Тридцать первое декабря

31 ДЕКАБРЯ






10.20
Даша

- Прекрати! Даш, не надо! Ну хватит ржать! Погоди… Посмотри осторожно… Да перестань! Посмотри осторожно влево. Не пались! Не пялься так, Дашка! Видишь, перец такой в пальтишке? Такой напыщенный....
- На гуся похож?
- Ну… ну типа... Да не смотри на него! Давай спрячься… Даш, прекрати ты уже! Не смешно!.. Ты видела, как он смотрел? Нет, ты видела?
- Видела. Гусь надутый.
- Я думала, он тебя знает.
- Ещё чего!
- А чего он тогда уставился?
- Да не знаю я! Рожки примерь! Ну примерь… Ха-ха-ха-ха! Какая ты няшечка, Мухина! Как мультяшка!
- Хватит ржать. Он всё ещё смотрит.
- Фиг-то с ним.
- Перестань! Убери с меня эту дрянь! Я решила уже, в чём пойду, и не надо тут мне… Блин, ты б видела…
- Наша маршрутка!
- Успеем! Ты точно его не знаешь?
- А что?
- А то, что он так на тебя смотрел, словно ты всю семью его вырезала. Кинжалом. И кишки на заборе развесила как гирлянды.
- Да ладно! Вот, блин, удод… Проходи давай, там ещё сзади лезут… Давай ему ручкой помашем… Ой, он и правда… Вот дурачок какой! Надо было поцеловать его, и – в маршрутку… И правда, смотрит… Мальчик, а-уу-ууу!..





10.25
Влад

Горохов смотрел вслед удаляющейся маршрутке.
«Влюбилась, дурочка недоразвитая. Воздушные поцелуи мне посылает. Вульгарная примитивная шлюшка… Голос грубый, прокуренный. Ржёт, как лошадь. Чего, спрашивается, ржёт? Все люди как люди, стоят спокойно и ждут. А она тут устраивает… К подруге цепляется, мишуру какую-то вешает. Новый год у неё, ага. И рожа довольная. Довольная и тупая. Никакого проблеска мысли, одна пустота. Они все, кто весёлые, глупые. Ограниченные, пустые. И всегда им с чего-то радостно. Ненавижу. Тупые твари. Район тупой. Гопота, пролетарии… Через несколько лет она будет жирной заплывшей бабой. Будет пялиться в телевизор, рожать детей от какого-нибудь сантехника, такого же радостного и тупого. Как мамаша моя с папашей. Жлобы. Могли бы в честь праздника отстегнуть и побольше. Жлобы. Тупые жлобы. Хорошо, что Пескарь пригласил, а то бы пришлось с ними телик смотреть, жрать и чокаться всю дорогу. Никакого понятия о культуре. Никакого стремления. Только жрать и копить бабло… Пашка, сволочь, сказал им, что я стихи пишу. Нарочно сказал, в отместку, что я умнее и лучше выгляжу. Теперь они то и дело, чуть что, цепляются. Папаша, козёл, лучше бы за собой следил, ходит стрёмный, вонючий, небритый, а всё туда же… Учить меня будет, урод! Работать я должен, типа, быть мужиком… Ага, щааз! Сам читать уже разучился небось, во всём доме – ни одной книги. И ещё издевается. «Есенин, давай нам стишок расскажи, залазь-ка на тубаретку!» И мамаша туда же. Хихикает, подпевает. Дура. Вон у Вовки родители – как с картинки про образцовые семьи. На лыжах катаются, ходят в театр, в кино всей семьёй. Сразу видно… А эти сидят и жрут. И всегда – телевизор. Три телика в доме, чума! А на комп денег жалко, конечно. У меня и компа бы не было, если б не Пашка. Припёр какую-то рухлядь с помойки, кто-то выкинуть собирался… Мог бы мне и нормальный купить, деньги есть. Тоже жлоб, хоть и брат. Не врубается ни во что. О чём мне с ним говорить? О бизнесе? О ****ях? О железе? Яблочко от яблони этот Пашка… Зачем за него Олеська пошла? Она умная. На педфаке училась. В поэзии шарит, книжки читает. Мне сайт показала для начинающих… Не, Олеська ему не пара. Ему надо попроще бабу. Такую же дуру, как та, в красной куртке, с мужицким голосом. Весёлую глупую дуру… Мир катится в ад, а они всё ржут. Нация деградирует. Вымирает всё лучшее, всё духовное. Остаются одни весёлые, пьяные и тупые. С чего им грустить? Их, козлов, ничего не волнует. Нажрался – порядок. Потрахался – ну ваще заипца. Машину купил – всё, жизнь удалась… Одноклеточные. А Пескарь не звонит. Обещал в десять ровно, сейчас пол-одиннадцатого… Урод. Я тут мёрзну, маршрутки прошли по два раза… Пескарь скурвился, как переехал. Поднялся за счёт родителей, приоделся, в кругах вращается. Если бы не столкнулись случайно, меня и не вспомнил бы. С Деменковым тусит. Клубы, тёлки, бухло, казино, иномарочки… Обещал, тёлки классные будут. Надо не упустить, надо… Выбраться из помойки, отсюда… Надо как-то начать выбираться. А как? Пескарю предки место купили в университете, Пескарь теперь, бляхо, юрист. А мои телевизоры покупают, машину чинят, какую-то дачу-***чу строят – ага, чтобы там шашлыки потом жрать на природе, чтоб больше влезло, а на сына насрать, ага. Сын пусть вкалывает, пусть таким же кретином станет, как их друзья… Им насрать. Пескарь всё же человек. Признал, вспомнил. Мог бы мимо пройти, типа, мол, я тебя не помню. А он так нормально… Потому что слежу за собой, из толпы выделяюсь, не то что там, не как эти… За своего признал. Уважает… Деменков-то, конечно, сучонок тот ещё, про него весь город в курсах, как и что. Ну понятно, с таким папашей… Меня бы с таким папашей тоже бы… Вон, все ****и облизывают. Лучшие ****и города, вся элита ему сосёт. А я тут маршрутку жду, мёрзну. Пальто холодное. И две тыщи в кармане. Жлобяры. Знали бы, куда еду, от зависти бы передохли, уроды. Без меня жрите ваши помойные оливье, колбасу вашу из целлюлозы… О, мобила жужжит… Пескарь!..»

