В глубине памяти 3 - Долина смерти

предыдущая глава здесь - http://www.proza.ru/2013/01/04/1224

Маленький, дребезжащий самолётик Як-40 поднялся в воздух. Лететь надо было около часа. Но боже, какой это был час! Казалось, моё тело заледенело сразу. Оно, нарушая законы термодинамики, охладилось не только до абсолютного нуля, но и ниже всех немыслимых нулей. Боковые сидения самолётика были сделаны не из металла. Отнюдь! Глыбы полярных льдов, взятые из трона самой снежной королевы, показались бы печкой по сравнению с этими адскими сидениями. У меня не было ни рук, ни ног, ни мозгов. Меня вообще не было – только холод. Ледяной холод. Никогда в своей жизни я не ощущала сути этих слов, как в тот нескончаемый час. В иллюминаторы вглядывался не то туман, не то равнодушные глаза снежного человека. Одинаково съёжившие неподвижные глыбы пассажиров умерли в своих креслах. И только мотор монотонно гудел и гудел. Но всё - таки мы долетели.

Еле передвигаясь. Медленно. На чужих ногах моё сознание перелилось в тепло низенькой избушки. И блаженно приклеилось к железной, гудящей печке. Валера где-то бегал, выгружал наши чемоданы. Люди у билетной кассы что-то кричали, перетаскивали тяжелые рюкзаки с привязанными оленьими рогами, которые были туго перебинтованы белой марлей. Толстый пухленький человечек расталкивал всех и визгливо кричал - Куда дели веники? Его лохматая шапка и огромный воротник были из странного жесткого, неизвестного мне меха. Краем глаза я заметила такой же странный мех на оторочке шубы красивой якутяночки, что печально поглядывала на меня, играя своими узорными варежками.

На её фарфорово - белом личике трогательно выделялись неожиданно синие глаза миндалевидной восточной формы. Лёгкий румянец нежно пробивался сквозь кожу, подчеркивая скуластый овал щёк. Чёрные, туго заплетённые косы, тяжело обрамляя лицо, усиливали неземную хрупкость  её глаз. Позднее я узнала, что смешанные браки славянской и якутской крови порождали сахалярок – удивительно красивых девушек! Я и сегодня помню её красоту. С такой манекенщицей можно  выиграть любой конкурс! Моё сознание мгновенно перебросило меня в родной город, на швейную фабрику, в уютный кабинет, где так легко работалось. И загадочная  красота этой девушки стала чужой, холодной.

Хлопала промёрзлая дверь, постоянно впуская огромные клубы белого пара. Моя перемороженная, полуобморочная  душа наполнялась злостью к холоду, к смеху, к этим бородатым дядькам – бессильно таяла и наполнялась снова, таяла и наполнялась и, наконец, очнулась, ощутила себя живой. Черноглазый малыш в вязаной шапочке и огромных унтах, сын начальника аэровокзала /как нелепо и дико было так называть этот занесенный снегом сарай!/, подал мне пухлыми ручонками кружку дымящегося, душистого чая. Чай пахнул влажным лесом, дачным домиком, земляничными ладошками моего далёкого сына и слезы градом побежали из моих возмущенных действительностью глаз. Экзотическая якутская красавица скромно отвернулась и  через плечо стала сочувственно поглядывать на меня.

Я уже не хотела романтики. Не хотела полярного сияния, белых медведей! Мне не нужны были ни чужая гортанная речь, ни раскаленная печка, ни цинковый бочок с длинной цепью, на которой болталась горемыка-кружка. Мне хотелось выть от жутких достопримечательностей Севера. Я хотела домой, к маме, к Данику. К оставленной цивилизации. К паровому отоплению. К теплу! Мальчуган осторожно погладил пуховый платок (подаренный мне мудрейшей бабой Аней!) и сел рядом хлопая ресничками и собираясь заплакать за компанию. Так я познакомилась с будущим одноклассником моего сына – Чирковым Сашей и дочкой здешней комендантши. У дверей затарахтела какая то машина и Валера, потащил наши чемоданы на мороз. Я умоляла его взять билет на обратный рейс. Взять немедленно. Сейчас.
 Шустрый, узкоглазый шофер, смешно коверкая русские слова, сказал мне тихо, что билетов нет даже на самолёт, который прилетит только в четверг. Вытаращив глаза, и снова заледенев (теперь уже от ужаса), я смотрела на краснеющие огоньки улетающего самолёта, на безумно белый снег, который разбегался во все стороны, пропадая и сливаясь с хмурым небом. Разбегался до ближайшей цивилизации, обгоняя самолёт и накручивая свои безликие километры. Слава богу, что грузовик, в который меня - онемевшую и оглохшую - затолкал муж, вибрировал до неё только двадцать минут.

