Санитарки

 К 75 летию Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.
Повесть "Санитарки". Отдельной частью входит в роман-эпопею "Милосердие". Посвящается сёстрам милосердия России в период 1853 по 1945 гг.

* * *

Глаза бойца слезами налиты,
Лежит он, напружиненный и белый,
А я должна приросшие бинты
С него сорвать одним движеньем смелым.
Одним движеньем - так учили нас.
Одним движеньем - только в этом жалость…
Но встретившись со взглядом страшных глаз,
Я на движенье это не решалась...

Юлия Друнина "Бинты"

                Глава Женщина

Он давно наблюдал за этой фигуркой. Вот уже полчаса, не меньше, этот неугомонный русский, словно ящерица, ползал среди раненых и убитых. Издалека было видно не слишком чётко, но всё же Эрих обратил внимание, как санитар, словно покупатель в лавке мясника, деловито осматривал каждого лежащего с ног до головы, а иногда даже под тела засовывал руки. Одних, явно не понравившихся ему, оставлял в покое, других цеплял чем-то и волок в укрытие. И всё это делал почти без отдыха, сразу же возвращаясь за очередным.

Начинало смеркаться, мороз крепчал, но приказа не поступало, приходилось торчать в этой промозглой траншее. Он слышал, как кто-то рядом из их окопов постреливал в ту сторону и даже видел, как пули ложились в непосредственной близости от очередного раненого, поднимая фонтанчики земли и снега. Эрих знал, что желания подстрелить трудящегося санитара у этого "клоуна" не было, так, попугать ради шутки. Это наверняка их ротный придурок рядовой Вурмбах. Он частенько развлекался подобным образом, указывая "ориентир" к следующему лежащему, а санитару ничего не оставалось, как прислушиваться к его "мнению".

На их участке фронта существовало как-бы негласное правило - не трогать санитаров. Русские тоже неукоснительно следовали этому и у солдат в общем-то не было взаимной обиды. Каждый делает своё дело, только и всего. Эрих вздохнул и вытащил очередную сигарету. До войны он совсем не курил, только здесь, на фронте начал. Да и как не закуришь, если целыми днями торчишь на морозе? Не повезло, а может быть и повезло, когда его призвали в конце 42-го. "Старики" рассказывали, что в самом начале на настоящую войну мало что походило, наступали и днём и ночью до таких жутких морозов.

Совсем рядом раздался тугой резкий выстрел, так бьёт снайперская винтовка. Эрих лениво поднял взгляд. Он не видел куда целился стрелявший, но санитар, тащивший очередного "клиента", замер, словно прислушиваясь к чему-то.

Чего же ты ждёшь, дурашка? — с усмешкой, подумал Эрих, — сейчас совсем стемнеет, заблудишься и в наш госпиталь приволочёшь. То-то смеху будет.

Зрение у него было неплохое, он вдруг заметил, как санитар, похоже, начал подёргивать своей ногой в большом толстом валенке. Это его заинтересовало. Внезапно раздался второй выстрел. Теперь он отчётливо увидел, как из другой ноги брызнул фонтанчик.

А ведь ещё и разрывными стреляет, скотина! - он недовольно поднялся и заглянул за окопный излом, - ну так и есть, этот, из идейных, прислали на нашу голову, теперь ещё и доносить станет. В открытую побоится, знает, свинья, что сам в затылок может схлопотать "кугель".

Эрих протянул руку и снял с шеи спящего рядом Кранца бинокль. Настроил оптику и нашёл то место. Пропустив под мышки раненому длинную верёвку, другой конец санитар привязал за собственный пояс. Теперь он полз на животе, но очень медленно. То замирал ненадолго, то подтягиваясь на руках, двигался дальше. Эрих чуть переместил взгляд и тихо, витиевато выругался - обе ноги солдата оставляли за собой тёмный, уже едва различимый в сумерках след. Но ещё удивляло, как такой маленький и хилый человечек тащит здоровущего "ивана"? Но вот санитар повернул голову на другую щёку.

Майн Гот! — он вздрогнул, — да ведь это женщина! Эрих напряг зрение. Теперь он даже заметил, как из-под шапки у неё выбилась и волочится по земле длинная растрёпанная коса. Её хорошо было видно на грязном испаханном снегу. Это почему-то подействовало на него больше, чем перебитые ноги. Эриху вдруг стало тоскливо и захотелось побыстрее убраться отсюда, чтобы ничего не видеть. За поворотом послышались чьи-то возмущённые голоса, затем опять всё стихло. Очередного выстрела не последовало. Он облегчённо вздохнул. Достал помятую пачку и вытащил последнюю сигарету. Пока прикуривал, стемнело настолько, что всё пространство впереди начало сливаться в одну большую тёмную массу с "рождественскими" сполохами, красочно перечерчиваемую трассами пулемётных очередей. Холода уже не ощущал.

Завтра же подам рапорт на курсы пулемётчиков, окончательно решил Эрих. За свою меткую стрельбу рядовой Руллер не раз получал солдатские награды и его ротный командир пообещал со временем направить на эти курсы, да всё что-то тянул. Раздалась команда освободить окопы для ночной смены. Впереди ждал тёплый блиндаж, пора глотков спиртного и горячий ужин, но предвкушения удовольствия не испытывал.

* * *

Страшен, непостигаем танковый бой. Взрослые опытные мужики не выдерживали, что уж говорить о юных созданиях, по собственной воле оказавшихся посредине огненного ада. Временами, казалось, взрывался воздух, сверкал огнём и плевался расплавленной сталью, а земля, сама дрожащая от взрывов, не всегда успевала укрывать людей.

Как и обещал комбриг, денёк выдался горячим. Две танковые роты вышли на этот участок передовой. Июньская жара сделала почти невозможной биологическую жизнь внутри раскалённых машин, но вопреки всем законам природы люди продолжали сражаться. Немецкие пикирующие бомбардировщики постоянно кружились в воздухе, сменяя друг друга. Самыми уязвимыми мишенями оставались лёгкие танки БТ-7, БТ-9, к тому же оснащённые бензиновыми двигателями. Иногда было достаточно одного попадания бомбы или снаряда и он, словно в чудовищном карнавале, выбрасывал вверх ослепительный гейзер огня и дыма. Тотчас начинал рваться неизрасходованный боекомплект. Из обречённого экипажа обычно никто не успевал спастись.

Метрах в ста пятидесяти на глазах Мили снарядом "удачно" снесло башню БТ-7го, он остановился и начал лениво дымить. Ещё минуту назад девушка тряслась от страха между траками сорванной танковой гусеницы, как неведомая сила в очередной раз вытолкнула её из укрытия и бросила к машине…

Ещё день назад командира танка мл. лейтенанта после окончания курсов назначили в 3-ю роту и это был его первый бой в составе нового экипажа. Ему сразу повезло дважды. За мгновение до попадания снаряда, внешней взрывной волной лейтенанта швырнуло головой о металл, он потерял сознание и рухнул на заряжающего. В следующее мгновение, словно бритвой, снесло башню.

В верхней части задымило и набирающий силу огонь начал неотвратимо подступать к бензобакам и боеприпасам. Задыхаясь от напряжения и удушливой гари, Миля на бегу натянула на глаза лётные очки…

Сколько раз потом с благодарностью девчонки вспоминали погибшего неделю назад Геннадия. Это он, неизвестно откуда, достал и обеспечил санинструкторов очками. Стёкла надёжно защищали глаза, т.к. даже при кратковременном прохождении огня без такой защиты зрачки глаз выжигались мгновенно.

Теперь всё решали какие-то секунды. Стараясь не думать, она с разбегу нырнула в обжигающую, дымящуюся дыру. Здесь Миля уже привычно ориентировалась. Нащупала в темноте человеческое тело, обхватила рукой, подтащила вперёд и уцепилась другой за верхний наружный обрез. Заорав от неимоверного напряжения, с силой выдернула его наружу. В обнимку перекатилась с ним по броневому покрытию на гусеницу, уже оттуда скользнула на землю и как можно дальше оттащила раненого от горящей машины. От страшного напряжения всё её тело вздрагивало, а открытый рот судорожно хватал воздух. Казалось, никакая сила не заставит девушку снова лезть в нутро этого, пышущего жаром чудовища. Но ещё не погасла над ней шестиконечная звезда, что-то подсказывало, что есть время, что может успеть.

Собралась с духом и вновь вскарабкалась наверх. Опустившись на самое дно, Миля почувствовала под ногами что-то мягкое. Согнулась, на ощупь определила положение тела и ухватилась за комбинезон. Напряглась из последних сил и вдруг с ужасом поняла, что ни вытащить, ни бросить его она уже не в состоянии. Безвольно опустились руки, девушка растерялась, упуская последние секунды. Внезапно, словно услышав её мольбу, танкист зашевелился и сам начал выбираться наружу. Не помня себя от радости, Миля почти одновременно с ним выкарабкалась на верх, но в последний момент зацепилась коленом за что-то острое и сорвалась головой вниз. Если бы не нога танкиста, то со всего маху она "приложилась" бы лицом к закопчённой гусенице. Сравнительно мягкая кирза с амортизировала удар и Миля, больно скользнув носом по сапогу, очутилась на земле раньше его хозяина. В ту же секунду запоздавший взрыв взметнулся вверх, с лёгкостью рвя и испаряя металл с остатками человеческой плоти.

Чуть позже, вместе волоча безжизненное тело командира, заряжающий, коренастый, широкоплечий деревенский парень, на удивлённый вопрос санитарки "Чего же ты ждал?", не нашёл в себе силы даже соврать. Не глядя на неё, смущённо пробормотал:

— Извини, сестрёнка, растерялся…

                * * *

"Юнкерсы" безнаказанно снова и снова заходили на точечные цели, а высоко в небе превосходящие силы противника сковывали действия советской авиации, навязывали бои и тем самым лишали её манёвра. Экипажи тяжёлых танков оказывались более защищёнными, но только не от ошеломляющего пекла внутри бронированных машин. От высокой температуры у многих из ушей текла кровь, восприятие становилось несколько помрачённым и команды не всегда чётко и вовремя доходили до их сознания. Вследствие нарушения эксплуатационных режимов стали отказывать рации, после чего крайне осложнялась координация действий между подразделениями. Из-за плохой видимости на поле боя экипажи часто теряли друг друга из виду. Казалось, вот он, наступил тот предел, до которого человек может дойти, устоять и не сломиться.

