Куплю плеер и наушники

Будь у меня плеер и наушники, многое не случилось бы…



        Недавно на Троицкой ГРЭС упал башенный кран, погибли люди – китайцы, их наняли для монтажа нового энергоблока. В нашей стране это нормально: своих вынуждают ехать на Север, а на их места устраивают китайцев. А китайцы, замечу, очень назойливый и шумный народ. По магазинам, к примеру, они ходят группами, человек по десять-пятнадцать, все хватают руками, громко «мяукают» на своем языке, пытаются торговаться, но ни черта не покупают. И руки у них грязные. И несет от них за версту, потому что они жрут какую-то национальную гадость. Многих это раздражает. И я не исключение. Но когда узнала о происшествии с краном, поджилки затряслись. Помню, даже не поверила сначала, что вот такое может случиться не где-то, а совсем рядом.

– Слышала, что на станции было? – спросили меня на работе.
– Да. Вот только так и не поняла, сколько погибло, а сколько в реанимации.
– Да какая разница,  – дружно отозвались коллеги. – Главное, из русских никого не зацепило. А китайцев много, на их родине и не заметят потери. Десятком больше, десятком меньше.

          А вот если бы у меня был плеер с наушниками, я б не узнала одну очень неприятную новость. Ведь получается, я, как и те китайцы, не человек. Потому что не русская. И если завтра на меня упадет кран (кирпич, сосулька), найдутся добрые люди, которые также скажут:

– Главное, что русских не зацепило.
         


         Вообще-то, мне давно надо было приобрести плеер и наушники. Лет в пятнадцать. Они очень бы пригодились. Особенно в тот день, когда из балерины я превратилась в обычную худую девочку.

         С балетом у меня был самый продолжительный роман. И он мог стать пожизненным, если бы мое правое колено однажды не сломалось на много мелких частей. Но это не самое грустное. Намного печальнее то, что я до сих пор не могу выбросить последние почти новенькие пуанты. Схоронила их в коробке под кроватью и, не зная зачем, иногда достаю и надеваю.

         Выпускной экзамен по классике я сдавала через два года после травмы. Колено не болело (тогда не болело), просто не позволяло, как раньше, быть лучшей девочкой в классе. Перекидное жете и шанжман де пье – мои коронки, теперь получались весьма посредственно.
 
        Это был отрывок из «Щелкунчика». Аккомпаниатор играла просто замечательно, а я фальшивила – не дотягивала, не докручивала.
–Не узнаю ее, – сказал после моего выступления педагог Алма-атинского училища, приехавший на «смотрины». – Что с ней?
– Травма, – ответила хореограф. – Мы просто дали ей возможность получить диплом.
– Бедняжка. Хорошая была девочка…

         Экзаменаторы говорили тихо, но мне казалось, что они кричат. И слова «бедняжка» и «была», сказанные из жалости, показались тогда такими убогими и такими несправедливыми. А ведь все могло закончиться намного лучше.
 
         Надо было просто поставить песню «Листья» «Черного кофе» (в те годы я очень любила эту группу), надеть наушники и станцевать так, как танцуют в последний раз. И пусть бы аккомпаниатор наяривала то же «Па-де-де», мне было бы плевать. Я кружилась бы и парила в произвольном вальсе, а потом поклонилась красиво и изящно, так, как только умела, и ушла за кулисы, не оборачиваясь. И на улице не стала бы рыдать, а просто выбросила ненужные пуанты в первую попавшуюся урну.

         Но в те времена купить плеер было проблематично, а врубить «Черный кофе» на весь зал не разрешили бы. Зря, конечно, Варшавский ведь классно пел, особенно вот этот отрывок:

                Если б листья знать могли,
                сколько лету до земли,
                А потом лежать, валяться
                под ногами и в пыли




А как бы пригодились наушники в тот вечер…
        Он собирал вещи.

– Этот сервиз подарила моя мама. Я оставлю тебе два блюдца и две чашки. Тебе ведь больше не надо, да?
– Думаю, мне и одной чашки достаточно, – ответила я.
– Сковороду заберу себе, все равно ничего не готовишь.
– Валяй. Кстати, после твоего ухода мне грозит голодная смерть, помни об этом, – пыталась шутить я.
– Только не начинай, – отмахнулся он.

        Потом настала очередь фотографий. 
– Хороший снимок, – полюбовался он собственным профилем. – Пожалуй, возьму.
– Ага. Только я тут не очень получилась.
– Зато на этой просто красавица, – выудил он фото из общей пачки.  – Пусть останется у тебя.
         Я хотела одного, чтобы все побыстрей закончилось.