- Уже выехали? А как… Не, нормально. Мне тоже туда удобней… Чего купить?.. Не вопрос. Скоро буду. Да, понял, на Кировской, возле вышки, чёрная «бэха»…





10.35
Даша

- Возьми тогда мой пакет с костюмом, а то вдруг потеряется или забуду.
- Давай… К зачёту готовилась?
- А-а, что там готовиться! Пантелеева принимает. Сдам. Ленка, какой зачёт! Я вчера, как позвонили, чуть с ума не сошла. Не, ну ждала, конечно, но всё равно… Думала, розыгрыш. Думала, наши придурки прикалываются. Чуть не сказала даже… Прикинь, если бы сказала?
- Погоди, расскажи нормально, а то ты вчера так орала, я так и не поняла…
- Ну вот. Он, прикинь, весь такой из себя: добрый день, я могу слышать Дарью Воронину? Таким голосом – я чуть не заржала прямо в трубку! Вот, думаю, павлин. Круче типа яйца пасхального. А он такой: вас не затруднит подъехать завтра в «Black Mirror»? Во второй половине дня. На прослушивание. Я чуть не рухнула, Лен! Не, я слышала, что Алина уходит, но как-то не верилось, думала, врут. Как можно из «Black Mirror» уйти? В общем, Лен, я весь вечер с ума сходила. Репертуар надо было весь причесать, подготовить всё. Хорошо, что я знаю, что там играют обычно. Меня Садиков как-то водил.
- В «Black Mirror» водил?
- Ага.
- Ни фига себе! Садиков?! У него ж денег нет.
- Ну мы же не каждый день. Раз в три месяца. На всю стипендию.
- Не твою, я надеюсь?
- Ясен пень, не мою! Издеваешься? Я и так всю башку изломала, где ещё подработать… Сегодня, кстати, нам сразу дадут?
- Да, сразу, как отработаем.
- Супер! Успею подарок маме купить! А то я связала ей варежки и носки – разве это подарок? Как-то не по-настоящему… А в «Уюте» видела офигенный халат! И тапочки в тон!
- Даш, ну какие тапки, какой халат? Она не обидится? Нина Борисовна, в смысле.
- С чего это?
- Ну… Вдруг подумает, что старуха уже, раз такие подарки домашние.
- Ты думаешь? Блин, я и не подумала… У неё просто тапки какие-то рваные, им сто лет, я их помню класса с шестого. А халат и вообще весь в заплатках. Но она вроде их нарочно лепит. Говорит, так веселее. Ходит вся разноцветная… Лен, я даже теперь не знаю…
- Да всё! Всё нормально, всё правильно! Я ж не знала. Не надо в заплатках, пусть новый.
- Тогда я ещё духи ей куплю. Для молодости. Раз ты говоришь, что старческий это подарок…
- Дура ты, Даш. И я дура. Забей. Забудь.
- Блин, я правда дура. С этим прослушиванием…
- Дашка, не сомневайся. Тебя возьмут.
- Интересно, кто там ещё кандидаты?
- А у меня тот придурок из головы не выходит…
- Какой придурок?
- Тот, на остановке. Он псих какой-то. Дашка, он та-аак смотрел…
- Не выспался, вот и смотрел. На меня каждый день так смотрят. В автобусе и в маршрутке. Люди злые, не выспались, мало ли, вот и смотрят.
- Нет. Этот не так смотрел…
- Лен, вот что ты ко мне привязалась с каким-то придурком? У меня же прослушивание, а ты… И вообще, мне нельзя волноваться. Мне голос надо беречь.
- А зачёт?
- Зачёт – ерунда! Я инглиш лучше, чем русский, знаю. Тем более, Пантелеева. У неё даже Карпова сдаст, а Карпова – вообще не алё.
- Какой идиот придумал зачёт сдавать тридцать первого?
- Да нормально! Лучше уж сразу сдать и забыть. Второй поток – только пятого. Лучше сразу.
- Вставай давай! Остановку проедешь!
- Не проеду, мне через одну.
- Пока доберёшься до выхода. Вон, давка какая.
- Я просочусь!
- Просочилась одна такая.
- Ну всё тогда, Лен! Сразу сдам и подъеду!
- Ни пуха!
- Ага… То есть, это… к чёрту!