Командир второй танковой роты капитан Барчук дрогнул первым, он приказал механику-водителю остановиться и сдавать назад в ближайшее укрытие. Несколько тяжёлых машин заметили молчаливые действия командирского танка и начали повторять его маневр. Общий строй разорвался, но большая часть "КВ" ушла вперёд. Волна плотного чёрного дыма заставила командира танка лейтенанта Сомова приоткрыть люк. Случайно обернувшись в сторону, он вдруг заметил среди разрывов снарядов, что в его направлении бежит человек. При очередных разрывах падает, встаёт, опять бежит, снова падает. Казалось, эта игра со смертью будет нескончаемой, на вот осталось несколько десятков метров и он узнал Марию.

До конца своих дней бывший танкист гвардия майор Николай Сомов сохранит в своей памяти, как разъярённой кошкой взлетела она на башню его танка. Он увидел перед собой огромные чёрные глаза с сохранившимися вокруг них кругами белой нетронутой кожи. Остальное - её щёки, нос, губы, уши представляли страшную, невыносимую картину. Они всё ещё продолжали медленно пузыриться, сворачивая кожу в мелкие красно-пепельного цвета струпья. Лейтенант видел в ярости оскаленные зубы и слышал жестокий, пронизывающий до глубины души крик этой девочки. Она обвиняла его, всех их в предательстве, в том, что оставили умирать тех, кто впереди, бросили их, ушли с поля боя.

Механик-водитель не дождался команды, и рванул танк вперёд. Экипажи соседних КВ видели, как их санитарка спрыгнула с брони и танк, резко набирая скорость, двинулся обратно, туда, к покинутой им роте. Что-то изменилось в поведении людей. Словно очнувшись, наращивали скорость тяжёлые машины, одна за другой занимая прежний боевой порядок.

Трудно определить, что экипажам давало силы, одно очевидно, не последнюю роль в сознании измученных боями людей сыграла и та частица надежды, подтверждение которой они постоянно видели в ходе сражений. Солдаты уверовали в то, что и в безвыходной ситуации их батальонные сестрички спасут, вытащат из подбитых и горящих машин. Танкисты постоянно ощущали их присутствие, да и многое происходило на глазах у всего батальона. Девушки отчаянно шли туда, куда и не каждый мужчина отважится - в самое нутро раскалённой коробки, готовой в любое мгновение взорваться целым арсеналом. А ведь там на полках лежало сотни снарядов, патронов, снаряжённых автоматных дисков.

Первой в бригаде так и погибла их Аля. Её война длилась ровно две недели. Девушка сгорела в танке, выполняя свой долг и была похоронена вместе с полным составом экипажа танка БТ-9 в одной братской могиле.

К исходу дня после тяжёлого кровопролитного боя танковая бригада продвинулась далеко вперёд и намертво закрепилась на новом рубеже. Машина появилась в сумерках. Из "виллиса" с заметным усилием выбрался комбриг. Он не дослушал рапорта командира полка, устало махнул рукой и припадая на одну ногу, подошёл к неровному строю экипажей. Сорванным, осевшим голосом поздравил солдат с победой, что-то ещё говорил значимое и тёплое. Люди слушали его проникновенные слова и мысленно находились на своём левом фланге, где в конце строя замерли санинструкторы. Отцы семейств и совсем молодые танкисты с горечью осознавали, что сегодня это была победа их Марии, санитарки второй танковой роты.

                Глава Штрафная рота

В землянке накурено и дверь пришлось приоткрыть. Командир танкового полка майор Сыромятников знал, что его гость и земляк некурящий и старался поменьше дымить.

— Теперь, Коль Колич, помянём твоих родителей, царствие им небесное. И отца и матушку хорошо помню, они же с моими на одном заводе работали, —  Валентин Михайлович поднял стакан, — Жаль, очень жаль, а может ошибка, живут где-то тихо?

Подполковник Лысов отрицательно покачал головой:

— Нет, Валя, всё сходится. Опорочили их, как и многих других инженеров коммунистов. Я через особый отдел уточнял, всё сходится.

Они выпили. Сыромятников утёр губы, взглянул на земляка:

— Тогда не будем оттягивать, приказ может поступить в любую минуту. А сейчас холодной водичкой сполоснёмся, чайку горячего выпьем.

Через четверть часа они сидели за картой, разложенной на столе. Майор рукой разгладил потёртую километровку:

— Значит так, наши позиции ты знаешь. Вот отмечена техника, всё что осталось, двадцать четыре единицы, а тут сосредоточен пехотный полк Казанцева,  — острие карандаша метнулось влево, — Здесь немецкие позиции. Кроме двух батарей тяжёлых орудий разведка обозначила четыре ДОТа. А вот здесь, под самой высоткой, дорога делает петлю и опять уходит в их тыл. Немцы постоянно маневрируют, перегоняют по ней технику и живую силу. Дорожное покрытие качественное, потому и рискуют, а по той, что за высоткой ни тягачи, ни самоходки не пройдут, болота, хлябь. Мне дана задача подавить батареи, занять высоту "55" и оседлать рокадную дорогу до начала общего наступления. Теперь твоя задача. Разведка донесла, что одна батарея может быть ложной, есть признаки. Что касается ДОТов, то сколько действующих, определить не удалось, передвижение замечено ко всем.

— Валя, но ты же сам понимаешь, на таком небольшом участке достаточно двух огневых точек, больший сектор обстрела и не требуется.

— В том-то и дело. Только количество действующих ДОТов определить не удалось, передвижение замечено ко всем. Теперь, что касается твой штрафной роты. Вот, получен письменный приказ, — майор хлопнул ладонью по сложенному листу, — Полк Казанцева это одно громкое название. Весь состав укомплектован курсантами военных училищ первых трёх месяцев службы. Где-то через месяц их заменят и отправят обратно доучиваться.

— Если не раньше. Читал приказ. Преждевременное направление на фронт признано ошибочным и вредным, — подполковник тяжело вздохнул, — Вовремя очухались.

— Сомневаюсь, хотя командование и просит, по возможности, поберечь, как будто от нас что-то зависит. Повоевать им всё же придётся. С Казанцевым решили, пойдут вторым эшелоном. Потом...

— Погоди, Валя, — прервал его Лысов, — а мы-то здесь за каким чёртом? Вам же ещё две роты десанта приданы, посади их на броню и успевай по ходу засекать огневые точки. И батареи сразу раскроятся. Я, конечно, понимаю, что наша задача разведка боем, но не с нашими трёхлинейками давить ДОТы? — он внезапно обозлился, — У меня и полторы сотни человек уже не наберётся, да и бойцы не лучше тех курсантов. Понабирали добровольцев с лагерей, воров да вредителей всяких, дали месяц на обучение и вся наука. Я уже почти три месяца ими командую, знаешь сколько от прежнего состава осталось? Человек пятнадцать наберётся, не больше!

— Остынь, Николай, мне не менее тебя людей жалко, — он пододвинул ему стакан, — Тебя же скоро должны заменить, на полковника документы послали. Давай по чуток.

— Нет, Валентин, мне эта очередная награда поперёк горла. За то, что людей в капусту крошу? — он резко опрокинул стакан и с силой стукнул дном по столу, — Сворачивай свою "портянку" и давай ещё по одной.

Сыромятников мрачно покачал головой:

— Погоди, Коля, успеем. Ты главного не знаешь и не должен был знать, инструкция такая. Не был бы я в тебе уверен, ничего бы не сказал. Да я и сам до сегоднешнего утра не знал. Дело не в разведке боем. Смотри, — он обозначил обозначил открытое пространство вплоть до дороги, — всё здесь нашпиговано минами, в том числе и противопехотными. Подробный карты нет, проходы не обозначены. За твоей ротой сразу пойдут несколько списанных самоходок с одними водителями для обозначения проходов. За рычагами добровольцы, они готовы и ждут. Теперь ясно?

— Ясней некуда, артподготовки нет и не будет.

— Как на духу, Коля. Кабы не мой полк, сам бы повёл одну из них.  Вот теперь всё. К утру, думаю, приказ поспеет. Дорога должна быть перерезана любой ценой. Вот и думай после этого. Чего молчишь?

Подполковник сидел опустив голову и ноздри его носа раздувались широко и часто. Был видно, он всеми силами сдерживал себя. Наконец немного успокоился, протянул руку, вытащил из открытой пачки папиросу и, чиркнув несколько раз зажигалкой, неумело закурил. Сделал затяжку, откашлился и глухо произнёс:

— Валя, ты, конечно, не мог знать нашей семейной тайны, сам понимаешь в какое время живём. Прадед мой по отцовской линии войну с Наполеоном закончил в звании полковника. Его наградная сабля у нас хранилась. Сейчас не знаю где.  Так вот, помимо всех наград, в том числе и разного именного оружия, эта сабля в нашей семье считалась самой высочайшей наградой. На вид обычная, с серебрянной насечкой и дарственной надписью:

"Полковнику Лысову Никите Афанасьевичу, русскому воину от благодарных женщин и детей села Богородское".

Все подробности не дошли, но основная передавалась из поколения в поколение. Никита Афанасьевич двое суток шёл маршем со своими солдатами через леса и болота. Всех коней положили, но успели к сроку и жителей села, что поддерживали партизан, от неминуемой смерти спасли. Как донесла молва, на отделку ножен и клинка пошли все женские украшения, что на бабах пооставались да кое-что его же солдатики из своего жалования уделили. Чуешь?!

Лысов смахнул с лица выкатившуюся слезу:

— И я до полковника дослужился, приказ не сегодня, завтра придёт. Вот только подвига совершить не успел, хотя это ничего не меняет. Я такой же русский солдат и правильно понимаю слова "дисциплина" и "честь офицера". Что же касается моих подчинённых, то с детства на дух не переносил воров да жуликов и сейчас их ненавижу. Думаешь, мне легко было переломить себя? Только и они живые души, и дома их ждут-недождутся неповинные жёны да дети. А я их, значит, словно дрова, под топор пущу? Вперёд, ребята, по минному полю? Господи! Да когда же это кончится?!

Сыромятников сидел за столом, обхватив голову руками и молчал, стиснув зубы.

— Вот что, Валя, приказ к утру придёт, сомневаться нечего, — Лысов встал, — Надо людей подготовить, скажу, оказия вышла, пусть домой отпишут побыстрее, пока почту не отправили. А теперь попращаемся. Бог даст, свидемся, а нет, так и суда нет. Поведу своих татей сам. Мне нынче никто не указ, окромя их семей.

Приказ пришёл на рассвете, солнце только всходило...

