раздражило?

Я из написанного понял только то, что чем-то обидел Николая I и Лермонтова.
И еще то, что я повторил какие-то шаблоны (никогда подобным не страдал) и не знаю аристократов того времени. И что я придумал какие-то тайны, которых нет, а если и есть, то я обязан был их раскрыть.

Буду искренне благодарен, если Вы четко объясните свои претензии. Желательно по пунктам. Тогда смогу ответить конкретно.

С уважением.

Виктор Еремин   30.08.2018 09:14   Заявить о нарушении
Фраза ваша смутила - я вам написала. Но мы не можем разговаривать, не понимая друг друга. Давайте все оставим.

Татьяна Щербакова   30.08.2018 11:12   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.