Девушка в красной куртке затерялась среди выходящих. Подруга её осталась сидеть, задумчиво глядя в окно, время от времени хмурясь и тихо вздыхая, словно что-то её теперь неотвязно тревожило.





11.25
Влад

«Я по ходу здесь насмерть застрял… Что делать-то? Надо было хоть в интернете узнать, что за скотч, сколько стоит, где подешевле… И народу набилось… Не спрашивать же при всех, подумают, что не в теме, лошара…  Сейчас очередь подойдёт – что сказать? Надо цены хотя бы разведать. Опозорюсь, если не хватит…»
Горохов вышел из очереди, встал к прилавку и принялся наблюдать.
«Какие-то всё не те, не продвинутые. Только водку берут. И шампанское. Фу, портвейн вон мужик потащил… Где про скотч узнать? Что за скотч такой, сколько стоит? Главное, сколько стоит? Вдруг не хватит? Да правда, чего я. Стою тут, а может, зазря стою, только время теряю. Пескарь сказал: строго скотч, две бутылки… два батла, то есть, а лучше – три. Для тёлок каких-то особенных… Сам бы взял и купил, я ему нанимался, что ли? Скотч… скотч… Нету здесь никакого скотча, откуда тут? Тоже мне, «ВиноWorld» называется! Она даже и не поймёт, если я спрошу…»

Горохов пробился к стойке и снисходительно произнёс:
- Девушка, у вас скотч, конечно, отсутствует?
«Девушка» указала рукой на витрину справа и бросила равнодушно:
- «Чивас Ригал», «Гленротс», «Баллантайнс». Дешёвые кончились.

«Дешёвые кончились! Она что имеет в виду? Намекает, что сразу видно, что я дорогое не потяну… «Баллантайнс», или как его там... Девять семьсот пятьдесят! Не, нахер. А «Чивас Ригал»? Чёрт, сколько-сколько? Ноль семь – одиннадцать двести?! Он что у них, этот скотч, из золота? Ну дерьмо… Неужели – всё? Как же мне теперь… Нет, без скотча нельзя туда. Не поймут… А-а, вот, есть «Чивас Ригал», двенадцать чего-то там, может, лет? Ноль пять – мало, конечно, зато – тысяча восемьсот пятьдесят! А Пескарь велел два… Пошёл он! Ему надо, пусть сам и бегает. Столько времени тут просрал… Ещё очередь. Минут двадцать, не меньше. Эта сонная кукла тут глазки строит, вместо чтобы быстрей отоваривать. Заигрывает… Ненавижу! Одни шлюхи кругом, только свисни! А нормальные где? Где-то есть же нормальные девки. Чтобы умные, добрые, скромные. Как Олеська. Жаль, старая. Я бы женился. Всё равно её Пашка бросит. Они разные. Он ей совсем не подходит. А я подхожу. Только ей уже двадцать семь, – перебор. Жена должна быть младше мужа. Чтобы он был авторитет, чтобы слушалась, уважала. У меня будет только такая жена. Воспитанная, культурная. Не такая, как эта лахудра, на остановке… Бр-рр! Такую увидишь, и сразу ясно, зачем мужики их бьют. Они сами же нарываются – своим видом! Невоспитанные, вульгарные. Тьфу!.. И бухает, небось. Ну ясно, бухает… с такими же недоделками. То ли дело Олеська. Жаль, старая…»





11.45
Даша

- Лен, я всё, уже еду!
- Не заблудишься? Может, встретить?
- Сама найду, ты хорошо объяснила.
- Сдала?
- А то! Раньше всех отстрелялась! Как там детишки?
- Заколебали уже! Так и лезут в мешок! «Дедушка Мороз, а подарки? Нам будут подарки?»
- Может, это… Купить чего?
- Успокойся! У них тут добра любого – хоть жопой ешь.
- Ты на улице, что ли?
- Ну. Покурить вышла, Даш, задолбали ведь… Не вздумай конфет покупать! Вообще ничего не вздумай!
- Деток жалко.
- Ой, Даш, я тебя умоляю! Это же не детдом! Не сироты. Элитные спиногрызы. На них даже проба стоит.
- Всё равно. Их же бросили…
- Не бросили, а оставили. На каникулы.
- Как на хранение сдали. В камеру. На вокзал. Так нельзя!
- Ничего им не сделается. А родители скоро приедут. Через неделю. Ну, две… С подарками. У одного, Даш, прикинь, дома крокодил живёт. Типа в отдельном бассейне. А ты – «бедные, бедные»…
- Крокодил – ещё не показатель. Вон, их бросили на Новый год. Сами уехали в эти свои Тайланды, в Испании, в Куршевели... Возиться не захотели.
- Ну, а что? Надо же отдохнуть. Люди деньги куют день и ночь, устали. Попробуй тут…
- Всё, приехала, Лен, выхожу. Из маршрутки через дорогу, второй переулок направо?
- Да. Озёрная, тридцать два.
- Я помню.
- Белый такой двухэтажный нарядный домик с колоннами и статуями. У входа – охрана. И ёлочки.
- Всё, Лен, поняла! Бегу!