                * * *

Командир отделения ефрейтор Поволяев очень тяготился своим недавним назначением и очередным воинским званием. Уже второй месяц заканчивается, как он в этой штрафной роте и, тьфу-тьфу, ни одного даже лёгкого ранения, кроме оторванной мочки уха каким-то дурацким осколком. А вот с его отделением одна и та же история приключается. "Свежеиспечённого" ефрейтора в первом же бою или ранят или ещё что похуже, а у остальных ни одной царапины. Он подсчитал - оставалось продержаться всего одну неделю и весь шестилетний лагерный срок должны "скостить". Командир отделения, на чьё место его недавно назначили, должен был всего лишь месяц отвоевать в штрафбате. Не повезло парню, так же как и предыдущих, его смертельно ранили в первом бою. Уж лучше бы он свои четыре года в лагере отсидел, глядишь, жив бы остался…

Володя сидел на корточках, прислонившись спиной к автомобильному баллону и выкуривал последнюю перед сном "козью ножку". Спать не хотелось, да и как тут заснёшь, когда скорей всего завтра бросят на штурм каких-то укреплений, гори они ясным пламенем. Поколебался, свернул вторую и со злостью запретив себе думать о завтрашнем дне, мысленно перенёсся в тот довоенный год. В свой районный центр, на ту улицу в большой кирпичный дом. В одной половине, поменьше, жила его собственная семья, в другой постаревшие родители с семьёй старшего брата. Братья жили дружно, оба работали механиками на автотракторной станции. У младшего только второй народился, тогда как у старшего пятерыми не обошлось, ждали шестого. Жёны знали друг друга с детства, что ещё надо было для спокойного счастья? Никто не предполагал, что беда однажды заглянет и в их дом.

Поручили братьям, Николаю и Владимиру, срочно поставить новый двигатель на автомашину большого районного начальника. За светлое время не управились, а к вечеру сынишка Николая, восьми лет, со школьным товарищем заглянул. Вот и решили братья сбегать пообедать, а друзей посторожить оставили. Когда вернулись, в гараже гарью воняло, а пацаны молчат, соплями шмыгают. Оказалось, играли ребята в кабине да и запустили уже подключенный двигатель, а заглушить вовремя не смогли, а может растерялись. Долго ли мотор без масла да без охлаждения проработает? Перегрелся,"задрало" кольца и двигатель заклинило. Вызвали завгара, а тот и слушать не стал, сам перетрусил. Николая, как старшего, во вредительстве обвинил да заодно недостающие двести литров бензина приплюсовал. Тут же и позвонил кому следует.

Дома ещё ничего не знали. На следующий день вызвали обоих к следователю. Володька посмышлённей был, догадался, чем всё это кончится для отца шестерых детей. Пока шли он и решил всё про себя. У входа заявил, что первым пойдёт. Зашёл в кабинет и с порога "признался" во всех грехах, да ещё и лишнего следователю наговорил, чтобы уж точно никаких сомнений не возникало. А как вывели его под охраной, посмотрели братья друг на друга, так старший обо всём и сам догадался. Отвернулся, плачет…

Встал ефрейтор Поволяев, растёр окурок и побрёл "отбиваться". Мыслей никаких не осталось, подумал только, что от судьбы не уйдёшь и будь что будет. Ещё не рассветало, команду получили подниматься тихо, строиться и выходить. Там на рубеже и дожидались покуда совсем не рассветёт. Командир роты по цепочке передал: пойдёт впереди с политруком и чтобы не отставали и помнили - штык молодец, а пуля дура, всех не убьёт. В атаку молча шли. Им и раньше умные люди советовали не кричать. С "ура-ура" пробежишь не много, сорвёшь дыхалку, а до тех укреплений ещё ой, как далеко. То, что никакой артподготовки не будет, каждый штрафник знал - начальства снаряды бережёт. Одно только дух и поддерживало - сам подполковник первым в атаку пошёл. (приказ о присвоении этого звания ротный писарь ещё с вечера "проболтал".) А комиссара он всё же назад отослал, видно,"зелёным" ему показался, третьего дня, как из пополнения прибыл на замену.

Такого ещё никто не видел - штурм обычно командиры взводов возглавляли, но чтобы подполковник…

А ведь, ей-Богу, живым останусь! — отчего-то мелькнула на бегу мысль.

По сторонам, впереди, сзади слышалось хриплое дыхание и дробный топот солдатских сапог. Вон, как командир перцу нам всем всыпал, а обгоняет его молодёжь… хрен угонится за ними…

Внезапно фонтаны земли глухими праздничными хлопушками начали взметаться где-то впереди, затем, словно отголоски, с лёгким кхеканьем мины рвались уже сзади, сбоку Поволяева, под ногами бегущих рядом с ним товарищей. Чей-то пол сапога с ослепительно белой сколотой костью плюхнулся впереди ефрейтора. Осознать или хотя бы удивиться он так и не успел, оглушающе рвануло совсем близко и Володьке вдруг стало отчего-то совсем светло, и отчаянно весело: Ага! Вон значит, как в Рай-то попадают! Кому расскажи…

В большой армейской палатке, оборудованной под лазарет, было тепло, печки топились круглосуточно. К исходу пятых суток Поволяев почувствовал, что наконец-то сможет встать, главное чтобы не подвела нога. В сознание он пришёл быстро, уже на следующее утро после операции. Женщина хирург сообщила ему, что родился в "рубашке", а точнее, в железной - удалили равно двадцать четыре осколка. Застряли не глубоко, но дел натворили немало, повезло, что на операционном столе оказался вовремя, опоздай минут на десять… А что касается "двадцать пятого", то он, словно заговорённый, остановился в полутора сантиметрах от сердца. Удалять не решились - слишком рискованно, даже консилиум по рации устраивали.

Можно было и так сказать - повезло ефрейтору, если конечно не считать отсутствия четырёх пальцев на правой ноге. Их срезало вместе с домашним шерстяным носком. Но огорчало Володьку больше всего-то, что управление в тракторах тугое, да и в хозяйстве не с руки, вернее не с ноги даже картошку копать. На перевязке медсестра рассказала, что жизнью Владимир больше всего обязан их санинструктору. Это она на плащ-палатке вытащила его с минного поля. Когда немецкие батареи открыли огонь, Света хотела с ним в ближайшей воронке переждать, да раненый на глазах кровью истекал. Так под огнём, почти до самого рубежа и волокла его, да сама не убереглась - осколком поразило в позвоночник. Не хватило до укрытия каких-то полсотни метров. Спасли и её, но главный хирург сказал, что ходить теперь вряд ли сможет.

Раненая лежала отдельно, за брезентовой перегородкой. Поволяев осторожно отогнул полог и увидел светловолосую девчушку лет восемнадцати. Большие тёмно-серые глаза не моргая глядели в потолок. Подошёл к кровати. Её взгляд опустился на вошедшего, что-то мелькнуло в нём, он понял, что Светлана узнала его, хотя и был весь в бинтах. Володьку под сердцем ровно второй раз осколком ковырнуло, почему-то невыносимо стало видеть вблизи совершенно беспомощную женщину. Он растерялся, не зная с чего начать, как увидел, что из этих "чаш-озёр" беззвучно потекли слёзы. Что произошло в следующее мгновение Поволяев и сам не мог объяснить себе, только время для него вдруг вновь начало отсчёт, как тогда, у двери в кабинет следователя. Он внезапно на одном вздохе принял решение - заберёт её с собой, увезёт в какое-нибудь село или деревню, а там, как Бог на душу положит.

Катя портила уже второй лист. Слёзы капали куда придётся и строчки от химического карандаша постоянно расплывались. Но прежде ефрейтору пришлось крепко уговаривать её подругу написать письмо под диктовку, у самого рука не поднималась собственноручно объявить приговор жене и детям, да и самому себе. Поволяев диктовал медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, а Катя выводила строчки и удивлялась, как от этих простых слов не загорается бумага. Письмо получилось недлинным, в одну тетрадную страницу, а заканчивалось оно так:

"…Родная моя, постарайся понять меня и простить. Я ещё сильнее люблю тебя, люблю наших детей. Вы мне снитесь каждую ночь. Я знаю, что буду мучиться. Понимаю, какой это крест - инвалиду ухаживать за недвижимой. Но по-другому просто не могу. Я знаю, что ты меня бы не бросила. Дети бы от меня не отвернулись, я был бы в тепле и сытости. Но помня, что моя дорогая спасительница где-то одна, совсем беспомощная, страдал бы ещё больше. Это письмо последнее. Чтобы не мучить ни тебя, ни себя. Прощай родная моя. Устрой свою жизнь как знаешь. Я всё пойму. А односельчанам скажи, сыновьям тоже, что я погиб. Прощай."

                * * *

p.s. Этот короткий текст - выдержка из подлинного фронтового письма. Женщина, которой оно было адресовано, дождалась внуков, замуж не выходила. Автор.

                * * *

                Глава Земляк

Печаль — сад памяти

Раненый лежал в самом конце коридора в небольшой комнатушке, оборудованной под дополнительную палату. Кроме кровати, тумбочки и табурета она почти ничего не вмещала. Раньше здесь завхоз хранил необходимое имущество, но из-за большого наплыва раненых начальник госпиталя распорядился освободить все подсобные помещения, а весь инвентарь снести в сарай.

Гулина смена заканчивалась в шесть утра. К середине ночи она уже сбилась с ног, без конца убирая палаты, вынося утки и судна, а если требовалось, то в паре с другой санитаркой подмывали лежачих, меняли простыни. Молодые солдаты очень смущались и до последнего старались никого не беспокоить. Для некоторых это заканчивалось весьма плачевно и в результате оборачивалось ещё большей работой. Они плакали от беспомощности, с ужасом понимая что натворили. В подобных ситуациях санитарки быстро научились сдерживать свои эмоции, уже по опыту зная, что лучше всего обращаться с такими ранеными чуть грубее, чем следовало, тем самым отсекая всякие попытки оправдаться. В особых случаях сердитое выражение лица на ребят дейстовало почище ротного старшины. Они начинали относиться более спокойней к работе санитарок и торопились звать их, когда приспичит.

К четырём утра наступило временное затишье. Раненые с трудом, но засыпали, в том числе и более тяжёлые после инекций блаженно-спасительного морфия. Гуля без сил опустилась на свободный стул у столика дежурной медсестры. Надя, молодая полная женщина с трудом сдерживала наплывающий сон и постоянно зевая, что-то отмечала в одной за другой истории болезни. Несколько папок она отложила отдельно и девушке бросилось в глаза название родного города. Она с интересом развернула её к себе и прочла:

Мл. сержант Муртазин Рустам Дамирович, 1908 г. рождения,
гор. Казань, татарин, образование высшее. Военная
специальность водитель автотранспорта.

Далее следовало описание болезни, диагноз и пр. Как она поняла, у раненого был обширный ожёг верхних дыхательных путей, кожного покрова головы и вехней половины части лица и глаз. Четыре дня назад была сделана операция. Состоянее тяжёлое. Гуля заметила поверху в маленьком квадратике номер палаты, проставленный карандашём.

— Надя, это тот, что в конце коридора?

Сестра мельком взглянула:

— Угу, тот самый.

