Глава 50

               Возвратившись в Москву, Борис продолжал мыслями кружить по окрестностям Тумеево. Однажды не выдержал и набрал номер Зои Петровны, старушка посетовала, что при всём уважении, помочь в таком деле не сможет, заниматься сводничеством не в её правилах. Волею случая вовлеченная в чужую сердечную тайну она оказалась между двух огней, искренне желая счастья Анне, не могла участвовать в обустройстве этого счастья.               
 
               Борис не выдержал собственной маяты и назначил встречу Максиму в элитном заведении. Выслушав исповедь, Матвеев возмутился:
               
               - Нет, точно говорят, горбатого только могила исправит. Борис, я уже со счета сбился. Если мне не изменяет память, это пятая  безумная любовь.

               - Как ты можешь, а еще друг называется!? Она необыкновенная женщина!  Макс, честное слово, мне так плохо, причем настолько, что впервые в жизни хочется уйти в запой. Я знаю, чувствую, она меня любит, надо только дать ей время осознать это.

               И опять фраза про запой. Борис действительно вел себя не как обычно, все реже шутил, выражение глаз сделалось пепельно-печальным.  Максим задумался, поймав себя на мысли, что изучает фактуру сидевшего напротив актёра с чисто профессиональным интересом:

               - Извини, Боря. Но ты сам виноват, все твои влюбленности заканчивались немалым количеством хлопот. Мне одного раза хватило, а тебя жизнь не учит. Скажи, кто на этот раз? Я её знаю?

               - Нет. Даже если и видел, вряд ли обратил внимания. Она служит при Тумеевском храме. Анна. Аннушка ее зовут. Ох, Макс, только раз посмотрела, и я пропал.

               - Тебе не кажется, друг мой, что это пошло.

               - Ты не понял. Я люблю её.

               Борис обиделся, даже произносить вслух имя любимой женщины ему нравилось.  Раньше от его мимолетных и совершенно безобидных увлечений никто не страдал, удивительным образом ему удавалось сохранять приятельские отношения с большей частью своих поклонниц . Впрочем, сейчас, когда популярность Бориса зашкаливала, возник целый букет сопутствующих проблем, и Матвееву приходилось вытаскивать друга из щекотливых ситуаций. Молодые особы, вернее особи, стали вести себя непредсказуемо, были готовы на любые провокации. Последний флирт обошелся Борису в кругленькую сумму.

               Никогда прежде Тениальный не был готов на совершение безрассудных поступков, а теперь его репутация висела на волоске, спасал строгий нрав Анны, не желавшей идти на сближение. Борис панически боялся осуждения с её стороны.

               Он чувствовал себя разбитым и подавленным, хотел простого человеческого участия.  А вместо этого неожиданно ощутил дистанцию, кем-то искусственно созданную полосу препятствия: сделалось одиноко, тоскливо и муторно.

               Максима так же до крайности удивила образовавшаяся пустота между ними,  с недоумением покрутил головой вокруг: небольшой уютный зал,  оформленный в стиле ретро, вкусная еда, замечательное обслуживание, «живая» музыка, но чего-то не доставало. Нужные слова ускользали под звуки «Элегии» Сергея Васильевича Рахманинова, пианист играл столь проникновенно, что все остальное как-то потускнело и отошло на второй план. Матвеев опустил голову и заслушался, Борис тоже замолчал. Музыкант появился очень кстати, иначе разговор мог закончиться серьезной размолвкой, а этого не хотелось обоим. С последними аккордами завершили ужин и разъехались по домам.
         
               Тениального никто не ждал, его девочки после знойной Кубы решили прокатиться по Европе, вернутся  через пять дней. Инна звонила утром, обменялись парой дежурных фраз. У них вёе хорошо, а как дела у Бориса  жену совершенно не интересовало, по ее глубокому убеждению муж занимается любимым делом, значит должен быть абсолютно счастлив.  До недавнего времени его устраивало такое положение вещей, короткие романы вносили приятное оживление в ежедневную рутину, а чувство вины перед Инной некоторым образом даже способствовало укреплению семейного союза. Жизнь текла размеренно и предсказуемо. Теперь такая предсказуемость  бесила, он чувствовал себя  той пресловутой птицей в клетке, оставалось утешаться, что эта птица все же не попугай.
 