12.15
Влад

«Ну и где они? Вышка, правильно… Чёрная «бэха»… И где? Может, с той стороны? Не могли объяснить нормально. Что, теперь мне по площади бегать, в машины тыркаться? Ну облом… Позвонить? Может, сами увидят? Суки. Тоже, нашли дурачка. Сидят небось в тёплой машине и ржут, как я бегаю тут как придурочный…»

- Антох, я на месте… Где?! …Не надо тогда, я сам. Доберусь, не боись. Своим ходом. Да знаю… Говорю, знаю эти края, бывал уже… Адрес точный скажи… Ага. Всё. Подъеду.

«Подъеду! Легко сказать. Надо было на станцию сразу ехать, если б знал… Пидарасы. Могли бы и подождать пять минут, уроды зажратые… На маршрутку потратился. Теперь надо на электричку ещё… Сколько стоит? Не хватало нарваться на контролёров. Не поверят, что денег нет. Заберут ещё… Пескарь, сволочь, подставил. Из-за него проторчал за бухлом, опоздал. Неизвестно ещё, как теперь электрички ходят. Вдруг на Ельнинской не остановится? Во попал… Мне б добраться нормально, а там – всё, зависнем. Пескарь сказал, на три дня. Бассейн, кинозал, баня, сауна, бар, бильярды… Посмотрю хоть, как люди живут, а то в нашем гадюжнике сам опустишься раньше времени. Тёлки будут элитные… Ни разу близко не видел. Как в телике – как из воздуха сделаны, гладкие все, красивые… Интересно, они поэзию знают? Вряд ли. Это не модно, Олеська сказала, поэтому и особенно ценится в наше время. Я им как начну шпарить Брюсова… или этого, как его, Северянова, они сразу поймут… поймут… Особенно если к поэзии непривычные. Это им очень нравится, я читал. Очень льстит, когда им стихи… Олеська такая классная, научила, кого читать, Брюсова подарила и этого… Северянова… Девки все так и рухнут, так и сомлеют… Надо будет… быка за рога… сразу… Самую-самую надо брать. Что я, зря, что ли, столько потратил на этот скотч?..»

   



14.10
Даша

- Нет, ты мне объясни, на фига? Кто придумал такую программу?
- Заказчик придумал. Его коллективный разум. Даш, чего ты бухтишь? Всё нормально. Всё спели, сыграли…
- Ага. Мы-то спели. Нам «уплочено», вот и спели. А детям своим они тоже башляют, да? Чтобы эту порнуху слушали?
- Даш, по-моему ты…
- Я в порядке! Подумаешь, «Мурка»! Подумаешь, дети слова наизусть знают. Всё путём.
- А мне тот пацанчик понравился, в костюме Гамбургера.
- Который «Владимирский централ» постоянно заказывал?
- Ну.
- Да, потешный. Прикинь, они маленькие такие, а уже так и норовят всё купить. Нас купить, кстати, Мухина!
- Это, кстати, входило в наш договор. Кто заказывает сверх программы – платит налом.
- Мы, блин, как стриптизёрши, которым деньги в трусы суют.
- Ну и не в трусы, допустим, а прямо в руки. И глазки у них такие хорошие, чистые. Они не понимают ещё. Папа с мамой сказали: тёте денюжку дашь – тётя песню споёт. Вот они и старались.
- Ага. И все бабки на нас спустили.
- Да ладно. Они ж под присмотром. Там няньки за ними следят, не боись. Да и деньги у них не последние.
- Естессно! Им ещё две недели жить. Без родителей, в Новый год… Чёрт-те что! Разве это нормально?
- Не знаю. Может, нормально. Я бы не отказалась.
- Бодливой корове...
- Ы-ых…
- Ладно, Мухина, не вздыхай. Пофиг бабки. Мне больше жаль, что они детям вкус уродуют. Раньше вроде про ёлочку пели. «Маленькой ёлочке холодно зимой», всё такое. А у этих – «Мурка». Какой-то сюр.
- Ничего и не сюр. Они думают, это про котиков.
- Ага. А «Владимирский централ» – про лошадку и ёжика. А «По тундре, по железной дороге» – про голубой вагон бежит качается. А «Цыплёнок жареный» – про…
- Надо, кстати, пожрать. Зря мы там не остались, Даш. Предлагали же – по-человечески, по-нормальному. У них там котлеты, я видела. Натуральные, из индейки. Овощное рагу. Шоколадный мусс.
- И компот с ананасами.
- Даш, ну правда. Ты что ломанулась-то? Ещё времени дофига.
- Ну, зайдём посидим в «Кабанчике». Там недорого.
- А в «Black Mirror»?
- Ой, нет! Не хочу раньше времени там светиться. Позвонят и пойду.
- Так чего мы ушли-то? Поели бы в детском саду…
- Неудобно. Мы там как бы всё же работали. За бабло. А детей обжирать…
- Эти дети сами кого хошь обожрут, не волнуйся.
- Не волнуюсь. Я в шоке. Я в бешенстве. Шестилетний пацан мне заказывает блатняк! Девочка-ромашка с ангельскими глазами платит вдвое, чтобы мальчиковый блатняк перекрыть своим, чтобы «ейный» блатняк я спела первее, чем мальчиковый. Это – как?
- А-а, девочка, помню! «Снова курю, мама, снова…» заказывала! В костюме Цыганки, да?
- Лена, блин, ничего смешного. Не в костюме Цыганки – в костюме Ваенги, Лена!
- Да ладно…
- Ага. Их там объявляли, – прослушала? Она мне все уши потом прожужжала про эту Ваенгу. Когда вырастет, собирается стать Ваенгой. Нормально? Куда мир катится, Мухина?
- Дашка, ты просто переживаешь. Тебе надо выпить, наверно, чего-нибудь. И расслабиться.
- После выпью. Сейчас нельзя.
- Колбасит?
- Ага. Хорошо хоть, детишки забавные. Я на время даже забыла…
- Даш, нормально всё будет! Тебя возьмут.
- Лен, не надо, а? Вот зачем ты мне раньше времени…
- Не ори. Всё, проехали… Тебе, кстати, какой костюм больше понравился?
- Ой, мне много понравилось… Звездочёт… Ананасик понравился. Ведьма классная тоже…
- А мне – Пушкин.
- А-а, Пушкин – вообще вне конкурса! Особенно бакенбарды с цилиндром. А какой автомат! Прикинь, Пушкин стоит на дуэли с такой базукой…
- Прикидываю…
- Почему ему первое место не дали?
- Ну, не дали… Чего ты как маленькая? У них там заранее всё расписано, Даш. Всё оплачено, всё включено, всё распределено... У родителей Пушкина значит бабла не хватило. Хорошие люди, наверное.
- Да. Я тоже так думаю. Что – хорошие… Ну и ладно. И пусть. Зато у него бакенбарды какие, Лен!
- А базука какая!
- А шапка! То есть, цилиндр…