Гуля встала и пошла по коридору, ей захотелось взглянуть на своего земляка. Дверь в комнатушку была приоткрыта и подпёрта табуретом. Сюда падал тусклый свет, освещая верхнюю половину кровати. Она подошла к нему. Голова и часть лица до крыльев носа была забинтована. Щёки смугловатые с болезненной синевой. Очевидно он что-то услышал:

— Сестрёнка, сейчас ночь?

Девушка утвердительно кивнула, затем спохватившись, ответила.

— Вот и хорошо, — успокоенно прошептал раненый и затих. Было слышно его тяжёлое осиплое дыхание.

На следующий день Гуля работала в ту же смену. С нетерпением дождавшись передышки, она опять пришла в эту комнатушку. В дверях встретилась с Надей. Заметив в руках у неё две металлические коробочки, спросила настороженно:

— Как он?

— Да вот, оживился чуток. Зайди, поговори с земляком, — сестра торопливо направилась обратно.

— Подожди, Наденька, — голос её дрогнул, — Скажи, как он... вообще?

— Да никак, дня три, может пять протянет, — сестра с сожалением взглянула на неё, — дыхательные пути сильно обожжены и лёгким досталось, отёк начался.

Гуля зашла в комнату. Он услышал слабый шелест, улыбка тронула его губы:

— А, сестрёнка! А ведь это ты вчера заходила, угадал? Присядь, а? Ну хоть немножко, совсем здесь один.

Голос раненого был вымученный, язык слегка заплетался, как у захмелевшего человека. Лицо слегка зарумяненое, дышал часто, с заметным усилием. Гуля присела на край постели. Он прикоснулся к её халату:

— Тебя как зовут, дочка?

— Гузель, я санитаркой работаю в другой половине.

— Гузель?! Так ты татарка?! — оживился раненый и перешёл на татарский, — Откуда?

— Да мы с вами с одного города, дядя Рустам, вчера я видела вашу историю болезни. 

— Здорово! Давно земляков из Казани не встречал.

Они разговорились, оказалось, жили недалеко друг от друга в районе кинотеатра им.Тукая. Чувствовалось, сержант долго не разговаривал на родном языке. Он торопился, словно старался успеть рассказать о себе то, что его волновало. Закончил государственный педагогический институт, несколько лет преподавал в старших классах математику. Однажды, будучи классным руководителем, в осенний день повёл ребят в лесопарковую зону. Случайно на тропинке увидели ёжика, окружили его, все пальцами трогают, а он сердито фыркает. Почему-то на память пришла сура, которую покойный отец часто повторял его старшим браться, в ней говорилось о любви ко всему живому и природе. Вот он и прочёл детям эту суру вслух и пояснил откуда изречение. Через неделю учителя вызвали в местные "органы", предупредили о недопустимости религиозного воспитания подрастающего поколения, об ответственности, а затем вежливо "посоветовали" сменить профессию на более подходящую. Со школы Рустама уволили. Не желая испытывать судьбу, он закончил курсы водителей и с того времени работал шофёром. В том же гараже и познакомился с будущей женой. В первые дни войны был направлен на фронт, доставлял продукты, боеприпасы. В очередной рейс попал под бомбёжку. Гружёный грузовик шёл в центре колонны. Загорелась деревянная кабина, заполыхал кузов. Желая отвести машину подальше, погнал к ближайшему оврагу. Не успел, к кузове начали рваться снаряды. Уже потерявшего сознания, выбросило из кабины. Очнулся в госпитале... Сержант закончил свой рассказ и долго с напряжением втягивал воздух. Было видно, что разговор отнял у него много сил. Лицо заметно бледнело, он сделался вялым  и замолчал. 

Её уже тянуло сюда, в эту маленькую полутёмную комнатушка. За всё время пребывания в госпитале Гузель впервые смогла поговорить на родном языке. Помимо всего, это приносило ей некое ощущение маленького островка родных мест, придавало чувство уверенности среди океана человеческих страданий. Гузель старалась приходить сразу после укола морфия, когда Рустам чувствовал себя лучше и был даже весел. Теперь он узнавал её приближение без ошибки и не дожидаясь, здоровался первым. На этот раз сержант долго молчал, затем неожиданно для неё попросил:

— Я могу подержать твою руку?

Гуля тронула его кисть, пальцы были сухие и горячие. Он медленно погладил её по внешней стороне руки, затем осторожно потянул на себя и вдруг накрыл узкой ладонью своё лицо. Девушка вздрогнула, это было так непривычно для неё.

Рустам едва слышно вдыхал воздух, не замечая ни огрубевшей кожи с маленькими пятнышками мозолей, ни шершавую сухость тонких пальцев. Его нос и губы не ощущали едва уловимые остатки запахов от грязных заскорузлых бинтов, тампонов и ваты с гноящихся ран, ни подтёков свежей крови с операционных столов, ни сброшенных в баки кусков омертвевшей и отсечённой плоти. Словно дикий степной конь, обострившемся нюхом, он жадно выискивал и находил одному ему ведомые запахи луговых трав далёкого детства, необузданные волны мчащегося табуна и первые ароматные глотки кумыса из рук матери. Он вновь ощущал этот забытый, неистребимый временем, аромат женской ладони и теперь старался вдыхать глубоко, насколько позволяли ему опалённые лёгкие. Он словно хотел надолго запомнить его, оставить в себе как можно дольше…

Через шесть часов Гуля заступила в ночную смену, а освободившись в четвёртом часу утра, в конце коридора увидела Надю. Заметила в её руках металлическую коробку и обеспокоенно спросила о Рустаме. Та показала ей на торчащую из кармана халата картонную упаковку:

— На двойную дозу перешли, Гулечка, ничего не поделаешь. А ты иди, иди, он только оживился чуток, так сразу о тебе спросил. Иди милая, кто знает на сколько его теперь хватит.

Сержант и сам знал, что времени почти не остаётся и торопливо, пьяной скороговоркой спешил сообщить всё, что не давало ему покоя. Гуля ослабевшими пальцами гладила его руку.

— …И зачем я согласился… а тут на площади перед военкоматом словно шайтан толкнул. Стакан полный налили, я и выпил. Никогда так не пил, а взял и выпил… Фаечка со старшей ко мне лезут, плачут, …Рустик… папа… а я словно ума лишился, отпихиваю обоих, мол, домой идите, сам с Победой скоро вернусь. Ой дурак! Ни дочь прижать, ни жену погладить… а теперь вот… Аллах наказал…

Его речь становилась всё более торопливой и бессвязной, выпадали отдельные слова:

— …не поглажу… четверых выкормила, а грудь словно мячики…

Он облизал потрескавшие губы. Щёки и крылья обострившегося носа заметно побледнели, фразы обрывались чаще:

— …одна в одну… Фаечка! - Рустам с силой сжал её пальцы, - Ты прос… меня… обижу, - Он широко улыбнулся, - Помнишь, молока твоего напился? Сладко…
Рассеянным движением рука коснулась халата, наткнулся на грудь, замера. Казалось, она вспоминала что-то забытое и важное, пальцы шевельнулись, ещё неуверенно охватывая грудь и судорожно сжались. Гуля вздрогнула. Впервые в жизни к ней прикасались мужские руки. Рустам резко откашлялся, она ощутила тяжёлое, гнилостное дыхание, но не отшатнулась. Кожа его бледнела на глазах, черты лица еще больше обострились.

— …Фаечка… Фаечка… - бормотал он.

Отчаяние от собственной беспомощности охватило Гулю, она видела, что этот человек, её земляк, отходит.

— …Ну что ты, Фаечка, не ух… куда?

Обессилевшие пальцы цеплялись и соскальзывали с плотно натянутой ткани. Безумная жалость охватила девушку. Не отдавая себе отчёта, одним движением распахнула халат, ворот старенькой кофточки и сунула его руку себе за пазуху. Похолодевшая ладонь коснулась нежной девичьей кожи и словно обретая вторую жизнь, спасительно прижалась к ней:

— Фаечка… - улыбка застывала на его губах.

Неожиданно для себя самой Гуля горячо зашептала на родном языке:

— Я здесь, Рустик, я с тобой, твоя Фаечка, с тобой миленький, с тобой.

Тело солдата чуть вздрогнуло и он стал отходить, легко и спокойно.

Алла рамет эйлесин! - шептали женские губы, - Да помилует его Аллах! - прощалась с ним жена.

                Глава Мария

          До того, как Бог создал небо и землю, повсюду царил хаос...
          Сотворив мир, Всевышний воскликнул: "Только бы он устоял!"

Факелом взметалось в небо всепожирающее пламя, сплавляя боевые машины в единую бурлящую массу. Словно взятые на аббордаж галеоны, танки величаво дымили, уже безучастные к собственной судьбе. Но мир устоял... пока. Жестокие, непрекращающиеся бои обескровливали бригаду. Нехватало запасных частей, не всегда вовремя доставлялось горючее. В наступлениях учавствовала разномастная техника. Рядом с тяжёлыми танками в бой шли и лёгкие, и средние танки, что не могло не сказываться на выполнение тактических задач.

Миля вышла из медсанбата, мечтая побыстрее добраться до постели. Уже подходя к будке, услышала позади себя частое дыхание, короткий взвизг и что-то чувствительное повисло на её плечах. Девушка обернулась. На неё восторженно глядели тёмные Марийкины глаза, лицо же скрывал белый ситцевый платочек. Впервые за долгое время она увидела в них неподдельную, искрящуюся радость. Подруга взволнованным голосом сообщила, что случайно в одном из выздоравливающих раненых узнала своего бывшего одноклассника Егора Соловьёва:

— Не поверишь, только вчера он мне снился, а тут на тебе! Мы последние полтора года в школе были "не разлей вода". Мечтали вместе поступить в Строительный, потом пожениться. Господи! Как давно всё это было!

Глаза у Марии потухли. Шмыгнув носом, она отвернулась.

— Так чего ты расстраиваешься, глупая, — Миля схватила её за руку, — идём скорее, может ему что-то надо.

Подруга отрицательно покачала головой и медленно поплелась к будке.

— Марийка! — она догнала её, — Ну почему ты всё решила за Егора? Он что, обожжённых не видел? Или не узнал бы? Да ты и такая самая красивая у нас в медсанбате, от одних глаз многие с ума сходят, девчонки завидуют...

Только сейчас до неё стало доходить. Спросила строго:

— Ты что, ему даже не показалась?! Да человек только и мечтает тебя встретить, а ты носом крутишь? Чего молчишь?

Миля заглянула в лицо. Глаза были сухие и горели лихорадочным огнём. Мария резко развернулась к ней:

— Прошу тебя, об этом никто не должен знать и в первую очередь Егор. А ещё я очень благодарна тебе, ведь это ты спасла его, — заметив неудомевающий взгляд, пояснила, — Ну, тот самый лейтенант из БТ-7го, забыла, что ли? Мне ребята рассказали, видели, как за вторым нырнула, думали, всё, полыхнёшь со всем экипажем.

