Цена одной ошибки юности...

                ЦЕНА ОДНОЙ ОШИБКИ ЮНОСТИ.

    …Не скоро пришла в себя окончательно. Во рту была кровь – прикусила щеку от боли. Её вкус кое-что напомнил, и мысли отвлеклись от сегодняшней трагедии, вспомнив другую, произошедшую совсем недавно, в прошлом году. Целый ряд трагедий последнего отпуска дома. Зажмурилась сильнее: «Кровь и облепиха. Нурка!» Странное видение поплыло под закрытыми веками, пугая своей отчётливостью и реалистичностью. Оно и отвлекло от страданий нынешних.

     «…Нурлан стоял на кухне дома на Речной улице, прислонясь правым плечом к стене возле окна, и смотрел в него невидящим взглядом. Был пьян, но ещё не настолько, чтобы не владеть языком. Слегка покачиваясь, старался не смотреть на мать Нариму, сидящую неподалёку на полу на корпе и смотрящую на него со слезами на глазах. Видимо, у них происходил тяжёлый разговор и оба не могли смириться с доводами собеседника. Ощущение безысходности на лице матери и упрямое выражение на хмуром лице сына только подтверждали это.

    – …Сынок, – дрожащим голосом попыталась снова его в чём-то убедить, – ну, сам подумай: как это выглядит со стороны? Твоя жена должна жить в твоём доме, а не ты в её! Так положено. Так было всегда, – пыталась сдерживать слёзы, зная, что только раздражают сына. – Да и мне она будет помогать вести хозяйство и поднимать твоих младших сестёр и братьев. Мне одной не справиться!
    – Я всё сказал! – был непреклонен. – Она здесь не будет жить. Точка, – всхлипнув, задрожавшим голосом продолжал. – Это дом Маринки, моей первой и любимой жены.
    – С ума сошёл! – не выдержала, вскинулась, вскочила на колени, сжала кулачки, потрясая над головой. – Она никогда не была тебе женой, сын! Опомнись!..
    – Была бы давным-давно, если б я не струсил, – тихо заплакал, прислонившись головой к стене над низким окном. – Она тогда у трибуны прошептала: “Бери меня, Нурка, на руки и скорее неси к себе домой. Я готова стать твоею немедленно”, – рыдал, трясясь всем телом, качая в отчаянии головой, – а я струсил! Я жалкий, презренный трус! Она, гордая и неприступная моя девочка, сама мне такое сказала! Ещё тогда подумал, что нам лишь по шестнадцать, а не надо было думать!.. – истошно закричал, сильно ударил кулаком в саманную мягкую стену, оставив на ней отпечаток костяшек. – Надо было принести её в мою комнату, закрыть дом на ключ и стать, наконец, счастливым! И сделать её, мою вечную мечту, навсегда своею… Женою… Матерью… Судьбой… – рыдая, оседал на пол, обхватив черноволосую лохматую голову руками.
    Нарима, тяжело рухнув на коврик со сдавленным: “Аллах…”, горько заплакала, смотря на потерянного и убитого, истерзанного душой и телом старшего сына, сочувствуя всем сердцем и понимая лучше любой матери: сын не сделал то, чего не побоялся сделать в своё время его отец! Полюбив, просто привёл в дом тринадцатилетнюю девочку и твёрдо сказал: “Это моя жена. Отказа не приму. Запретите – уйдём навсегда”. Теперь, пытаясь выправить ситуацию, опять принялась уговаривать.
    – Ты ни в чём не виноват, мой любимый сын, – тихо плакала, прикрывая губы натруженными, вдовьими руками. – Поступил очень мудро и ответственно. Вы ещё были детьми. Вас бы выгнали из школы. Время было такое – 80-й год. Наши семьи опозорились бы на весь район! – старалась найти все доводы в желании сдвинуть дело с мёртвой точки. – Её отец не смирился бы с таким положением дел. Он посадил бы тебя в тюрьму за то, что ты обесчестил его девочку!
    – Плевать! – вскинулся, с яростью сжав кулаки, вскочил на ноги, забегал-заметался по кухне, как по клетке. – Зато Маришка стала б моей женой и родила детей, так похожих на неё… – вновь сник, слёзы полились из глаз, голос осип и сорвался на жалобный крик. – Я сумел бы сделать её самой счастливой женой на свете! Она меня любила по-настоящему! Всегда, всю жизнь! И больше меня никто в обратном не убедит! Сам видел! Я держал её в своих руках, – посмотрел на ладони и глухо стенал, – и смотрел в чудесные глаза здесь, на этом самом месте, – рухнул на корпе, гладя его поверхность, роняя горючие слёзы дикого раскаяния и невыносимой безысходности на коричневую вельветовую ткань самодельного коврика. – Когда увидел там, среди её фотографий… Когда обернулась прекрасным лицом… – хрипел-задыхался сквозь спазм горла от рыданий, – и взглянула на меня, я всё понял: она была и останется навсегда моей! Её любовь никуда не ушла из чистой и благодарной души, мама… Пойми ты это, наконец… Она всё ещё любит меня… И будет любить… И страдать… Из-за меня… Моей трусости… Из-за той ошибки юности… Разорвал её нежное сердечко… Я убийца моей Мариши… Презренный преступник…
    Долго-долго в комнате были слышны рыдания Нурлана и тихие всхлипывания матери Наримы, так и не сумевшей убедить сына в том, что его законная жена имеет право жить под одной крышей с мужем в его отчем доме.
    Смотря в никуда и теребя густые «конские» волосы на голове, вздрагивал красивым крупным рослым телом, презрительно улыбался и ненавидел себя за минутную юношескую слабость, случившуюся долгие двенадцать лет назад: “Будь проклята та глупая заминка, что впустила в мою неокрепшую душу взрослое трезвомыслие! Оно и победило, но ранило хрупкий цветок чувств Мари. Мой невысказанный отказ опалил стылым огнём её надежду на счастье. Не подала вида, моя храбрая и сильная девочка, как же ей больно!.. И не простила. Лишь улыбнулась странной улыбкой и… замяла инцидент шуткой. А потом просто бросила школу и уехала в Москву. Навсегда. Потерял её… Потерял…”