14.25
Влад

«И куда теперь? Позвонить? Батарея садится… Надо просто пойти за людьми. Они все в одну сторону чешут. А там спрошу…»
Горохов какое-то время шёл за толпой и особо не беспокоился, но толпа на глазах рассеивалась, растекалась жидкими кучками. Люди прятались в магазины, садились в машины, в маршрутки, в автобусы, исчезали ещё куда-то. Он понял, что если не поспешит, то совсем никого не останется. Догнал пожилую пару и стал выспрашивать. Оказалось, что Ельники – вовсе не здесь, а в пятнадцати километрах отсюда, в сторону трассы, и удобнее ему было бы добираться из города на автобусе, они идут прямо туда каждый час или полтора. А здесь – Малые Ельники, это другие совсем, не те…
Горохов расстроился. Он решился пойти пешком и спросил дорогу. Они замахали руками – скоро стемнеет, ему не дойти. Посоветовали встать вон там, через два поворота, ловить попутку.
Ему повезло, долго ждать не пришлось. Уже сидя в тёплом салоне Горохов задумался об оплате. Денег не было. Пятьдесят рублей предлагать было неудобно. Круглолицый румяный водитель искал себе музыку, прыгал по радиостанциям и, довольный, остановился на глупой похабной песенке: «Я на тебе как на войне, а на войне как на тебе…» Горохов перекосился от омерзения и мысли насчёт оплаты проезда немедленно и навсегда улетучились.
Водитель представился сразу и просто – Илюха. Горохов сказал в ответ: Владислав. И с достоинством замолчал.
«Илюха… Конечно, Илюха. Как ещё… Илюха и битая развалюха. Трясётся, гудит, скрипит. И снаружи немытая, страшная. Надо будет заранее вылезти, а то вдруг ему в голову стукнет до самого дома везти. Увидят – и всё. Позорная тачка, нельзя в такой, зачморят…»