Она прижала подругу к себе, выдавила с отчаянием в голосе:

— Да ты сама не знаешь, что сделала. Не было на этом свете для меня ближе человека, чем он. Спасибо тебе, — Мария погладила её по щеке, — век не забуду!

Ближе к вечеру Миля отыскала старшину роты у снарядных ящиков:

— Пётр Аристархович, выручите нас. Мы же знаем, вы всё можете достать. Курица очень нужна, вот так требуется, — она лихо провела ладошкой по своему горлу.

Старший сержант Скворцов неторопливо протёр ветошью замаслянные руки, подкрутил седеющий ус и хитро подмигнул:

— А петушка, часом, вам не трэба?

— Ой, да нам всё равно, лишь бы бульён был наваристый. Одного раненого надо поддержать.

Пётр Аристархович вздохнул, сообразив, что сморозил не по адресу, откашлялся смущённо:

— Кхм... Вот что, дочка, сегодня сама видишь, недосуг, к утру управиться бы. Вот завтра к ужину, — он чуть задумался, пошевелил губами, — занесёт вам мой "ординарец", студент. Кстати, давно  интересуется Катериной, так что ждите.

Острые боли в голове притупилась и не так донимали. Жизнь Егору казалась теперь удивительной, а будущее виделось в ярко-розовом цвете. Говорливые больные и вездесущие медсёстры уже не раздражали, а вовремя подсунутая "утка" и вовсе наполняла его душу ощущением чего-то необычного, которое вот-вот должно с ним приключиться. И оно явилось к нему. Медсестра ещё на днях поведала Егору историю его спасения и описала внешность той, что спасла его от неминуемой гибели. Всё совпадало - невысокая, стройная, короткая стрижка, волосы смоляные, кучерявятся. А в глаза лучше не всматриваться, как предупреждала сестра, потому как две "тёмно-карие вишни", тонкие нервные черты лица и маленький греческий носик уже не одного раненого повергли в глубокую депрессию.

Девушка подошла к постели и поставила на тумбочку что-то завёрнутое в шинельный лоскут. Тихо поздоровалась и сказала, глядевшему во все глаза Егору, что это от его родной третьей роты. Пусть скорее выздоравливает и возвращается в строй. Он и поблагодарить толком не успел, девушка убежала. Отчего-то вдруг стало грустно. Наверно потому, что учуял умопомрачительный запах варёной курицы, который напомнил дом, родных. Затем вспомнилась школа, друзья. И где теперь его Марийка? Но даже здесь, на этой госпитальной койке его не покидало ощущение того, что она где-то рядом и они обязательно должны встретиться. В голове опять начало болезнено пулсировать и немного подташнивать. О пище не хотелось и думать. Егор с трудом досчитал до ста и провалился в глубокий сон.

Если б только знал лейтенант, что обоих ожидает неизбежная встреча... 

                * * *

Всё ожесточённей становились сражения, всё большее количество техники принимало участие во взаимном истреблении. Когда заканчивались снаряды, в страшных таранных ударах глухо звенела уральская сталь, врезаясь в крупповскую литую броню. Хлёстко звучали команды в танковых шлемах, всё меньше человеку оставалось шансов уцелеть в битве бездушных машин. Психика не выдерживала. Смятение овладевала душами. Очередной начавшийся бой кое-кому казался ужасней предыдущего и часто видился последним в его жизни. Люди разных вероисповеданий, так и неверующие, уповали на взятые с собой убереги — нательные крестики и ладанки, рисунки своих детей и семейные фотография, фигурки ангелов и мешочки с чёрным перцем и солью, зашитые в одежду. На разных языках, мысленно и вслух солдаты торопливо шептали спасительные слова и малая, незримая надежда овладевала ими, не позволяла безнадёжности хватать за горло, заставляла оставаться людьми. Но было и общее, что объединяло сражающихся, это судьба. Неведомая, непредсказуемая до последнего момента, до последнего смертельного вздоха. Однако в каждом бою есть то, чего не встретишь в мирной жизни. С командой  "В атаку!" наступал конец сомнениям и страхам. С этого момента, танковые экипажи подчинялись своим, особым законам, не рассуждая выполняли свои функциональные обязанности. Даже будучи тяжело ранеными, привычная обстановка внутри боевых машин, сплочённость помогала танкистам сражаться до последнего снаряда, идти заведомо навстречу своей и чужой смерти.

А теперь, спустя более семи десятков лет, уже и не спросишь тех, кто решил поступить именно так. Какие мысли одолевали солдат, о чём думали в последнюю минуту? Одно несомненно, их жизни щитом заслонили державу и "мир устоял".

                * * *

Полк начал выдвигаться на исходный рубеж. Некоторые командиры боевых машин, прежде чем захлопнуть люки танковых башен, хоть на мгновения, бросали взгляды назад, туда, где находился в готовности спецтранскорт. И если кому посчастливилось разглядеть хотя бы одну женскую фигурку, то и на душе становилось чуточку легче,  спокойнее. То ли видели в санинструкторах своих ангелов-спасителей, а может и собственных жён или невест.

С недавнего времени Марию перестали узнавать. Мрачная и грубоватая, она удивительным образом изменилась. Не огрызалась на двусмысленные шутки и только махала рукой. Особо настырным доходчиво объясняла, что в случае ранения постарается волочь их задницами по камням да колючкам. Спасая жизни, свои обязанности Мария выполняла, как всегда,  сноровисто и со знанием дела. Вот только чаще всего делала это по большей степени автоматически, полагаясь на собственный опыт. Все её мысли теперь были направлены туда, где в этот момент находился её Егор. Во время очередного боя, когда в  сражении учавствовало большое количество машин, она, словно ясновидящая, обретала необъяснимую способность видеть и чувствовать где в данный момент находится танк мл. лейтенанта Соловьёва. Этот бой ничем не отличался от остальных. К этому времени Мария обслуживала вторую роту. Её подразделение совместно с третьей танковой ротой штурмовали хорошо укреплённую оборону противника. Внезапно с флангов открыл огонь основной противник, немецкая противотанковая артиллерия. И вот уже один, а за ним второй тяжёлый КВ остановились и задымили в непосредственной близости линии немецкой обороны. Что-то заставило Марию перенести взгляд в центр. Казалось, и в пятистах метрах среди дыма и чада невозможно отличить один танк от другого. На её глазах ближний БТ-7 вдруг резко развернуло и он вспыхнул ярким, ослепительным пламенем. Из башни вынырнула объятая огнём фигурка и бросилась куда-то поперёк общего движения. Сердце Марии точно оборвалось. Она пулей рванулась из траншеи и ринулась наперерез живому летящиму факелу. Тонкий ремешёк плащ-палатки слетел с плеча. Обожгло правое предплечие, руки чем-то обжигающе ударило. Но ничего этого она не замечала. В последнем неимоверном прыжке Мария догнала его, шаря на ходу в поисках плащ-палатки. Так и не найдя, со всего маху прыгнула на Егора, повалила на землю и крепко прижав к себе, принялась кататься по земле, пытаясь своим телом сбить пламя. После боя их так и нашли, обгоревшими до черноты. Мария не отпустила своего лейтенанта.

                Глава ДОТ

У старого Густава была лучшая мастерская по ремонту велосипедов. У двухколёсной техники могло сломаться, выйти из строя что-угодно, но у него никогда не скручивались и не отлетали болты и гайки. В этом и заключался секрет. Отремонтированный и начищенный до блеска, велосипед в последний раз взгромождался на рабочий стол. После чего из маленькой аптекарской пипетки во все резьбовые соединения выдавливалась по паре капель аккумуляторная кислота. Вот и весь секрет. Через некоторе время в этих местах образовывалась невидимая глазу ражавчина и накрепко связывала болт с гайкой. Можно было и не делать этого, а накрутить ещё одну, но во-первых, это не экономно, а во-вторых, не везде возможно. И вообще у Густава подобных "секретов" была полная табакерка, о чём он неустанно делился со своим старшим сыном.

Полученный в юности опыт весьма пригодился командиру пулемётного отделения. У Эриха Руллера, пулемётчика четвёртой роты, было своё маленькое, но собственное хозяйство — долговременная огневая точка, затаившаяся в глубине броневого колпака "MG - Panzernest". Трёхтонный "Краб" штука надёжная, как оказалось, способная выдержать неоднократный артиллерийский огонь. Это внушало доверие. На почётном месте напротив амбразуры красовался его пулемёт MG 42. Это было совершенное оружие германской военной промышленности, о котором Эрих заботился не меньше, чем о собственном здоровье. Невзирая на температурные перепады, металлические части "костореза", как прозвали его русские, на ощупь всегда были сухими и чистыми, а в нужных местах сыто поблескивали качественной оружейной смазкой. Для него пулемёт, в каком-то смысле, был живым существом, ибо питался исключительно "свежими" и проверенными боеприпасами. Эрих никогда не ленился перед тем, как со своим "вторым номером" набивал ленту. Он протирал и тщательно осматривал каждый патрон, прекрасно понимая, что в этом заключается их бесперебойная подача к стволу.

Откинув бронированную заслонку, ефрейтор Руллер с удовольствием вдохнул морозный воздух, после чего оперевшись чисто выбритым подбородком о затыльник приклада, принялся наблюдать раскинувшуюся перед ним широкую долину, укрытую свежевыпашим снегом, небольшие рощицы и мокрую дорогу с отходящими в сторону тыла машинами, танками и колоннами моторезированной пехоты. Но всё это проходило мимо его сознания. Перед глазами стоял его просторный дом почти на въезде в Эрдинг, под красной черепичной крышей, а мимо по бетонной дороге спешили на занятия дети. Видел, как наяву, свою мать, сестёр, смеющегося отца. Серьёзным старый баварец выглядел лишь в кирхе да на похоранах.  Вот и Эрих пошёл в отца, потому и служилось намного легче, чем некоторым. Он отличный солдат, его ценят. Неделю назад лейтенант Штольц перед строем зачитал приказ о присвоении рядовому Руллеру звание ефрейтор и от всей души пожелал закончить войну в звании унтер-офицера.

Эрих с сожалением оторвался от воспоминаний, допил остывший коже и закурил. Заверещал полевой телефон. Он поднял трубку:

— Здесь ефрейтор Руллер.

— Лейтенант Штольц. Доложите о количестве боеприпасов.

— Полный комплект, господин лейтенант. И ещё две ленты по
250 патронов из оставшихся, я докладывал.