Вечерело. Но я хорошо осознавала, что еще день – часа три. Когда мы подъехали к одному из двухэтажных домиков, стало почти совсем темно. На его высоком крыльце стояли две курящие женщины. Они дружно поздоровались с нами, мгновенно спрятав сигареты. Одна, помоложе, в кокетливых сапожках на высоких каблучках, поскрипывая ими (после валенок, местных унтов и торбазов – они показались мне просто чудом), повела моего мужа на второй этаж в неведомую контору. Оставшаяся пожилая женщина, улыбаясь, пригласила меня к себе в гости (позднее выяснилось, что она была женой зав. клуба) - пока Валера будет оформлять документы на жильё, она предлагала угоститься чаем. Но я вежливо отказалась и демонстративно села прямо у входной двери на чемоданы. Села ждать Валеру. Женщина потоптавшись - ушла. Поглядывая на обшарпанный, тёмный коридор и тяжёлую войлочную дверь магазинчика, что плаксиво скрипела в дальнем углу коридора, я тоже потихоньку стала всхлипывать и вскоре разревелась в ледяной тишине - громко и навзрыд.

Коридор насмешливо молчал и терпеливо слушал меня. Иногда он печально и почти бесшумно закрывал и открывал где-то какие-то загадочные двери, или отчетливо свистел в дырявых досках пола. Откуда - то пахнуло свежей известью, потом кислой капустой, потом потянуло кофейным запахом. Кругом  шла привычная жизнь. И только я была выключена из неё, забытая всеми. Валеры не было долго. Я всё сидела и сидела, злясь и замерзая. От дверей дуло. Передвинув чемоданы подальше от дверей, решила заглянуть в магазин. Вытерев заплаканное лицо и похлопав по носу ладошками, толкнула дверь. Вошла. В нос ударил непередаваемый аромат из запаха селёдки, квашеной капусты и мандарин. Помню тесноту и странный уют этого забытого богом места, разговорчивость ласковых продавщиц, сладость откушенного пряника, морошковый чай, который тут же налили мне из термоса руки в черных перчатках без пальчиков. Митенки – привычно подсказало мне моё знание истории костюма.

Чай на севере пьют везде. Куда бы ни зашел - сразу чай. Сплошное чаепитие. Одна из девушек в магазине с пугачевской щербинкой крупных белых зубов окажется потом сестрой моей будущей комсомольской подруги Галины Фатериной. На момент нашего приезда в Омчикандю Галина была комсоргом немногочисленной, но весьма активной группы комсомольцев. Когда Валера в поисках меня заглянул в магазин, помахивая ключом от комнаты, где нас временно поселили, я уже твёрдо знала, что в четверг полечу обратно. Делать здесь среди холода и затрапезности интерьеров мне было нечего. К тому же дома меня ждал дорогой человечек, наш сын Данилушка.

Соседняя с магазином дверь была открыта. Валера заносил в неё чемоданы. Радуясь, что не придётся далеко идти, я вошла в комнату. И чуть не упала в обморок. Испуг охватил меня сразу. Даже не охватил, а подкосил. Пол в комнате был наспех помыт. И следы извести тянулись разводами, переплюнув живопись всех абстракционистов земного шара! Грязное окно от подоконника и до середины стекол было забито зеленым, толстым одеялом. Под окном были аккуратно сложены шесть чугунных батарей. Посередине комнаты на газетках сиротливо стояли две белые, свежевыкрашенные нитрокраской табуретки. Вид большой, тоже белой бочки с водой у входа добил мое потрясенное сознание окончательно. Я наклонилась над ней в надежде утопиться. Да, воды было достаточно для этой страшной цели. Перекошенное лицо было не моим. Качаясь на водной глади, оно множилось и изучало меня, собираясь заголосить. Щёлкнул замок. Валера крепко обнял мои плечи.
- Галка, якутяночка ты моя, вот мы и на Севере! Тут есть столовая – поужинаем, а потом будем устраиваться.
Он стал переодевать рубашку, но тут в дверь постучали. Повязывая галстук, Валера одной рукой открыл дверь. Толстенький, маленький человек, лысый и улыбчивый протягивал блестящий рукомойник. Я узнала в нем суетного дядьку с вениками из аэропорта.
- Вот вам подарок. Давай я его сейчас и прибью. Молоток, гвозди. Хозяйка говори куда? Сверкая лысиной, он ловко пристроил подарок на стену и удалился, учтиво прикрыв дверь. Но через секунду его лысина снова сверкнула в проёме дверей.
- Меня зовут Алексей Палыч. Я зав. клубом. Ваш сосед. Будем дружить домами. И он исчез, плотно закрыв дверь.

