Тёплое течение Гольфстрим

          
   Она так про себя и сказала: «Я в душе – зверь, в натуре - танк». Без нажима в голосе, без самодовольства – вот танк и всё! Я смотрела на соседку по номеру и мысленно прибрасывала на неё то шкуру, то броню… Мимо. Ничего настораживающего в её облике не было: рослая, белокурая, яркая - не тётка из толпы. Но что-то пугающее таилось в её глазах. Изящный очерк хохочущих губ, игривые ямочки, капризный излом бровей – это одна картина. Глаза же на этом немолодом лице завораживали. Для защиты окружающей среды их бы притушить, держать полуопущенными. Но сумрачный, страстный, словно со дна души взгляд, эта женщина пускала поверх толпы, как лазерный луч. Ослепляла концентрированной болью. Вызывала жгучий интерес…
   С многочасовых прогулок по терренкуру Кисловодска мы с Ниной и вели отсчёт нашей дружбе. Жили в соседних микрорайонах одного города. Созванивались и устраивали променады, как минимум пару раз в неделю. Наши встречи на углу одного дома выглядели примерно так: размахивая руками, издавая эмоциональные возгласы, сходились два весёлых тёхана, радостно обнимались, оглядывали друг друга, словно век не виделись, и с места в карьер начинали бурлить….
   Так бывает у женщин моего возраста. Бежишь по жизни, как заполошная, забывая, какие серьги с утра в ушах. Ни тёплого взгляда, ни радостного вопля навстречу, а потом раз – с лёту, с первой фразы – вот же родная душа!
Нина была родная. У нас с ней совпали вибрации. А «вибрировали» мы по каждому маломальскому поводу: головокружительный снегопад, выборы президента, выпускные вечера у детей, опубликованные архивы Марины Цветаевой, новые шторы на окнах…
Теперь я знала всё, что насыщало взгляд подруги  нестерпимой болью.
                х  х  х
   Тридцать лет назад Нина родила сына. Трое суток потуг и крика, полубессознательного состояния и беспомощности акушеров завершились страшно. Помогая малышу появиться на свет, медики повредили ему позвоночник. Маме объявили, что ребёнок умер. Но Стёпка, валяясь на полу женского туалета, завернутый в пелёнку, как отработанное сырье, рано утром вдруг подал голос…
   Влиятельные родители мужа, врачи и подруги хором уговаривали Нину отдать «в перспективе - бревно» в Дом ребёнка, а себе родить ещё одного – невредимого. От неё отступились, только когда услышали страшный звериный вой – на весь роддом, на всю Вселенную…
По определению Нины, в тот момент она и обернулась волчицей. Взяла в зубы своего искалеченного волчонка и понесла к свету. Это было на последнем курсе университета, где ей предсказывали блестящую карьеру. А чуть позже, столкнувшись с крепостной стеной бюрократии, вычеркнувшей её сына из жизни, Нина как танк пробила оборону министерства здравоохранения. После трёх суток дежурства в приёмной, министр лично дал ей направление в Курган, в клинику Елизарова.
   Одиннадцать лет женщина носила Стёпку на руках в гипсовом корыте, сама крутила аппарат, растягивающий распиленные косточки на ножках и ручках сына. Сама вылизывала его после тридцати шести операций. Работала в клинике санитаркой, посудомойкой, дворником…
   Стёпка, поражал всех умом, цепкой памятью и чрезвычайно общительным нравом. Одна беда - он не рос, потому что куда-то испарились гормоны этого самого роста. А у Нины была страстная, всеми молитвами оговорённая перед Богом, мечта – поставить сына на ноги, дать ему высшее образование, избавить от участи колченогого волка-одиночки.
   Муж – мальчик с растерянными глазами, не потянул груза такой мечты. И в тот день, когда раскрасневшаяся от волнения мама впервые за руку подвела сына к дому, её в этот дом не впустили. Лохматая голова, высунувшись в форточку, боднула Нину в самое сердце: «Отойди за угол, я провожу женщину»…
   Муж не раз уходил к любимым дамам, но всегда возвращался к ней - жалел. Потом, не выдержав затравленного взгляда усталой, с запавшими боками волчицы, уехал на войну. Она хранила чемодан нераспечатанных его писем, говоря: «Прочту перед смертью».
   Нина пять лет таскала по университету своего Стёпку. Он, с добрым десятком металлических спиц в позвоночнике, не мог ходить по ступенькам.    Он вообще многого не мог, но жил с радостью, заливая мать благоговейной любовью. Моя подруга дала ему всё, что можно было дать инвалиду в нашей стране. Стёпа с помощью компьютера общался со всем миром, занимался репетиторством на дому. В его комнате стеллажи с книгами громоздились от пола до потолка…
   Мало кто в городе знал, что у Нины Крыловой, предприимчивой женщины-руководителя сын-инвалид. Все были наслышаны о её талантливой дочери, унаследовавшей светлую голову и красоту мамы…
                х  х  х
   - Ты знаешь, Олька, я не могу больше жить. Нечем, - тусклым голосом сказала мне подруга во время очередного променада.