— Хорошо. Послушайте, Руллер,  — голос лейтенанта потеплел, — никаких сведений пока не поступало, тем не менее налицо все признаки, что русские готовятся к наступлению. Ждём каждый день. Я не должен был вам говорить, но вы занимаете важную высоту. Движение техники должно быть полностью под контролем. Я дал команду, с ужином на обе точки доставят ещё по две коробки с патронами, в том числе и сменные стволы. Это всё. И да поможет нам Бог!

Предрассветные часы самые клейкие, постоянно слипались глаза. За ночь печка остыла, а возиться с брикетами не хотелось. Было тихо, лишь поскрипывал снег под ногами часового. В амбразуре заметно светлело. В углу похрапывал "второй номер". Он усмехнулся невольно, припомнив, как две недели назад, перед боем тот в очередной раз метнулся к отхожему месту.

— А что я могу поделать? — оправдывался Кранц, — Это наследственная реакция на ожидание атаки. Ещё мой дед рассказывал, каково ему приходилось в ту войну. Попал на Тирольский фронт. Ни окопов, ни укреплений, а из укрытий, как с одной, так и с другой стороны, только камни да деревья. Это означало одно, никто не собирался обороняться, все готовились наступать. Пока занимались взаимной стрелятиной, ещё не так страшно было, а вот как в штыковую бросились, тут уж не один храбрец в штаны наложил. Люди озверели, друг друга на штыки накалывали, точно поросят. Дед ещё говорил, многие от вида и запаха вывалишихся кишок свихивались. Так до конца и маялся, да и не один он такой был.

Эрих потянулся к термосу с остывшим кофе, когда резко зазвонил телефон. Получив команду, толкнул крепко спящего Кранца и припал к стойке прицела. В поле зрения была почти вся панорама начинающегося наступления русских. Вот первые нестройные шеренги преодолели линию собственных заграждений и ступили на светло-серый в утренней дымке снег. Хорошо различались отдельные чёрные фигурки, которые медленно обгоняли впереди бегущих и постепенно вырывались вперёд. Участники наступления угрожающе множились и рассыпались по всему фронту. Эрих поёжился, зрелище было не для слабонервных.

Громко сопящий Кранц действовал на нервы, но только теперь до ефрейтора дошло, что причина раздражения кроется не в этом. Он не слышал их! Не слышал протяжного русского "Ура-а-а!" Если бы оно было, всё встало бы на своё привычное место, а так... За все полтора года, что он на фронте, приходилось часто наблюдать контратаки русских. Естественно, ничего захватывающего в этом нет, когда масса людей, несмотря на огромные потери, прёт в твою сторону с дикарскими завываниями. Тут и у смельчака сердце дрогнет.

Ведь когда-то так наступали монгольские завоеватели, с визгом, с криками и такими же безумными воплями. Будучи подростком, он где-то вычитал, что те не знали страха, а самое жуткое для них, в случае недостижения победы, оказаться позади всех. Котлы с кипящей водой ожидали трусов. И эти варвары недалеко ушли. Почему молчат?! Эрих прислушался. Что задумали такого, чего он ещё не знает? К тому же, никакой артподготовки перед наступлением, ни одного выпущенного снаряда в нашу сторону. Да и своя артилерия молчит. Но что-то было и успокаивающее в общей картине наступления. Ну, конечно! Вот он, классический пример — все цели, как на ладони. На пулемётных курсах преподаватель в перерыве весьма доходчиво объяснял курсантам, что в обороне солдат требуется на порядок меньше, чем в наступлении и атакующие, особенно на открытой местности, несут многократные потери. Но как защитникам Vaterland, им не следует Pippi machen, выразился однорукий майор и с усмешкой добавил, что в войне с Россией теперь, как никогда, актуален великий Clausewitz. Актуален хотя бы потому, что русские вряд ли изучали его, если судить по их необъяснимой любви к штурман. Да ни одна цивилизованная армия мира не позволяла себе преступно бросать в мясорубку бесчисленные массы людей и на менее солидные укрепления. Глупо и бессмысленно. Гораздо выгодней, следуя совету прусского военачальника, обходить подобные бастионы и оставлять заботу Вторым эшелонам, тогда как Первый, должен заниматься тем, для чего и предназначен, захватывать вражеские территории.

От подобных мыслей Эриху становилось не по себе. Где-то внутри, под ложечкой начало неприятно вибрировать. Он покосился на Кранца, ещё нехватало, чтобы подчинённый заподозрил его в трусости. Между тем, как ни крути, если темп сохранится, то через каких-нибудь десять - двенадцать минут русские будут здесь. Выходит, тот майор знал, что говорил. Oh mein Gott!

Ещё через минуту картина наступления резко изменилась. То тут, то там под ногами бегущих принялись вспыхивать огнено-чёрные "букеты". Так ведут себя противопехотные мины, это он определил сразу. Странно, их что, об этом не предупреждали? Вначале хлопки разрывов почти не доносились. Находясь под бетонным колпаком, обоим всё это стало казаться немым, мифическим фильмом, где подобно нибелунгам, сотни обречённых на смерть легионеров добровольно двигались по гиганской арене, собственными телами обезвреживая её мертвящую начинку. На какое-то время Эриху даже стало жалко этих людей, которых, словно скот, гонят по нашпигованому минами полю.

Ефрейтор Руллер не был трусом и даже числился отличным, знающим своё ремесло пулемётчиком. После первого "заслуженного" ранения, как пошутили его товарищи в госпитале, он был награждён двумя сутками отдыха при части, талоном на бутылку шнапса и талоном на одно посещение дивизионного солдатского борделя. Конечно, домой съездить было бы намного приятней, но его ранение, к сожалению, для этого считалось недостаточно тяжёлым.

Он ещё раз проверил надёжность подсоединения пулемётной ленты, взвёл затвор на боевой взвод, поставил оружие на предохранитель и установил секторный прицел на дальность 1200 метров. Снова перенёс взгляд вперёд. От первой волны атакующих уже осталось не более одной трети. Мелькнула мысль, что если плотность минирования будет и дальше такой же, то до наших позиций вряд ли вообще кто из них доберётся. А позади уже устремилась вторая, более многочисленная волна наступающих. Шли, словно их снимали на киноплёнку, ровными шеренгами, старательно сохраняя нужную дистанцию и интервал. Наконец этот идиотский строй рассыпался и донеслось раскатистое "Ура-а-а!".

На душе ефрейтора чуть отлегло, штурм принял правильный ход. Он сделал несколько глубоких вздохов, как учили на курсах, ещё раз уточнил направление и скорость ветра, плотно обхватил рукоятку ведения огня и щёлкнул кнопкой предохранителя. Затем зрительно дождался выхода целей на пристрелянный рубеж, выдохнул не глядя:

— Готов?

— Готов! — тут же последовал ответ.

Feuer! — сам себе подал команду ефрейтор. Пулемёт вздрогнул и послушно отозвался на нажатие спускового крючка. Его короткие очереди отвечали дружескими жёсткими толчками. Пули ложились, как на стрельбище, кучно, выбивая небольшие бреши в рядах атакующих.

Эрих почему-то впервые не ощутил в себе азарта боя, не было в нём того весёлого отчаяния, на смертельном острие которого и жить радостно и умереть не страшно. Нет, к врагам он не испытывал снисхождения, ведь они бегут, чтобы и его прикончить. Внезапно Эрих увидел себя со стороны. Словно в детстве, сидит в металлической чашке сенокосилки и под мерный стрекот ножей привычно косит луговую траву. Ассоциация стала настолько яркой, что захотелось закончить всё это, как можно быстрее. В пределах видимости почти вся равнина была усыпана тёмными холмиками убитых и раненых. Через них перескакивали, обходили всё новые ряды атакующих. Наконец вяло открыли огонь орудия собственных батарей, затем стал усиливаться. Разрывы ложились всё плотнее. Наступающие начали нести значительные потери. Только тогда отозвались батареи русских по хвосту колонны, уходящей в тыл, накрыв огнём последние несколько машин с орудиями. Словно сумашествие овладело "иванами", первые группы которых приближались к трёхсотметровой границе. Отвлекаться не приходилось, Кранц торопливо подтащил очередную коробку с боеприпасами и соеденил новую ленту с куском старой.   

Эрих старался по возможности не перегревать ствол, но на смену упавшим шли другие и он перешёл на длинные очереди. Голова неожиданно начала побаливать, вызывая небольшую тошноту. Бросил взгляд наверх. Отверстие забора воздуха над головой второго номера было наполовину прикрыта. Заметив недовольную гримасу, тот быстро  сообразил, двинув кулаком рукоятку заслонки. Между тем кучность постепенно снижалась, это давал знать перегрев ствола. Подал знак Кранцу, который сунул ему шерстяную перчатку и запасной ствол. Задержка в стрельбе заняла не более пятнадцати секунд и ефрейтор  вновь припал к прицелу, почти не снижая темпа огня.

Нам ещё везёт, мелькнула некстати мысль, за время боя ни одного попадания в амбразуру. Почти тут же хлёстко обожгло чем-то горячим, по щеке потекла липкая жидкость. Эрих повернул голову. Кранц, точно раздумывая, сидел с зажатой в руках очередной пулемётной лентой. Oh mein Gott! Его левая половина черепа отсутствовала, а на погон, шинельное сукно оплывала мозговая ткань, следом хлынула кровь. Свист над ухом вернул из ступора и он снова припал к пулемёту. Весь сектор обстрела в пределах нескольких десятков метров был завален телами в новеньких серых шинелях. Словно наяву, перед ним внезапно вставала древняя легенда о крысолове из Гамельн, где детей, заворожённых игрой волшебной флейты, неведомый охотник в красной шляпе выводил из города и топил в реке Везере.

Наступающие всё шли и шли. Теперь ефрейтор был вынужден вести огонь непрерывными очередями, стараясь не допустить противника в "мёртвую" зону. Патроны ещё были, когда ствол начал сдавать, пули ложились ниже точки прицеливания. О замене ствола нечего было и думать. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось непосредственно перед ДОТом. Теперь сектор обстрела катастрофически уменьшался за счёт груды убитых и раненых. "Пережевав" одну треть пулемётной ленты, ствол начал "выплёвывать" пули, которые тут же падали на землю в нескольких метрах. К этому времени почти вся передняя полусфера была забита телами.

Эрих автоматически отбросил пустую ленту и подъсоединил новую, машинально отметив, что она последняя. Рука привычно обхватила  рукоятку ведения огня и... замерла. Что-то произошло в  голове, он вдруг начал смотреть на происходящее как-бы другими глазами и увиденное повергло его в тихую панику. Сознание отказывалось подтвердить, что вся эта гора человеческих тел дело одних его рук. Некоторые раненые ещё шевелились, их вопли доносились через амбразуру. От одного вида молодых, почти совсем ещё детских лиц, Эриха сотрясал озноб. В голове внезапно высветился вопрос — что же он скажет своему пастору, когда вернётся домой? Что на войне хорошо потрудился, уложив кучу врагов? Тогда какое точное количество необходимо для признания его подвига? И где тот предел, за которым это считается преступлением?