Его подарок пригодился немедленно. Благодаря воде мы - чистые и свежие - достойно вошли в столовую. Она была в этом же доме. Только вход в неё был с другой стороны. Толкнув дверь, мы вошли в комнату, где стояли сколоченные из свежих досок столы. Вопреки всему – и самодельным столам, и железным кружкам – небольшой зал мечтал быть уютным. Мечтал видимо давно. Его бумажные скатерти горели упрямой чистотой. На замученных диким утеплением окнах дерзко покачивались такие же бумажные занавески. Весёлые герани настойчиво радовали глаз. В углу на вешалках не было свободных мест. Мы положили свою одежду на подоконник. Набросив на плечи модный мохеровый шарф, я пошла к раздаче. Рядом с ней висел рукомойник. Он был точной копией нашего подарка.

Бородатые парни, гогоча во всё горло, мыли под ним руки и, как дети, брызгались водой. Увидев нас и притихнув, они стали по очереди здороваться с Валерой мокрыми руками. Один из них, лохматый, похожий на огромного медведя, подал мне полосатый, тетрадный листок сегодняшнего меню. Сказав – Спасибо - я не глядя повесила его назад на гвоздик и пошла за разносами.
-Чё будем есть? – низким, грудным голосом спросила пышная повариха, наваливаясь всей грудью на высокую стойку. Белёсые, густые брови улыбчиво дрогнули над добрыми глазами.
- А все самое вкусное – ответил, улыбаясь, Валера. Я, молча и хмуро, громко поставила на стойку два разноса.
-Ну, тогда солянку и пельмени. И ещё по маленькой?– повариха подала тарелки и вопросительно зыркнула на Валеру. Он махнул рукой, сказав: - И жене тоже!
Еда была сытной. Расстегнув белоснежный воротник рубашки, Валера вытер пот на лице, оглядел быстро редеющий зал и громко сказал поварихи, что всё было очень вкусно и, что маленькая - просто чудо. Женщина улыбнулась материнской, благодарной улыбкой.
- Тебе понравилось, Галка?
- Нет - коротко отрезала я. Это было неправдой. Всё было действительно вкусно. На кухне гневно загремели посудой. Иногда я становлюсь ужасно злой и несправедливой. И тогда муж меня не трогает. Боится скандала. Сейчас я как раз чувствовала в себе эту злость. Почему я злилась? Да потому что рушились мои мечты о далеком, романтичном Севере. Здесь всё было буднично и просто. И люди, и еда. Стоило ли лететь сюда за тысячи километров? К тому же комфорта здесь не было. Ведь в нашей комнатке не было туалета, как успела заметить я.
- Да, Галка. На втором этаже в конторе есть туалет. Рядом с кабинетом директора – наклоняясь к моему уху, тихо сообщил Валера.
-Ах, как хорошо, что не на крыше и не в подвале, и вообще не на Луне - почти заорала я и, грохнув казённым стулом, пошла одеваться. Огромный медведь, раскидав грязные робы, подал мне мою модную, болгарскую куртку. Но я брезгливо толкнула обитые вездесущим зеленым одеялом двери и раздетая вылетела на улицу. Кутаясь в шарф, подняла глаза и…ахнула!

Прямо передо мной висели звезды. Низко висели. Они были тяжелые и чистые. Таких звёзд я не увижу больше никогда и нигде – ни в Сибири, ни на юге, ни в Африке. Морозно хрусткие они мигали в темноте, изливая невероятный покой и сияние. Словно через просверленные дырочки кромешно - чёрного неба струился потусторонний свет. Голова кружилась и от долгой дороги и от выпитой водки, и от обиды. Валера догнал меня и стал надевать куртку. Я прижалась к его щеке и заревела.
- Давай уедем, прошу тебя! Мне здесь страшно. Такая даль. Край света. И эти бородатые мужики. И тьма. Смотри, ведь еще часа четыре, а тьма - кромешная. Слёзы душили меня.
- Галка! Ты посмотри – это же сказка. Такие звезды!
- Не хочу звезд! Не хочу! Как дырки на сеновале. Дырки, а не звёзды. Уедем! Прошу! Прошу! Прошу! Я почти билась в истерике. Валера молча слушал.
- Всё хватит. Я сказал – нет. Уеду только через три года. Молодой специалист должен отработать по направлению. Да, успокойся же, Галка.