   - Теперь дети не пропадут. Муж прекрасно обходится без меня, старой, больной обезьяны…
   - Нин, о какой обезьяне речь?! Да ты у меня вторая Маша Шукшина! Посмотри на себя в эту лужу!
   - Вот - вот! Только и осталось в лужи смотреться, - нехотя хохотнула подруга.
    - У тебя закончился один этап жизни! На подходе - другой. А между ними образовалась временная пустота. Я знаю, как её заполнить! – продолжала напирать я, видя, как темнеет и наливается горечью взгляд Нины.
   - Мы тебя отправим на курорт! Как дворянка попьёшь водички, встряхнёшься! Но главное, тебе надо влюбиться!  Любовь – единственное средство от всех болезней! Я тебе сто раз говорила, что она у женщины должна быть в крови на уровне гемоглобина! – захлёбывалась я словами.
   - Окстись, дитя природы! Да кто на меня посмотрит?!
   - Дурочка! Это в двадцать лет важно, чтобы нам оглядывались вслед. А сейчас пусть твоя душа работает на всю катушку! Выбери объект посолидней… Поделюсь нарядами – форси на всю катушку! И не вздумай отсиживаться в номере. По горам! На танцы! По горам! Поняла?..
                х  х  х
   Изумительная, стройная, молодая женщина-праздник летела мне навстречу, не касаясь земли. Засмотревшись на этот головокружительный полёт, я не сразу сообразила, что вижу перед собой Нину. Короткая стрижка, белая до голубизны одежда, яркий, развивающийся шарф, истомлённые нежностью, потрясающие внутренним светом глаза – она была неузнаваема!
   - Оленька-а-а-а! Ты должна написать письмо! ОН будет ждать моего письма! Я хочу его поздравить! Прошу, выручай! Только ты можешь описать, что я чувствую! Как я ему благодарна! Ведь я могла проплыть всю жизнь по течению амёбушкой и не понять, какая радость возможна на земле! Ты напиши: я не узнала свой город! Не узнаю землю, по которой хожу – всё так прекрасно! Еду в трамвае, и все старики с их авоськами, все самые хмурые лица кажутся родными! Господи, полтинник прожила, как слепошарая! Всё к боли прислушивалась! Ты права, у нас целая жизнь впереди, Олька!..
    В тот же вечер я с огромным вдохновением сотворила письмо незнакомцу.
    «Саша! Сашенька! Милый! С днем рождения! Это я себя поздравляю с твоим рождением! Да, да, да! Это у меня сегодня праздник!!! Ты же родился, чтобы устроить погром всем моим представлениям об отношениях мужчины и женщины. Надо ли тебе говорить, какой ты замечательный, добрый, особенный?! Как я тебе благодарна! Ты – единственный, кто понимает, что женщин, с их детскими страхами в душе, со всеми их разрушенными замками, заморочными фантазиями надо жалеть: подуть на больной пальчик, прикрыть от сквозняка…
    Дед Мороз-то не зря спрашивал: «Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?» Нам безумно нравится эта игра! Я говорю и говорю с тобой по телефону, но не могу наговориться. Пью и пью из живого родника, но от жажды трескаются губы, изнывает тело…
    Даже не предполагала, что самое восхитительное чувство может иметь столько оттенков! При-над-лежать – какое на вкус изумительное слово! Принадлежать – раскинуть крылья, отдаться тёплому потоку, в изнеможении кружить над любимой душой, не сдерживая ни стона, ни крика, ни слёз! Принадлежать – каждым нервом, каждой клеточкой, каждым движением!    Возьми всё, что есть у меня! Пусть тебе будет тепло на земле! Пусть тебя затопит ощущение блаженства! Разве не так всё было задумано Богом? Всё, что есть Я - это уже давно - ТЫ! Я не говорю тебе: «Будь моим!» Будь собой!         Прижми меня к своему плечу! Мне там самое место! Я ведь всю землю обыскала, пока ты не посвятил меня в женщины. И не было губ, которые до такой степени безумства хотелось бы заклясть, заворожить, опьянить нежностью. Я тебе верю! Эту сладкую боль, эту муку, этот ожог на коже, это изнеможение внутри можно снять только одним твоим телефонным звонком!
Держу тебя в голове, как глоточек свободы, как картинку звёздного небушка.    Мысли о тебе – тёплое течение Гольфстрим! Как же мне ни ликовать?! У тысяч людей этого города тебя нет, а у меня ты есть! Захочу - в любую секунду подумаю о тебе! Захочу - в любую минуту возьму ручку и сниму на бумагу в стихотворном виде отпечаток твоего следа в душе!