14. 55
Даша

- Ха-ха… Даш, извини, не могу…
- Что ты ржёшь-то? С чего ты теперь-то ржёшь? Распугаешь официантов. Наш и так еле ходит, какой-то вялый. До сих пор десерт не принёс.
- Я… Я просто представила, что, прикинь, ты придёшь вся такая на кастинг, а тебе «Мурку» скажут…
- Ничего, между прочим, смешного. «Мурку» и скажут. «Мадам Брошкину» тоже скажут. И централ, кстати, тоже. Владимирский. Всё путём.
- Шутишь?
- Нет.
- Даш, а как же «My Funny Valentine»?  «Libertango»? «Mad About The Boy», «Henry Lee»? Мы что, зря их разучивали?
- Не зря.
- Ты серьёзно? Ну там, насчёт «Мурки» и прочей шняги?
- Лен, а как ещё? Это – единственный путь. Я с Мазаем работать хочу! А Мазай прописался в «Black Mirror»! И все чуваки его…
- Да ты что?
- Да. Не надо делать глаза. Таковы реалии.
- Они «Мурку» теперь играют?
- Играют. Но очень редко. У них классный репертуар, ты напрасно… А «Мурку» – по пятницам в основном. Для отца и всех его випов.
- Какого отца?
- Хозяйского, Мухина. Не моего же. Короче, хозяин, как мне говорили, мужик продвинутый. Ну, нормальный такой мужик: джаз там, блюзы… А папаша его – из прежних. Из консерваторов. Для него как раз «Мурку» и держат. Не обижать же на старости лет дедулю…
- Представляю! Бедный, бедный такой старичочек… Уже рыдаю.
- Не боись, Мухина. Прорвёмся. «Мурку» так «Мурку». Зато там Мазай…
- И зайцы.
- Вот дура…
- Да, платят там круто.
- Там всё круто. А у меня даже платья нормального нет.
- Платье сделаем, даже не думай. Я со своей Танюхой договорюсь, она за ночь сошьёт, если надо. Счастливая ты. Повезло же! Я бы тоже хотела, ну, не в «Black Mirror», в другом кабаке, попроще, подемократичнее. Сидишь себе, джаз играешь, импровизируешь. Чем коровам этим аккомпанировать. Уже сил нет их вопли надрывные слушать. Безголосые, ни мозгов, ни вкуса, одни понты…
- Уходи.
- А куда? Где ещё столько платят?
- Ну да…
- А ты говоришь… Уже скоро?
- Сказали, что после трёх позвонят. Если что, я сразу срываюсь, Лен. А ты меня жди здесь. Держи кулаки. Молись. Жри десерты. Короче, содействуй!
- Ага. Посодействую. Не вопрос.
- Лен, я что-то психую…
- Ой, Даш, прекрати! Я сама уже вся психую!
- Это тебе не «Мурку» на детском утреннике орать…
- «Мурка» «Мурке» – рознь.
- И не говори! Мурки разные нужны, мурки всякие важны! Ха-ха-ха…
- Всё, не ржи! Не смеши меня! Тебе ржать не надо, примета есть…
- Это нервное.
- А ты, как в «Black Mirror» придёшь, пустырника закажи.
- Угу. Два двойных. И конфетку сосучую.
- Хватит ржать! Ну Даш, успокойся…
- И кааааак спою им!
- Слова не забудь.
- Не «слова», а «текст» надо говорить.
- Конечно, теперь-то все стали умные, ну куда уж нам…
- А то!.. Лен, звонят… Всё, они... Добрый день. Да, иду. Да… Да, через пять минут буду.
- Ну?
- Ждут. Через полчаса будут слушать. Если раньше приду – получаю время на распевание.
- Всё?.. Ни пуха тебе, ни пера, Дашка!
- К чёрту! К чёрту!..






15.50
Влад

«И чего им, спрашивается, неймётся? Всю дорогу ведь… Вечно лезут, расспрашивают, истории свои тупые рассказывают… Этот вроде нормальный на вид, а туда же: то музыку ставит, то лезет с пустым базаром… Ладно, пусть, тут немного осталось, приедем сейчас уже. Там небось всё в разгаре, уже небось нажрались и в бассейне плавают с тёлками… А я на платформе стоял как дурак, на ветру весь обмёрз, электричку ждал больше часа, чтоб здесь останавливалась, никому нахер в Ельники эти не надо дремучие. Только я как дурак… Надо было наверно плавки одеть. А какие плавки? В которых я летом с Вованом ходил на карьеры? Им уже тыща лет, все растянутые, линялые. Хорошо, что трусы утром новые выбрал, на пуговках. Целых пятьсот рублей отдал тогда, осенью. Мамаша узнала, чуть не повесилась. Прикинулась – сердце, типа, умру. Причитала всё время: зачем дорогие такие, на эти деньги пять штук или шесть обычных сатиновых… Пусть сама, дура, ходит в сатиновых, жопу стирает. Папаша и то себе модные покупает, с картинками. А я должен как чмо – в парашютах. А эта дура всё ноет: зачем, всё равно их никто не видит, зачем столько денег на ветер… И как с ними говорить? О чём? Что они понимают? Кальсоны на Новый год подарили, ага. Чтобы не простудился. «Сынок, береги себя…» Больничного цвета поганого, стариковского. Зато целых три пары! Им не объяснишь… А эти, небось, и трусы покупают за доллары. Может даже, за тыщу… Ну ладно, в воде уже не разберёшь, там не видно… Главное – внутренности, духовность. Впечатление произведу… Подъезжаем, что ли? Дома какие-то… Не похоже чего-то. Пескарь говорил: двухэтажная дача, высокая, с башенками. И – красный кирпич… Не похоже…»
Илюха спросил, куда ему, предложил довезти до места – Ельники, мол, большие. Горохов поспешно поблагодарил и вышел: «Не хватало ещё увяжется… Дом и улицу сам найду. Есть таблички. Спрошу у людей, в конце концов, чем с таким стреманутым связываться…»

Он нырнул наобум в какой-то проулок. Послушал, как уезжает Илюха, как трещит, надрываясь, захлёбываясь, позорный его «жигуль». Вышел снова на прежнюю улицу и пошёл потихоньку, высматривая нужный дом.
«Красного кирпича, он сказал. Двухэтажная, с башенками. Высокий забор… Не похоже. И близко нет. Надо лучше в другую сторону. Здесь – не то, всё одноэтажные, старые. Где тут хоть магазин какой, что ли? Там народ, там узнаю… Где люди? Дома, что ли, все? Празднуют? Вот деревня! То ли дело сейчас у нас: бегают все, закупаются. И вообще ведь рабочий день… А здесь – хоть бы кто попался…»