Руллер не заметил, как наступила тишина. Его губы беззвучно шевелились — он усердно считал. Занятый ответственным делом, ефрейтор не обратил внимания, как в амбразуру протиснулась граната. Ему было не до этого, он обязан сосчитать этих несчастных юнцов, чтобы твёрдо знать кем всё же станут его считать, героем или законопреступником?

                Глава Катя

Покойник был рослым и тяжёлым. Обе санитарки поняли, что вдвоём не справиться. Последних двух санитаров мужчин забрали на разгрузку продуктов и надеяться оставалось на тех, кто выписывается. Миля выбежала наружу и с облегчением увидела, машина ещё не пришла и группа солдат толчётся в курилке. Она договорилась с ребятами и показала куда идти, а сама направилась к приёмному отделению. Каждый раз, подходя к маленькому столику в углу, Миля надеялась, что уж сегодня наверняка увидит маленький аккуратный треугольник со знакомым маминым подчерком. Письма приходили нерегулярно, а бывало наоборот, сразу два подряд. Это был для неё праздничный день. Но сегодня ничего не нашла среди вороха свежей почты и побрела обратно. Навстречу ей по коридору появилась маленькая, ростом с подростка, фигурка, затянутая в тщательно подогнутую шинель. Что-то знакомое мелькнуло в этой девушке. Катя узнала её первой, взвизгнув от радости, бросилась к Мили. Через полчаса обе сидели в маленьком закуточке с задёрнутой серой застиранной простынью. Они пили горячий, обжигающий чай, заваренный какой-то душистой травкой, которую Катя достала из вещмешка. Оказалось, что как и Милю, её тоже откомандировали в медсанбат. Вечером из того же мешка запасливая хохлушка вытащила всю ту же знакомую бутылку. Самогона оставалось со стакан. 

— Ось, дідові назад привезу хоч ковток, тільки б вони всі там живі залишилися.

Катя вздохнула тяжело и смахнула набежавшую слезинку. Миля прижала её к себе за худенькое плечико и сгрустью спросила:

— Про Марийку знаешь?

— Всё знаю, Милечка, — ответила девушка с мягким украинским говором.

Она кусочком марли промокнула глаза и разлила немного горилки по стеклянным мензуркам:

— Давай выпьем, пусть земля им будет пухом. И за Светку нашу. Вот уж страдалица до конца жизни. А ещё, даже не знаю, подходит ли это слово, повезло ей, человек с ней рядом оказался. Чисто святой. Я потом тебе расскажу, а то, как вспомню, сразу плачу. Ну ось... — Катя опять смахнула слезу, — Ты лучше о себе расскажи.

Спать девушки легли поздно. И снилось им заливные луга Татарии и бескрайние пшеничные поля Украины, и много тёплого и ласкового солнца. Спали беспробудно до рассвета, но никто из них так и не увидел во сне главного — свой завтрашний день, свою печальную и горькую судьбу. Через две недели у глубокой погребальной ямы, куда санитары сбасывали ампутированные органы, шальным снарядом была убита Катерина Костырко, смешливая девчонка из-подо Львова.

                Глава "Унтершарфюрер СС"

Калининский фронт. Ноябрь 1941 года.

В брошенной деревеньке Концово, близ села Завидово, в стороне от колхозного подворья обнаружили небольшой балок с десятком оголодавших подсвинков. Очевидно, при экстренной эвакуации их просто-напросто забыли. Истощённый вид поросят навёл начальника снабжения 348 Стрелковой дивизии на здравую мысль, подсуетиться и откормить их за оставшееся до наступления время. Пошла вторая неделя, как здесь начал царствовать мл. сержант Аблясов из хозвзвода с помощником, выполнявшим одновременно обязанности ветеринара и забойщика этих крайне полезных животных, к несчастью,  вызывавших заинтересованность ими лишь после собственной кончины. В один из дней, решив самостоятельно снять "пробу", закололи и разделали неучтённого, одиннадцатого подсвинка.  Тем не менее пришлось поделиться. Ладно бы отслать на стол своего начальника, а то повадился в последнее время, точно лис в курятник, один капитан. Тихий такой, разговаривает с придыхом, да всё норовит с подковыркой, не всегда и понять, что имеет ввиду. Однако со СМЕРШем не поспоришь.

Занял капитан крайний домик к лесу. Окна ему застеклили, крышу залатали, вот и живёт там под охраной пожилого, тощего как жердь, ефрейтора. Чем он там занимается, никто не ведает. Приходят иногда гражданские, чаще под вечер, уходят в ночь. Только у мл. сержанта и своя голова на плечах, видит много, да она одна у него. А вчера двое патрульных привели человека в солдатской шинели, в наручниках. Зрение у Аблясова почище кошачьего, углядел, что обувка на нём не русская, голенища сапог низкие, широкие и брюки проглядывались ненашенские. Задержанный прихрамывал. Удивило это сержанта, для чего маскарад? Если пленный, так чего скрывать? Любопытствовать, естественно, не стал, а вот к ужину, как и было заказано, принёс большой свежезапечённый кусок свиной вырезки. Передал молчаливому шнырю и спасибо не услышал, и узнать толком ничего не узнал.

Сержант ошибался. У офицера хотя и были знаки различия капитана, но вообще-то он являлся подполковником и в особый отдел стрелковой дивизии был откомандирован временно, до выяснения определённых служебных обстоятельств. А вот немец был самый что ни есть настоящий. Судя по нашивкам, унтершарфюрер СС служил в известной 9 й танковой дивизии "Гогенштауфен". Впрочем, где вы видели унтер-офицера, наделённого полномочиями полковника СС, если перевести на русский язык? Выполняя ответственное задание в тылу противника у деревни Пенье, фон Муске вместе со спецротой, которой командовал Рупрехт, его внебрачный сын, наконец после безуспешних поисков обнаружили тайник. Документы, вложенные ещё в мае 1941 года двойным агентом абвера, имели настолько важную в стратегическом отношении информацию, что вынудили штандартенфюрера не идти на крайний риск, а вызвать самолёт для скорейшей доставки сведений в Берлин. К несчастью, посадка  одномоторного самолета связи не осталось незамеченной. На участке ж.д. близ деревни Полушкина, обмундированная в красноармейскую форму  группа попала в плотное окружение роты "Смерша". Пилот "Шторьха" и один из участников операции были тяжело ранены. Получили ранение Муске и  обер-лейтенант Рупрехт. Тем не менее высокая ответственность за порученое дело заставили штандартенфюрера, как и сына, категорически отказаться от самолёта. Со слезами на глазах его адъютант, имевший навыки пилота, улетел с обоими ранеными и документами. За оставшееся время Гюнтер Муске успел зашифровать обстоятельное донесение о выполнении поставленной задачи, отправить радиограмму и сжечь шифры. Как было признано впоследствии, положительный результат операции дал ошеломляющий результат, закончившийся провалом одной из русских агентурных сетей непосредственно в Берлине. 

К счастью, нечего этого русский контрразведчик не знал и знать не мог. Для него Колман Гофман, как пленник назвался, был лишь обычным танкистом, младшим офицером из 1-й дивизии СС "Адольф Гитлер". Он и рассказал человеку с капитанской шпалой в петлицах всё, что тому необходимо было знать согласно отработанной легенде. Совесть штандартенфюрера была чиста, а его семья и семья сына под защитой партии. Оставалось лишь дождаться отправки в русский лагерь и уповать на Бога, чтоб не покинул старого солдата. К слову сказать, в процессе допроса у фон Муске сложилось впечатление, что сидящий напротив славянин по уровню умственного развития и знанию тонкостей немецкого языка явно превосходит свой собственный чин. Начальство недооценивает?

Обычно не поощряя излишнию пытливость своих подчинённых, Гюнтер позволил быть снисходительным к себе, задавая невинный на первый взгляд вопрос:

— Прошу прощения, господин капитан, но ваш педегог случайно был не из Брауншвайга, где родился и я?

— Нет-нет, в своё время нам преподавала педагог из Австрии. Она родом из Вены и много рассказывала о ней.

Гюнтер покрутил головой:

— Странно, голову положил бы на плаху, что ваш учитель из Саксонии.

— Ну, это вы ещё успеете осуществить, господин унтершарфюрер, или как там вас? Однако подметили совершенно точно. Учителей было несколько и одна из них действительно родом из  Ганновера.

Подполковник Кофтелев внутренне удивился. Надо же, как можно легко подхватить другой диалект совершенно незаметно для себя. Будь он сейчас на оперативной работе "там", влип бы, как кур во щи.

— А теперь, унтершарфюрер, вернёмся в недалёкое прошлое. Ваше ранение квалифицируется, как достаточно проблематичное. Задета кость и этапирование в составе колонны могли бы не выдержать. Возникает вопрос, что же не позволило вам сесть на подводу и в категоричной форме потребовать вместо себя усадить раненого обер-лейтенанта? Глупость я исключаю.

Пленный молчал.

— В таком разе конвоир был просто обязан отвести вас в сторону и пристрелить. Не сомневайтесь, он сделал бы это, не вмешайся в нужный момент мой подчинённый. Он выполнил то, чему неустанно его учили, обращать внимание на необычные ситуации и неодекватные действия.

В планы Муске не входило раскрывать родословное древо, его сын медленно истекал кровью, а так имел шанс дождаться своевременной медицинской помощи.

Кофтелев привстал, пощупал польцами отворот мундира пленного, выглядывающий из-под комбинезона:

— А материальчик-то не для младшего офицерского состава. Да и сшит по заказу, это я угядел, когда осматривали вашу ногу. Может господин... фон унтершарфюрер достаточно богат? — Не желаете отвечать? Да я не намерен пытать вас, здесь не гестапо, к пленным относятся с уважением. Теперь, что касается моих условий...

Фон Муске учтиво выслушал предложение русского и попросил разрешения немного подумать. Честно говоря, после короткого монолога контрразведчика он утвердился в своих подозрениях, а именно то, что проницательный "капитан" давно уже догадался с кем имеет дело. К тому же всё ясно, как день, этот горе-разведчик желает симулировать вербовку, а затем непременно потребует заверить протокол допроса личной подписью. В случае отказа последуют, в лучшем случае, этапирование в лагерь, а в обычном, немедленная ликвидация. К тому же и сына не спасёт, выпотрошат. Гамлетовского вопроса для штандартенфюрера не существовало, только его подпись отведёт от Рупрехта беду, а не счастливый случай. Он взял ручку со стола.