   Сиреневое облачко, которым я укрыта с головой – это нежность. Она не требует компенсации, кредита или аванса… Нежность важнее любви! Выше! Ты помнишь, как сказала Фаина Раневская: «У нежности нет темперамента». Да, у неё нет ни притязаний, ни гонора, ни голоса! Топлёное молочко – вот что такое моя нежность к тебе.
   Всё понял, товарищ генерал?! Пожалуйста, будь по мере сил богат и здоров, любим всеми добрыми людьми на земле, всеми белокрылыми ангелами в небе! Заклинаю тебя, Сашенька – обязательно будь счастлив! Живи! Ты только живи!..»
                х  х  х
    Через полгода я запросто могла бы издавать полное собрание сочинений, обращённых к столичному генералу по имени Александр. На каждую строчку моего письма, аккуратно переписанного рукой Нины, он отвечал ей по телефону. Звонил утром и вечером, днём и ночью, засыпал подругу юморными SMS-ками и забавными открытками. Судя по фотографиям, привезённым Ниной с курорта, он был, азартным, подвижным, лёгким человеком. Хохочущий рот, мальчишеский хохолок на затылке, крепкие длинные ноги, обтянутые джинсами – ни кобуры на боку, ни пистолета в руках. На всех фотографиях его руки были заняты Ниной…
    Генерал поражал бескорыстием, щедростью и полной боевой готовностью защищать свою женщину от жизненных передряг. Он уверенно развёл руками все тучи над её головой. Нашёл Стёпе научного руководителя и консультанта для кандидатской, подобрал ему всю необходимую литературу, подарил самый совершенный компьютер. Благодаря связям «нашего» генерала, Нина получила солидное повышение и более чем солидную зарплату, которых она, безусловно, заслуживала. Я наблюдала, как преображалась и молодела душа женщины – ни защитной танковой брони, ни ярости зверя – сама нежность! Нина впервые в жизни расслабилась, и я поняла, что не видела женщины прекрасней.
                х  х  х
   Генерал появился в нашем городе сюрпризом накануне Нового года. В гостиничном номере собрал и нарядил складную, привезённую с собой ёлочку, расставил свечи, включил музыку и устроил Нине незабываемый вечер...
   Через три дня мы встретились с ней на заветном углу. Я ахнула, увидев её безжизненную походку, серый цвет лица и чёрные провалы под глазами.
   - Ты представляешь, Олька, он присаживается на корточки рядом с моим креслом, достаёт из сумки пачку твоих писем и говорит: «Я перечитываю их почти каждый день и поражаюсь тебе! Сколько в твоей душе любви и нежности! Читаю – мурашки по коже! Ты выговариваешься за нас двоих. Я же забыл половину слов – никогда их не употреблял. А теперь перерыл в книжном шкафу все сборники стихов – так хочется найти что-нибудь достойное тебя! Таких, как ты, на свете не бывает! Я тебя обожаю!»
   - Олька, это же он тебя, твою душу обожает, ты понимаешь?! - воскликнула Нина, давясь слёзами. – Так продолжаться не может! Я сказала Саше, чтобы он мне больше не звонил и не приезжал. Всё! Оля, это ВСЁ! Лучше расстаться на самом пике...
   - Коне-е-е-чно! – протянула я иронично. – Рви сердце надвое! Мало у тебя было боли? А ты её добавь, мазохистка несчастная! Сто раз тебе говорила, в жизни ничего случайного не происходит! Саша – это тебе гран-при от Бога, как одной из великих женщин России, а ты?.. За что ты его-то наказываешь? Думаешь, он мало радости выносил из вашего общения? Сама рассказывала, что  вы наговориться не могли, хохотали, как ненормальные… Ты о Стёпке подумала? Как без Саши повезёшь его в Москву на защиту кандидатской? Кто без его протекции опубликует в журналах статьи твоего, никому не известного сына? Сама говорила, он уже и работу для Стёпы подобрал, чтобы у него была уйма денег на чёрный день… Опомнись, Ниночка! - я так горячилась, что у меня от напряжения взмок лоб.
  - Она, видите ли, решила, что он за мои письма полюбил мою душу! Глупости! Ты думаешь, для чего на свете существуют модистки, косметологи, и эти, как их там… которые духи изобретают… «душисты», что ли?.. Они стремятся помочь людям раскрепоститься, получить кайф от жизни, найти в себе божественную изюминку. Для этой же цели существуют поэты и даже журналисты, которые отродясь говорят за других. Но никому, кроме тебя, в голову не пришло приписать мастеру свои заслуги! По-твоему, выходит, что Саша и твоего косметолога любит, ведь твоё холёное лицо создано её руками? А почему бы твоему генералу ни полюбить парикмахершу, сотворившую на твоей голове такую красоту?.. Считай, что я твой личный Сирано де Бержерак!