Мы почти бегали по кругу, наши следы стали тропинкой, а мы всё кружили и кружили. И не могли понять друг друга. Пять двухэтажных, деревянных домиков сияя всеми своими окнами – удивленно сжимались вокруг нас. Сбоку, за речкой пряталась крепко сколоченная банька. Из трубы валил белый дым. По тропочки, оглядываясь на нас и  посмеиваясь, спешили две женские фигуры с яркими тазами, с кучей маленьких детишек и тремя пушистыми собаками. Две из них порой останавливались и заливисто лаяли в нашу сторону. Слева от столовой, за теплотрассой чернело низенькое здание школы. Вдали справа тянулись сарайчики - балки для бичей – сезонных рабочих. Мимо сарайчиков летела дорога. Летела к  окраине поселка и дальше - туда, где за речкой, светились огоньки  засыпанного снегом знакомого уже аэровокзала.

Почти на горизонте, за школой виднелся какой-то странный едва различимый силуэт двухэтажного здания. Меня пугал монотонный гул, который несся от него. О! Этот навязчивый, гул - этот противный, изматывающий нервный звук - звук напоминание. Электростанция. Дизельная переносная электростанция. ДЭСКа. Замолчит ДЭСКа  и холод убьёт всё живое вокруг. Этот гул разносится по тундре на много километров. От него убегают звери. Зона слышимости, как круг, очерченный для людей, для их деятельности, для работы на промприборах, на драгах, на машинах и полигонах. Зона жизни в маленьких домиках на краю Света.

 Обогнув посёлок, дорога исчезает в черной жути ночи, убегая к далёкому Селеняху, Куйге, Якутску. Здесь дорогу зовут - зимник. Кажется, зимник сошёл с  неба. Или небо - стало зимником,  звездами. Снегом. Всё перевернулось здесь. Всё смешалось. Я смогла уехать отсюда через год. Как забыть ужас тех первых ночей, когда  в одиночестве холодной комнаты я ждала мужа с работы? У него не было сил успокаивать меня. Едва переступив порог, он, усталый, валился спать, а я сидела рядом со спящим мужем и плакала. Такого морального одиночества, беспомощности, затерянности среди снегов и вечного безмолвия  я не испытывала никогда. Лишь через много лет, пролетая над африканской пустыней Сахарой, среди горячих песков я ощутила тоже величие Природы и тоже её равнодушие к человеку, к его маленьким проблемам, к страданиям его души. В Омчиканде (наш поселок с якутского переводили как Долина смерти) перед лицом Безграничного Пространства, я впервые четко осознала слово – необходимость.

Утром Валера ушел на работу. Автобус отходил прямо от нашего окна. Когда затихли шутки рабочих и шум мотора, я долго смотрела сквозь мерзлые стёкла на следы бензина, на освещённые окна соседнего дома, где чернели силуэты неведомых (пока!) людей, на бескрайнее черное небо и  тьму, тьму, тьму. Край света! 200 километров и Ледовитый океан. Его ледяное дыхание тогда я лишь предчувствовала. А до городов, до цивилизации - тысячи километров.  Какая немыслимая даль! Два дня я плакала у себя в комнатке. И весь поселок, недоумевая, прислушивался к нашим ссорам. Поселок сочувствовал новому мастеру и дружно осуждал меня – его избалованную жёнушку.

На третий день всё изменилось. Утром сердитые голоса рабочих разбудили меня. В коридоре было шумно - там о чём – то шумно спорили, требовали подписать расчет и организовать дополнитель-ный рейс на четверг. Господи! Завтра прилетит самолёт! Но я понимала, что даже улететь отсюда - не просто. Для меня на самолёте, скорее всего, не найдётся места. Чей-то хриплый голос просил радистку узнать - не родила ли его жена, кто-то искал горного мастера с нижней зоны. Запах папирос вползал в холодную комнату сквозь дверные щели.
- Вот забрались, так забрались – я стала заправлять дурацкую кровать, которую мы с мужем смастерили из чугунных батарей. Слёзы капали и капали, и, наконец, полились ручьём. В бессильном гневе я стала расшвыривать всё, что попадалось под руку...