Плутая по узеньким улочкам, наугад выбираясь, но всё опять не туда, Горохов добрался до магазинчика. Минимаркет, такой же, как в городе, с тем же ассортиментом товаров. У входа скучал полусонный хмурый охранник. На кассе никого не было. Горохов пошёл бродить вдоль прилавков, делая вид, что ему здесь действительно что-то надо. Шёл и морщился недовольно, давая понять, что его ничего не устраивает и вообще – ничего хорошего в принципе в этом засранном магазинчике быть не может. Он согрелся и даже вспотел. А кассирша всё не удостаивала. Посетителей тоже не прибывало. Оставался охранник. Горохов тайком на него посматривал, изучал, не решаясь заговорить.
«Отморозок. Колдырь какой-то. А оружие у него есть? Чёрт, чего я… Конечно, есть! В этой стрёмной дыре без оружия никуда. Лес кругом, могут звери напасть. Или шайка каких-нибудь бандюганов… Или бомжей... Хоть бы кто зашёл. Может, контуженный. Возьмёт и вальнёт со скуки… А что? Ни свидетелей, никого… Во ****ец. Надо выбираться…»

Горохов направился к кассе, но пройти незаметно не смог: что-то заверещало, запикало. Охранник в момент оказался возле. Без слов стал небрежно ощупывать – больно, с силой похлопывая, словно дух из него вышибал.
«Произвол!» – возмутился Горохов, но вслух ничего не сказал.
Охранник окинул его нехорошим тяжёлым взглядом и ткнул пальцем в бок: доставай. Горохов поспешно и суетливо пальто расстегнул, и извлёк из внутреннего кармана бутылку скотча. Охранник её отобрал, стал читать этикетку, время от времени изучающе взглядывая на Горохова. Тот уже ни на что не рассчитывал – только б выйти живым, только б не спровоцировать отморозка…
Охранник вздохнул и вернул ему злосчастный скотч, буркнув: «Нахуй. Такого говна не держим…»
Горохов обрадовался несказанно и, даже не застегнув пальто, метнулся на улицу. Только там он сообразил, что куда идти, так и не выяснил. Звонить Пескарю было западло, но выбора не было – не возвращаться же к этому упырю в магазин. Пока он проверял счёт и прикидывал, на сколько хватит его телефона, прежде чем он окончательно без зарядки заглохнет, рядом нарисовался охранник. Внутри у Горохова что-то оборвалось. Но охранник всего только закурил, приняв вид вполне человеческий, даже будто доброжелательный. Горохов подумал, что выглядит идиотом, и спросил, где тут улица Первая Партизанская. Вышло жалко и жалобно, несолидно. Охранник ответил, что здесь он недавно и улиц ещё не знает. Сказал, что живёт с семьёй в Малых Ельниках, переехал из города, строит дом. То есть, типа уже достраивает. Уже с лета живёт в этом доме, а достроить осталось двор – баню там, детям типа качели разные, тёще как бы теплицу. Столики, нахуй, беседки. Короче, по мелочам. Горохов покорно выслушал, старательно и заинтересованно кивая каждому слову. Затем спросил, где тут могут быть каменные дома. Из красного кирпича, например. Двухэтажные. Охранник обрадовался, что знает, и рукой показал направление. «Метров триста – пятьсот по прямой, если срезать по закоулкам, там сразу увидишь, в низинке. Их там до дуры. Дорогие участки, большие, земля хорошая, до реки, лесом если, – рукой подать. Моя тёща…» Горохов скорее заторопился – и так уже времени потерял, может, самое интересное пропустил, пока тут с придурком этим…
«Вырожденец. Башка как у дауна… Огородики, баньки, теплицы… Тоже мне, рэмбо! Тьфу! И таких у нас – большинство. Недоразвитых… Тёща, банька, теплица. Вот – смысл их жизни. Везде одинаково, что здесь, что в городе… Ничего не хотят, никуда не стремятся… Теплица, банька. Банька, теплица… Убожество…»