   Нина замерла на аллее, как вкопанная. Пару минут она переваривала мои слова и вдруг запричитала:
   - Ой, что я наделала?! Ты бы видела, как он смотрел, когда я эту чушь несла! Он мне – шампанское, подарок под ёлочку, а я ему – кипяток на душу! – Нина плакала, не вытирая слёз. – Когда я Саше вылепила, мол, мне надо тебя забыть, он побледнел и говорит: «Дай мне слово, что если тебе будет очень плохо, ты мне позвонишь». А я от ужаса, что расстаюсь с ним, чёртичё несу: «Может быть, позвоню, но не когда мне будет очень плохо, а когда будет очень хорошо…» Разве это возможно, Оля! Сегодня вышла на улицу – мёртвый город! Все краски, все цвета, все звуки – всё умерло во мне! Уродливые лица! Корявые деревья и сама я – Баба яга в тылу врага! Что мне делать, Оленька? Саша молчит третий день! – Нина смотрела на меня невыносимым  взглядом.
   - Позвони, как ни в чём ни бывало! Спроси, мол, чего притих? Совесть есть?! Забыл номер телефона? Сама держись беззаботно, не грузи мужика. В Москве живёт группа риска – у них там и так не продохнуть от стрессов. Но для профилактики пообещай пару нарядов вне очереди за то, что так расторопно бросился выполнять твой приказ.
   Да, женщины уходят, возвращаются, снова уходят – мы такие! Туда-сюда ходим… У нас не было настроения! На нас влияют магнитные бури! Нашу нервную систему испытывают на прочность дети, мужья, кухни, капитализм, сволочное телевиденье… Мне вон в маршрутке вчера новую шляпу сбили на грязный пол – чуть не заплакала… В конце концов, что уж и пошутить нельзя один разочек? – скорчила я покаянную мину, стараясь убедить подругу в ничтожности проблемы…
   Весь вечер я, словно в угаре, строчила на компьютере письмо разжалованному Ниной генералу.
«Плачу – это значит плачУ.
За то, что любви избежать хочу.
Опасаешься  мне причинить боль?
Первым уйти изволь!
Думаешь - время остудит пыл?
Не расхочу, чтобы ты БЫЛ!
Это моя река слёз!
Ты у меня – всерьёз!
Заполночь в окнах свечи гашу,
Бога прошу:
«Пусть это пламя уйдёт в слова!
Я – не права!..»
Не на моей стороне свет,
Если в сердце твоём меня нет!
Как прорубь на льду - круг.
В этом кругу я, всем – друг.
Ну, хоть бы явь стиха!
Ну, хоть бы тень греха!
Верят на слово – в этом-то я сильна!
Снова и снова - одна, и одна, и одна…
Я для тебя – штрих, тень.
Ты для меня – день!
Разминулись.
Все говорят: «Пустяк!»
Пусть так.
Поторопилась вперёд тебя на свет,
Осень – это последний цвет…
Вот и нет меня! Нет меня! Нет!!!
Господи, помоги! Отведи беду!
Я ведь его жду!
Забыла, кем была, с кем была…
Вдруг показалось – схожу с ума.
На всю землю, на все горы,
на все реки – ЗИМА!
Все звёзды на небе сочла…
Поёживаясь от холода,
Привыкала к снегам,
А он шёл выше – к своим Богам…
Взял за руку, вывел к костру,
Заслонил на ветру…
Но не уберёг от огня –
                ИСПЕПЕЛИЛ меня!
Жар – с головы до пят, а сам – свят!
Ни шепотка навстречу,
Ни тепла губ – почти груб.
Слова, как колючая проволока – в грудь.
А там – грусть, там нежность пульсирует,
Словно в скалу прибой.
Ты – мой! Во снах – мой!
Ох, эти сны!
Кончики пальцев – по коже…
В этих снах я моложе,
Тебя моложе!..
Взял за руку, вывел к костру,
Заслонил на ветру,
Но не отверг огня, поцеловал меня.
Посвятил - в женщины…
            х  х  х
   На следующий день я отвезла письмо знакомому проводнику, который поклялся отправить моё послание в Москве. Через пару дней услышала в трубке «выходящий из берегов» голос Нины:
- Олька! Ты – чу-у-у-до! Что же ты не предупредила меня о письме?.. Саша едет! Что такое потрясное ты ему насочиняла? Он сказал, что от «моей» поэмы у него чуть сердце не остановилась, и что у нас с ним один единственный выход – умереть в один день и в один час, чтобы не мучиться друг без друга…
   - Ну, ни фига себе, придумали, голубчики! Если все влюблённые поумирают, для кого я стихи писать буду? – ворчливо проговорила я, прихватывая горстью разбегающиеся по лицу слёзы.


Рецензии