Внезапно дверь распахнулась,  крючок, отлетев, жалобно звякнул на влажном коврике. На пороге, как в раме невиданной сюрреалистической картины взмокшая якутка в дорогой норковой шубке с песцовой опушкой по капюшону и рукавам держала на руках большой кусок свежего, красного мяса. Вид сырого мяса на фоне такой роскошной шубы поразил меня. И я перестала дышать и плакать одновременно. По - хозяйски оглядев комнату, это «чудо» сбросило мясо на деревянную крышку бочки. Бочка жалобно ухнула эхом в черной глубине, плесканув водой через край.
- Принимай оленину. Свежак. Э, деваха. да ты опять ревёшь? Как муж то терпит? – якутка села на табуретку, возле почти растерзанной кровати и вытащила яркую пачку дорогих сигарет. Закусив белыми, крупными зубами одну, закурила, небрежно чиркнув дорогой, тяжелой зажигалкой.
- Ставь чайник – она толстыми пальцами откинула  волосы, сбросила капюшон. Яркие камни на её кольцах блеснули россыпью самоцветных камней.
- Какой? Мы ещё не купили ничего - пискнула я не совсем своим голосом и потянулась к стеклянной банке с маленьким  кипятильником.
Отведя руку с папиросой в сторону и переливаясь блеском бриллиантовых серёжек с подвесками она потянулась  через кровать и  застучала в стену громко и бесцеремонно.
- Палыч, давай за чайником на склад. Ну и всё прочее, понял. Ты веники новые вчера получил? Захвати сюда и себе возьми в клуб.
Затем повернулась ко мне и улыбнулась доброй щелочкой узких преузких глаз.
- Я комендант. Зови Настя. Вчера твой мужик робу получал у меня. Хороший мужик. А ты - не дури. Берись за тряпку и наводи порядок. Месяца четыре вам тут жить. Пока Славка не уедет. Комнат нет. Тут раньше сантехник был. Мы его на Дэску перевезли. Вот батареи не успели убрать. По рации передали о вашем приезде поздно. Завтра в коридор вынесем. Дормидонт придёт и стаскает. И кровать вечером притащит. Вот столов у меня на складе нет.
- Зато побелили! - и она заразительно расхохоталась, оглядывая стены и пол – Во, черти, намазюкали!
- Да мы всё купим в магазине – хмуро ответила я, приходя в себя.
- Там ничего не продают, девонька. Мужики сами всё делают. Или я даю, если мне завозят по зимнику.
 - Плохо без стола. А нет ли у вас доски ровной, чтоб из неё столешницу сделать?
- Фанеры что ли? Да сколько хочешь!
В комнату заглянул Палыч. Наш толстенький, розовый знакомец. Он стал вытаскивать из мешка ведро, тазик, чайник, сковородку, кастрюли, чайный сервис, двухконфорочную плитку и даже простыни и наволочки. Вещей было много и все они были новыми. С синими треугольными штампами. Последним он вытащил веник.
 Шикарный веник! – бросив его в угол, Палыч ловко установил на табуретке плитку, освободил от оберточной бумаги, и  включил её.
- Пусть обгорает. Я пойду за обогревателем схожу.- Он ушел, мягко и плавно унося своё полное тело, оставив незабываемый аромат Шипра.
Настя, раздевшись, вымыла мясо, порезала его на некрупные кусочки и ловко бросила на шипящую сковородку два крупных куска. Вытопила их. Появилось много пахучего мясного сока. Затем быстро высыпала ровные мясные кусочки в сочную жижу. Помешала их и закрыла крышкой. Минуты через две резко встряхнула сковородку и убрала её с плитки.
- Палыч, соли и перца прихвати – она снова стукнула в стенку.
- Оленина готова – Настя достала из коробки ложки.
- Как готова? – не поверила я. Мясо сырое еще. И пяти минут не прошло.
- Что ты. Пять минут для оленины много. Чуть кровь ушла, мясо посерело и готово. Минутки две, три. Проворонишь момент - оленина будет твердой и не сочной.
Она открыла крышку. Запах пошёл необычайный! Сунув мне ложку, Настя снова рассмеялась громко и беспечно.
- А вилок у меня на складе нет! Ничо, с материка привезете потом.
-Такое мясо только в Селеняхе можно попробовать или в гостях у Насти. Тебе повезло, рёва – весело подмигнул вернувшийся Палыч. Он установил странный предмет, от которого вскоре по комнате пошло божественное тепло.  Настя не спеша бросила в сковородку лавровый лист и какие то мелкие листочки и черные сухие ягодки.