"Улыбкой авгура" осветилось лицо подполковника, который даже не предполагал, чем грозит лично ему дальнейших ход событий. Но что-то внутри тревожно ёкнуло, словно сама смерть таращилась на него мудрённой германской закорючкой.

                Глава Миля

В последних числах ноября значительно похолодало и температура днём держалась ниже нуля. Выпавший ночью небольшой снег белел на полях клочьями. Впервые за последний месяц, как девушку перевели в дивизию, она выбралась за пределы медсанбата. Зам. по хозяйственной части лично попросил её съездить вместе с возницей, потому как не надеялся на него. В последнее время мужик разбаловался и стал частенько употреблять больше нормы. И гнать жалко да и куда? Миля с радостью согласилась и забрав коробку с лекарствами для аптечки, побежала его искать. Со станции Головково, где в одноименной деревне располагался медсанбат, с десяток саженей Миля проехала на подводе, затем заднее колесо с хрустом соскочило и телегу перекосило. Дядя Фёдор, усатый пожилой возница, заглянул под днище и, пробурчав что-то под нос, сказал, чтоб она не ждала и пешим порядком добралась до Концово. Как починит, приедет, загрузит одну тушу и вернутся в санбат.

На окраине порушеной деревеньки показались первые строения. Она ускорила шаг. Внезапно из-за редких деревьев появилось трое военных. Они почему-то двигались друг за другом, а тот, что следовал посередине, держал наперевес винтовку с примкнутым штыком. По всей видимости они направлялись в штаб дивизии. Пока Миля раздумывала, не окликнуть ли их, со стороны тыла послышался звук летящего самолёта. Она подняла голову и в испуге застыла на месте. На небольшой высоте в её сторону летел "Юнкерс". Девушка метнулась к ближайшей группе деревьев, плюхнулась в снег, задев при этом едва зажившую после ранения руку. Закусив губу, она неловко перевернулась на бок, но не издала ни звука, словно немецкий лётчик мог её услышать. Самолёт был почти над головой, когда Миля заметила, как от брюха отделилась чёрная капля. Бомба падала по касательной и тут до неё дошло, что она ляжет в то место, где находилась эта странная троица. 

Скорее всего, люди не сразу обратили внимание на летящий в сторону фронта самолёт или рассчитывали, пролетит дальше. Было видно, что звук падающей бомбы застал их врасплох. Они упали на землю, скрывшись из её поля зрения. Чёрно-огненный фонтан с оглушающим грохотом взметнулся вверх. Не раздумывая, Миля бросилась в ту сторону. Дымящаяся воронка предстала перед глазами. Никого! Девушка с облегчением выдохнула. Рядом самом дне неглубокой рытвины лежали все трое. Расстёгивая на ходу санитарную сумку, скатилась вниз. Стонал капитан, из его носа точилась кровь Миля склонилась над ним, привычно осматривая тело раненого. В правой ноге в районе голени ногу пробил длинный зазубренный осколок, который торчал, как усы, с обоих сторон высокого хромового сапога. Она вытащила нож и ловко располосовала галифе вместе с голенищем до самого низа, после чего обнажила рану. Осколок проткнул мышцу не задев кости, рана кровила. Девушка поняла, что самой сейчас лучше ничего не предпринимать и вытащила из сумки индивидуальный пакет, чтобы стянуть ногу.  Подняв глаза, встретилась со взглядом раненого. Она и не заметила, как офицер перестал стонать и внимательно наблюдал за её действиями. Миля улыбнулась:

— Потерпите, товарищ капитан, рана не опасная. Сейчас сделаю перевязку, а осколок вытащат в санбате, как только всех вас доставим туда.

Она быстро закончила с одним и тронула следующего. Пожилой ефрейтор был мёртв, это стало очевидным. Срезанная часть затылочной кости пузырилась розоватым мозговым веществом. Его правая рука всё ещё сжимала цевьё трёхлинейки. Острый конец штыка проткнул капитанскую шинель в районе пряжки широкого офицерского ремня, а белесый, истёртый до самого дерева приклад, залез под каблук третьего лежащего ничком человека. Только сейчас она заметила, что шея его кровоточит и чертыхнулась про себя, т.к. поступила неправильно. В первую очередь следовало оказать помощь этому раненому, который, как можно заключить, находился в бессознательном состоянии. Миля разорвала второй пакет и отвернула на нём ворот шинели. Первое, что её поразило, это металлические эмблемы в виде двух молний на чёрных петлицах. На секунду она даже растерялась, но тут же взяла себя в руки и принялась за перевязку. Судя по потёкам крови, осколок не задел общую артерию, а раненый, вероятней всего, потерял сознание вследствии контузии. Закончив работу, села передохнуть. Капитан негромко охнул, очевидно, окончательно придя в норму:

— Ты одна? Из медсанбата? Как оказалась здесь? — жёстким тоном задал он несколько быстрых вопросов.

Миля в недоумении взглянула на него, странно, даже не поблагодарил. Это почему-то придало ей уверенность и одновременно разозлило:

— Рядовая Гуревич. И во-первых, не ты, а вы и стонать надо поменьше, а то вон, ваш друг, чуть было не истёк кровью, — она кивнула в сторону лежащего, —  Сейчас схожу, позову на помощь.
 
— Сидеть!

Команда прозвучал негромко, тем не менее резко и отрывисто. От этого короткого слова внутри у неё всё захолодело. Девушка вздрогнула, впервые в жизни на неё глядело чёрное отверстие наведённого в грудь пистолета. Теперь по-настоящему ей вдруг стало холодно и страшно. Она замерла в ожидании.

Немец зашевелился и открыл глаза. Чуть погодя, осторожно потрогал шею. Скосил глаза и медленно обвёл всех ещё мутным взором, вероятно, приходя в себя и оценивая обстановку. Связал появление санитарки с перевязаной раной и чуть слышно произнёс:

— Спасьибо, фройлен, благодарью.

Миля смогла лишь кивнуть в ответ. Ей было очень зябко, воздух казался каким-то чужим и промозглым, тело сотрясало нервная дрожь. Она взглянула на капитана. Не отводя оружие, раненый свободной рукой пытался вытащить застрявшее острие штыка, но как только делал какое-либо движение, его лицо перекашивало. Пожалуй что рана доставляла ему острую боль. Наконец оставил эти попытки, решив немного переждать.

Фон Муске давно заметил ствол офицерского ТТ, направленный почему-то не в его сторону, что было бы логичней, а на девушку в красноармейской форме, к тому же безобидную на вид. Русский с ума сошёл? Наконец шум в голове поутих и похоже, всё встало на своё место. Ну конечно, капитан собирается избавиться от ненужного свидетеля. Значит мой шанс не потерян. Выходит, хоть чем-то свои помогли и божий промысел на моей стороне. Остаётся угадать козыри. Гюнтер опустил взгляд ниже... Это не осталось незамеченным. Раздался сдержанный голос:

— Успокойтесь, господин Муске и не делайте глупостей, — оружие теперь глядело прямо на него, — Судьба в моём лице дарит вам ещё пару минут. Сожалею, что так вышло, мы бы сработались. Подумайте немного, подышите деревенским воздухом, насладитесь тишиной. К жидовке успеете присоединиться.

Эту тираду капитан произнёс на классическом диалекте известных исследователей германской народной культуры XVII века. Девушка с ужасом поняла всё, что он сказал. С детства владея тремя языками, она в немецком считалась одной из лучших в школе и зачитывалась сказками братьев Гримм на языке оригинала. Смысл сказанного окончательно стал доходить до её сознания, но разум отчаянно сопротивлялся, хватался, как тонущий за щепку.

"Нет, мой милый Августин", с брезгливостью подумал Гюнтер, всё прошло... для тебя.

— Тогда начните с неё, что ли, — бросил он, отведя взгляд.

— До;бре! Рядовая Гурревич, — сознательно картавя, капитан на русском обратился к сжавшейся в комок санитарке, — по просьбе этого вражеского танкиста тебе предоставляется место в его личном танке, а ему право последним захлопнуть за собой крышку башни. Не возражаешь?

Миля глядела на это чудовище в форме советского офицера, а где-то в её застывшем сознании билась однинокая мысль, словно та ласточке с обожжёнными глазами, подобранная ею с поля боя. Она повторяла и повторяла про себя один и тот же вопрос, на который вот уже пять тысячилетий не может ответить целый народ. Мысленно спрашивала себя, что же заставляет её не шевелясь, покорно дожидаться, когда умерщвлят, расстреляют, сожгут в печи, изнасилуют, растопчат, а потом живьём закопают во рву? Но для этой еврейской девочки ещё не пришло время ответить на сакраментальный вопрос. Глаза контрразведчика, похоже и сами озадачились собственным предложением. Они как-то странно распахнулись, точно пытаясь самостоятельно выбраться на свободу, но так и не решившись покинуть своего хозяина, стыдливо прикрылись ве;ками.   

Вопреки всему, провидение осталось на стороне господина Мульке. Почему? Трудно ответить на этот вопрос, во всяком случае на его месте любой профессионал не упустил бы свой единственный шанс. Революционный красноармейский штык бодро и энергично вошёл под рёбра, словно в свежий рождественский штрудель. Крик застрял в горле у Мили.  Обезумевшими глазами она наблюдала, как немецкий сапог с усилием дожимал чуть подрагивающий приклад винтовки.

Какое-то время Гюнтер восстанавливал дыхание, всё же в его возрасте следовало бы избегать излишних волнений. Наконец он взглянул на девушку и не без доли сарказма в голосе, произнёс на немецком, окончательно убеждённый, то она его прекрасно понимает:

— Вы не поверите, фройлян, но что касается профессионализма, этот русский ландскнехт, — он легонько тронул приклад носком сапога, — был недостаточно компетентен в военной фразеологии: танковый люк обозвать какой-то крышкой...

В водянистом, светло-сером взгляде потомка кельтов, дочь Сиона прочла свой приговор. Словно очнувшись от страшного сна, подобрала под себя вторую ногу, собираясь оттолкнуться и вырваться на свободу из этой невыносимой могилы. Но судьбе не угодно было повернуться к ней лицом, как и к миллионам испарившихся её соплеменников.

Будучи профессиональным убийцей, штандартенфюрер и на этот раз опередил свою жертву. Рванулся вперёд и неуловимым рывком цепко схватил за тонкое запястье. Отработанным движением, второй рукой выдернул штык из трупа и четырёхгранное, сохранившее тепло жало, играюче влетело под левую грудь санитарки. Крик вырвался из её горла и тут же замер на губах.

От пронзительного звука ворона, прижившаяся в прифронтовом лесу, спрыгнула с верхушки сосны и с недовольным карканьем перелетела на одинокую, со срезанной верхушкой, берёзу...

                * * *


2000 - 2012 гг. Россия - Израиль - Канада.




            

            


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.