               Матвеев хорошо помнил годы безденежья, а порой и тяжкого отчаяния. Начало нового тысячелетия и успешное возвращение в профессию было прямо связано с Борисом, потому испытывал к нему искреннюю благодарность.  Обычно очень живо реагировал на любые даже незначительные проблемы друга, а сегодня загруженный своими делами не смог  вникнуть и понять душевные переживания Тениального, увлечение казалось из области фантазий человека творческого. История больше смахивала на каприз немолодого ловеласа, избалованного женским вниманием. «И чего ему неймется, ведь все есть у человека, живи и радуйся»,  – с легким раздражением подумал Максим.

               Дома предстояли  разборки с сыном, ему грозило отчисление из университета. Сразу по окончании школы Олег хотел поступать на философский факультет, но под давлением со стороны родителей уступил и подал документы на престижную специальность. Не продержался и два курса,  совершенно утратив интерес к учебе, и вопрос о будущем встал ребром.
    
               Серьезные разногласия с Олегом наметились ещё в школе, когда сын увлекся чтением немецких философов. Марина прочитала первые заметки и пришла  в ужас от мрачных размышлений подростка, навеянных неподъемной тяжестью мыслей суровых мужей. Разговор по душам нужного эффекта не возымел,  хотелось переключить  внимание сына на близких по духу Николая Бердяева, Даниила Андреева. Философские труды русских мыслителей несли в себе больше позитива, и не могли нанести сокрушительного вреда неустойчивой психике тинэйджера, делающего первые шаги к самостоятельному осмыслению бытия.

               Для родителей такое увлечение стало неожиданностью,  взросление Олега происходило в сложное время, когда сама жизнь настойчиво диктовала молодым людям чисто прагматический подход в выборе будущей профессии.

               Среди молодых людей все больше крепли другие настроения, многие мечтали уехать из страны. Перспективы остаться в России не сулили ничего хорошего. Одни пытались выжить любыми доступными методами, у других руки опускались настолько, что смерть виделась единственным выходом из тупика. Суицидальные настроения уже не дань обычному юношескому нигилизму, а суровая реальность: кто уходит в галлюциногенный бред, кто в экстремальные виды увлечений, ежедневно подвергая свою жизнь необдуманному и глупому риску. Только незначительная часть молодежи, опираясь на зачатки православной веры, держалась на плаву, не теряя надежду на светлое будущее.

               Беспредельный цинизм девяностых сейчас усиленно пытаются обелить, возводя памятники главному виновнику всех народных бед, а спросили бы у тех, кто был поставлен на грань вымирания в богатейшей стране мира, верят ли они в благие намерения сильных мира сего. Если ответы не будут подтасованы, подавляющее большинство ответит – нет.
 
               Не знало государство Российское большего унижения, каким ознаменовалось начало века двадцатого, когда мутировавшие на полубредовых революционных идеях отпрыски разночинцев и обедневшего дворянства начисто отринули веру предков, отреклись от исконно русского уклада жизни, от веры православной. Подняли разрушительный смерч Октябрьского переворота, при котором большевистская партия узурпировала власть, каленым железом красного террора установила свою пролетарскую диктатуру, совершенно не интересуясь при этом мнением других слоев общества. Тогда оказалось, что можно все: сильнее тот, кто вооружен, пойди и отними, история все спишет. Политические налетчики  вели себя в решении любых вопросов соответственно.