Так я впервые, обжигаясь и восторгаясь нежнейшим вкусом, попробовала жареную по- якутски оленину. Нежная мякоть таяла во рту. Макая кусочки хлеба в жижу, я облизывала и пальцы, и сковородку. Палыч снова ушел и вернулся уже с женой. Мы пили чай, говорили о детях, о родных, показывали фотографии и смеялись. Вскоре сытая и согревшая я забыла, что за окном страшно и холодно, что в поселке нет больницы, нет милиции, нет парикмахерской и ателье. И даже то, что билетов на завтрашний самолёт тоже нет - меня не ужасало. Палыч притащил баян. Затем я пошла в гости  к Насте. Потом к Палычу. Встречные, незнакомые  люди весело здоровались со мной, тепло отзывались о муже, желали нам удачи.

Вечером, не дождавшись возвращения Валеры, я впервые крепко засну на чистых Настиных простынях. Мне будет сниться северное сияние, которого я тогда ещё не видела и белоснежные пушистые собаки. Я не услышу, как придёт муж, как он уснёт, по привычке не раздеваясь, рядом со мной, отвернув простыни и не зная, что в комнате царствует тепло! Он только утром заметит самодельный обогреватель, который верой и правдой прослужит нам до конца нашей северной одиссеи. Чуть свет его срочно вызовут на работу. И  завертится наша северная жизнь... 

А потом я купила много-много бумажных скатертей в магазине и вырезала шторки, салфетки и даже абажур. Узор вышел на загляденье! Столовая умерла от зависти и долго пыталась сообразить, как это вырезается. Плакать стало некогда. Мой конструкторский ум сконструировал из ящиков и досок стол, диванчик и даже обалденный светильник из жестяной коробки для печенья. Его кружевная тень на потолке сделала наше жилище волшебной сказкой. Вечером, перешагнув порог комнатки, усталый и грязный Валера опешил.
- Это моя комната, а жена это моя или я ошибся дверью?
Стоя у нового стола, в кружевной тени светильника и помешивая оленину, я гордилась уютом и собой – храброй женщиной, которая  улыбалась  мужу на краю Света,  зажав сердце в кулак.

Поздним вечером, после весёлого мытья в цинковой ванне (которую со страшным грохотом притащил Дормидонт по приказанию Насти) мы написали первое письмо на материк. В нём было наше совместное восхищение здешней жизнью. Только через много лет я узнаю, что мама с первых его строк поймёт, как мне трудно на Севере и как я рвусь домой. Но тогда я понимала, что надо было брать себя в руки. Надо было жить здесь и ждать подходящий момент, что б сбежать отсюда сломя голову! Сбежать хотя бы в Депутатский. Но о затаённых мечтах я расскажу мужу через год, когда они исполнятся, когда меня выдвинут на должность освобождённого секретаря комсомольской организации ГОКа и предложат долгожданный перевод в районный центр.  А пока мы счастливо улыбались новой жизни! Муж, скрывая недосыпание и усталость, я – страх перед суровой тундрой, что чернела за разукрашенным, переклеенным стеклом хрупкого нашего жилья, дыша безмолвием мертвого Северного океана..

продолжение здесь -


Рецензии
Галя, восхищён безмерно! Как же сочно, вкусно написано.Удивительно точно переданы и мысли, и переживания героини, как ярко выписаны детали. Давно я не читал с таким наслаждением. Спасибо тебе огромнейшее. Буду приходить к тебе и наслаждаться настоящим литературным словом.Как ты? Всё в порядке? С теплом, Сергей.

Сергей Ошейко   29.04.2018 16:15     Заявить о нарушении
Ты знаешь, Серёга, моя жизнь бьет ключом - да так стремительно и шустро, что голова кругом. Сюрпризы на каждом шагу. И всё проблемные сюрпризы - вот что характерно. Вот сейчас затишье - села к компу и смеюсь про себя: что вечер готовит? Писать совсем нет времени-у меня теперь семейные хлопоты! Ох и напишу про них - когда- нибудь. И смех и грех воистину... В принципе - жить можно. Всё переживаемо - но время сложнее у меня, пожалуй, не было в жизни.
Вот такие дела - спасибо тебе, что забежал. Настроение поднял! Удачи!

Галина Кадетова 2   30.04.2018 16:15   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.