    Посуровев лицом, поднял на мать красные, мрачные, решительные и упрямые глаза.
    – Больше не заводи со мной этих разговоров. Это дом Маринки. Точка. Для второй жены я уже строю дом в Вознесеновке. Там наши работы, садик, школа, больница и магазины. Закончим на этом! Баста! – сердито рявкнув, встал, твёрдыми шагами прошёл в свою комнату-музей, резко закрыл дверь на шпингалет. Постоял на пороге, прошёл, сел на кровать, обвёл фотографии глазами, полными слёз. Помедлил, взял с прикроватной тумбочки портрет в рамке, где Мари была снята в костюме восточной танцовщицы, прикоснулся дрожащими губами, закрыв на миг веки, роняя на стекло крупные слёзы запоздалого раскаяния, неизбывного горя и невыносимой, бесконечной тоски. – Я не могу без тебя жить! – поспешно стёр носовым платком солёные капли со стекла. Вновь посмотрел с безграничной любовью. – Обещаю: она сюда не войдёт, любимая, – прошептал девочке-одалиске. – Это только наша с тобой спальня. Клянусь, единственная моя… Только ты, моя жизнь, здесь хозяйка. Моя вечная сладкая дрожь. Ты – истинная родная кровь. Грустная и такая горькая облепиха… Настоящая жена и судьба… Моя Машук… Я твой… Только ты…
    На кухне, услышав его тихие слова чутким ухом, мать горестно заплакала и стала раскачиваться из стороны в сторону, шепча: “О, Аллах! За что ты его наказал, послав такую сильную, большую любовь? Любовь, которая убьёт в конце концов! Просвети помутившийся разум моего дитя, прошу! Смилостивись над старшим сыном, Всевышний! Привнеси в мятежную растерянную душу покой! Пошли мир ему и этому дому! Вразуми раба твоего, о, Аллах! Ведь у него уже растёт сын, его первенец, законный наследник!” Нарима всё причитала и шептала молитвы, прижимая тонкие руки к губам, прося и плача…

    …А в маленькой комнате в глубине дома проходила своя молитва – литургия любви, совершаемая её преданным сыном, бесконечно любящим неистовую русскую девочку с изумрудными глазами. Комната была храмом, в ней и служил среди многочисленных фотографий и моментов юной жизни Мари, с которых она, тонкая и трепетная, смотрит волшебными колдовскими глазами, улыбается и грустит, шалит и соблазняет, и опять прижимается дрожащим гибким и дурманящим разум телом, тает под его жаркими сильными смуглыми руками и снова страстно шепчет дрожащим хриплым будоражащим и возбуждающим голосом: “Бери меня, Нурка, на руки…”»

    …Придя в себя через несколько минут, стиснула зубы, сдерживая крик от дикой боли: по каждой мышце, по каждому сосуду, по каждой клетке истерзанного тела били миллионы острых тончайших игл! «Потеряла сознание и перестала дышать!..» – охолонула душой, едва опомнилась. Но всё когда-нибудь заканчивается, и время тоже. Через пятнадцать минут была прежней, и чувства вернулись. Отряхнула сон-наваждение, привела себя в порядок и занялась делами.

                Из записок и рассказов Марины Риманс.

               Сентябрь, 2012 г.

               http://www.proza.ru/2013/05/23/2148


Рецензии