– Машина пока будет у меня. До продажи. Продадим и поделим пополам.
А может подождешь годик? Я бы с тобой рассчитался.
– Ты со мной уже рассчитался. Интересно, а почему бы до продажи не оставить машину мне?
– У тебя работа под боком.
– То есть, по твоему соображению, мне теперь совершенно некуда поехать?
– Ну и куда ты поедешь?
– В ночной клуб.
– С кем?
– Одна. Познакомлюсь там с самым красивым мальчиком и ...
– Не сомневался, что тебя потянет на глупости, – сказал он «папиным» тоном. – Именно поэтому и не оставлю тебе автомобиль.
– Значит, исключительно из благородных побуждений? – усмехнулась я.
– Ну конечно, – упаковывая комплект постельного белья, откликнулся он. – Я же тебя прекрасно знаю…

         Пока он рассказывал сумке, какая я взбалмошная и безалаберная, я взяла ключи, накинула шубу и вышла на улицу.

– Извини, друг, – погладила я наполовину мой «Ниссан». – Ты ни в чем не виноват.
          А потом села, пристегнулась, выехала с парковки, нашла цель, набрала скорость… и уменьшила количество муниципальных тополей на одну единицу. «Ниссан» стал похож на одноглазого, помятого нелегкой жизнью и обмочившегося инвалида – из радиатора вытек антифриз.

– Будем считать, что причитающуюся половину я уже забрала. Неохота было ждать целый год, – чуть позже объяснила обалдевшему от моей выходки бывшему.

          А как могло получиться, будь у меня плеер и наушники. Он бы собирался, а я сидела на диване, слушала что-нибудь жизнеутверждающее и думала, что это не навсегда, что через месяц-два этот мужчина вернется. И тогда все будет по-другому. И самое главное, что все еще будет. Я бы вспоминала, как мы клеили в этой комнате обои, а потом занимались любовью прямо на полу, потому что из мебели на тот момент имелась лишь полка для обуви, забытая прежними хозяевами. И как ездили в Абзаково кататься на сноубордах. И как однажды я была счастлива целых две недели, каждый день, две долгих замечательных недели.

          А после, когда он захлопнул бы дверь, и на улице заурчал мотор нашей машины, я бы просто сняла наушники, выключила свет и легла спать. И мне снились бы только хорошие сны.




Хотя мой бывший прав, я действительно безалаберная. Ну как я додумалась приехать на встречу одноклассников без плеера и наушников?! Зачем мне эта долбанная правда? Ведь можно было просто посидеть за своей партой – последней в среднем ряду, послушать легкую музычку и посмотреть на повзрослевших одноклассников, рассказывающих наверняка о количестве детей и карьерных достижениях. А потом самой выйти к доске и честно признаться, что здоровья и нервов хватило только на одного ребенка, а с карьерой и того хуже, потому как она меня не интересует.
 
         Но плеера и наушников не было. Поэтому вместе с хорошими новостями пришлось проглотить и плохие. Мой сосед по парте, мой лучший друг детства убил человека. И это не был несчастный случай. Он запинал до смерти грубо ответившего ему Малька – парнишку с нашего района. Посреди бела дня, возле центрального универмага. И это не результат пьянки, мой одноклассник был абсолютно трезв.
 
         Много лет мы вместе делали домашнее задание, зимой заливали горку, а летом бегали купаться на речку и катались на каруселях. Я желаю помнить только это. Или то, как мы спасали кошку, угодившую в коллектор. Или как прощались на Кустанайском вокзале, когда я уезжала в Россию. Но теперь это невозможно.
          



К человеку в наушниках не лезут с вопросами. Ко мне же с редкой стабильностью пристает одна сумасшедшая. Я сталкиваюсь с ней повсюду: на улице, в магазинах, в поликлинике. Маленькая худенькая женщина, лет пятидесяти, одетая пестро и многослойно. Из всех прохожих она нащупывает взглядом меня, подходит и спрашивает:
– Вы не видели мою дочь? Я вас помню, вы у нас в гостях были…
           Я мотаю головой и прибавляю ходу. Но она не отстает:
– Галочка. Темненькая такая.
 
           Не была я у нее в гостях. Путает с кем-то. Но вот Галю немного знала. Она перебралась жить в Питер, давно, лет восемь тому назад. Слышала, что у нее все хорошо: работа, семья, двое сыновей. Вот только к матери ни разу не приехала. И говорят, даже не звонит.
– Галочка…

           Когда-нибудь не выдержу и скажу, что ее дочь последняя дрянь, которая бросила больную мать, решив, что та не впишется в идиллию благополучной питерской семьи.
– Она никогда не приедет. Слышите?! – закричу я. – Похрен ей на вас! И хватит уже ко мне привязываться.

           Ей, наверное, это уже не раз говорили. Может, поэтому она и подходит именно ко мне, я пока молчу. И могла бы и дальше молчать. Это совсем несложно, если надеть наушники и включить что-нибудь на португальском или французском. Чтобы ни черта не понимать.



 
Не стану больше откладывать, сегодня же куплю плеер и наушники. Маленький компактный плеер и здоровенные наушники. Куплю и буду слушать радио, а может быть просто треск и шипение, какая в принципе разница. Главное, что больше никто не будет мешать, и я смогу улыбаться. Внутри себя. Широко-широко.


         


         
 


Рецензии