               Их опыт очень пригодился  на закате века финансовым самозванцам. Не имея моральных тормозов, они возвели метод грабежа до вселенского масштаба, а зачем мораль, при таком количестве денежной массы.  Рукотворная гуманитарная катастрофа в очередной раз поставила под сомнение  существование целого народа, но кого это могло волновать, унижение великой России было только на руку международному сообществу.  Если руководство страны действительно считает, что памятники Ельцину – это дань уважения и народной благодарности, то очень жаль нас всех, как не было, так и нет правды под «кремлевскими звездами», не нужна она им, а значит и мы им – не нужны. Только правдой достигается единый дух, которым силен народ православный, если пастырь не желает быть честен со своей паствой, то добра  ждать не приходится, не принесет ложь благоденствия и процветания государству.
 
               Тексты Олега стали более приземлёнными, и теперь Максим сомневался вправе ли навязывать взрослому человеку свой, пусть и выстраданный,  житейский опыт. Да и что он мог ему сказать, если в статьях Олега находил один в один собственные мысли. «Надо убедить Марину, что лучше оставить парня в покое, пусть строит свою жизнь согласно внутреннему убеждению. Сначала внушаем быть честными и принципиальными, а потом пытаемся ломать под обыкновенным жлобским предлогом, выгодно или не выгодно. Не нужны в нашей стране философы, не денежное это занятие, но и аргумент не быть им выглядит не слишком убедительно. Сколько умерло в нищете художников, поэтов, писателей, так что теперь и искусством никому не заниматься.  Да, остается только посетовать, почему он не хочет быть врачом, к примеру, на худой конец артистом. Зачем все драматизировать, надо уважать выбор сына»,  – Максим совершенно успокоился и почти с порога посоветовал Олегу самому принять решение о переводе на другой факультет. Перехватив удивленный взгляд жены,  кивнул  с примиряющей улыбкой и добавил:

               - Мне кажется, ты не обделен задатками публициста, так может, журналистика, а не философия? Подумай. Надеюсь, тебя посетит когда-нибудь мысль о создании семьи, так исходи из того, сможешь ли ты ее содержать.

               - Ну, ты сказал. Назови мне хотя бы одно приличное издание, кроме финансовых еженедельников, впрочем, и тут имеются сомнения. Сам когда последний раз газету в руках держал? Назови хотя бы одного честного журналиста?

               Матвеев задумался, действительно, профессия девальвировала за последние годы, на память пришла только одна фамилия:

               - Лавренёв. И потом не обязательно работать в периодике.

               - А-а, пресс-секретарем, например,  – подхватил без особого энтузиазма в голосе сын, – или непременно побывать в плену, только тогда твое слово, хоть что-то начинает значить.
      
               - Надо быть очень сильным человеком, чтобы хватало мужества озвучивать собственные мысли. Философам приходится иметь дело с тонкими матерями. Легко сорваться и перепутать уверенность с наглостью чтобы, не сомневаясь присвоить себе право на исключительность.

               - Не волнуйся отец, тебе не придётся за меня краснеть.
      
               Звонок в дверь прервал разговор. Это была Ольга Степановна. Она привезла свежей зелени, настоящей деревенской сметаны и несколько десятков яиц. Зять любил домашние яйца, и Ольга Степановна держала курочек, чтобы угодить ему. При виде бабушки домашние напомнили, что Максим обещал вывезти всех на выходные из угоравшей от торфяного дыма столицы. Пришлось клятвенно обещать сделать это.

               За столом сразу сделалось весело, Олег много шутил, и хорошее настроение передалось всем. Матвеевы снова почувствовали себя единой, дружной семьей.

               Глядя на улыбающиеся лица близких людей, Максим подумал о Борисе: «Пожалуй, именно этого ему и не хватает. Всё есть, кроме обычного семейного тепла. Потому и мечется, прикрываясь маской весельчака, бравирует, пытаясь скрыть свое одиночество. Надо ему позвонить, жёстко я с ним обошелся».

               Ежедневные рутинные заботы становятся  невидимой полосой отчуждения, которая разводит людей, иногда навсегда, если дать ей разрастись до непреодолимых размеров.


Рецензии