16.40
Даша

- Ну что? Как?! Говори! Я тут вся…
- Лен, ты не представляешь… Блииин… Дай попить! Там что у тебя?
- Типа кьянти.
- Сойдёт…
- Даш, не томи!
- Это не кьянти, Мухина! Это какой-то кислый безалкогольный понос!
- Даш, откуда здесь кьянти? Сама подумай…
- Компот какой-то…
- Я тут полтора часа, между прочим, сижу! Я полпачки скурила, вся извелась! Ничего?
- Мы сейчас с тобой, Мухина, всё отпразднуем. Нажрёмся в хлам!
- Взяли?
- Нет ещё... Жду звонка.
- Скоро?
- Час. Может, меньше. Кто знает, как они там совещаются… Но затягивать не должны. Алина реально уходит, им надо быстрее всё устаканить. Тем более – Новый год.
- Что пела?
- Сначала сказали – сама, типа. Что угодно. Я с дуру «Jingle Bells» начала. Типа, Новый год, все дела. А он такой: нет, нет, что вы, это потом, вы ещё не распелись как следует, лучше медленное… Я тогда  – «If You Go Away» потихонечку, без особых там, два куплета, потом – «Strangers In The Night». Им вроде понравилось. Там Алина сидела. Мазай был с командой, аккомпанировали, и два мужика незнакомых. Один плотный такой, в костюмчике, всё курил без конца. Второй – вообще мутный, молчал сидел. Я так и не поняла, кто из ху. Говорил в основном тот, плотненький. И распоряжался. Попросил, кстати, «что-нибудь для народа, на русском». Я спела «Так дымно», а он – ещё, говорит. Я Вертинского спела, «Дорогой длинною», потом «Жёлтый карлик». Им нравилось вроде. Мазай даже улыбался, когда играл, я видела. Потом этот, плотный, французское заказал. Ну ты знаешь, с французским-то я не очень. Спела «Padam...Padam...Padam...» куплет, потом «Mademoiselle Сhante Le Blues» – типа «для народа». А потом ему позвонили, плотному. Он сказал: продолжайте, и вышел куда-то там в коридорчик. Я чуть не обосралась, ты прикинь: Мазай с бэндом и я! Хорошо, помогла Алина…
- Да ладно! Сама Алина?!
- Угу. Стала песни перебирать, меня спрашивала, что я в какой тональности, всё такое. А потом они «Summertime» так легонько наигрывать стали, я обрадовалась и спела. И «Hit The Road Jack» спела. И «Get Happy». И Алина потом со мной тоже, прикинь, «Hallelujah» пела! Этот плотный не знаю слышал всё или нет. Мы уже про него и забыли, он на середине ввалился. На «Let My People Go» как раз, мы совсем разошлись уже. Весёленький такой стал, приплясывал. Правда, не в масть совсем, ну да ладно. И, прикинь, в конце всё-таки «Мурку» затребовал, гад. Но они так её обработали, эту «Мурку», что не узнаешь. Кинг Кримсон какой-то, а не блатняк! А потом Алина сказала, что, если меня возьмут, она Мурку мне на английском даст. Они сами, прикинь, её переложили на инглиш… Короче, реальный кайф, Мухина! Если не возьмут, я напьюсь сейчас с горя немедленно. И домой пойду спать. Ничего мне больше не надо. Только бы…
- Даш, возьмут! Кто там, кроме тебя, ещё пробовался?
- Не знаю. Я двоих только видела. Передо мной была Динка Шепелева из «The Деффки», помнишь?
- Лысая?
- Нет. Обросла уже. У неё, кстати, тоже контральто нехилое.
- Она в группе. Её не отпустят.
- Я тоже в группе… Была. А теперь – без группы. Не надо тут…
- А ещё кто?
- Какая-то беленькая такая, худенькая, на моль похожа. После меня уже заходила. Я хотела послушать остаться, но ты же меня и так полтора часа… Я её вроде видела на фестивале в прошлом году, но убей не помню, про что она. Прямые такие волосики ломаными сосулями… Может, знаешь?
- У Вариковой реально узнать. Она в теме всегда. Позвонить?
- Звони. Я пока закажу что-нибудь. Есть хочется – жуть!
- Алё, Свет, привет… И тебя с наступающим! Что звоню-то: хотела спросить…





17.05
Влад

«Суки, говна! Козлы поганые! Ну, Пескарь, я тебе покажу! Я тебе устрою! Попадись мне на узкой дорожке!.. Целый день, целый день испоганили! Дача с башенками, ага! За забором. Из красного кирпича… Пидарасы вонючие. Суки… Сколько я сообщений наговорил, сколько этому говноеду названивал… Прокатили. Нарочно. А сами, наверно, ржут. Ржут и слушают, может, сейчас, как я тут унижаюсь на холоде, весь промёрзший как хрящ в морозильнике… «Пескарь, вы где? Дом не могу найти. Отзовись. Я тут, рядом. Пескарь, отзовись…» За болвана держат. Нашли себе развлечение… Как дурак тут бродил, среди каменных дач двухэтажных. Из красного кирпича. Всех собак взбаламутил. Думал, охрана застрелит выбежит. Нифига. Никому дела нет, сидят за забором и хоть бы хны. А собаки с цепей рвутся. Злобные, тренированные… Хорошо, не спустили их. Я и так как дурак там бродил, промёрз, телефон посадил весь насмерть… Когда же теперь электричка? В расписании сказано, что в 17.14. Ну и где? Вечно всё как попало, всё на авось. И гадай: придёт – не придёт? Может, мимо проскочит, не остановится. Только я и ещё два калеки, и всё, остальные с машинами все, только мы, нищеброды, на грязном вонючем поезде… Возьмёт и не остановится, вот и буду тут Новый год встречать… Пидарасы. Уёбища. Никакой Партизанской тут нет! Ни Первой, ни вообще какой… пидарасы! Пескаря ещё встречу, ещё он, сука, попляшет. Пошутил, значит? Ну и я пошучу… Ни за что не забуду, как в этих поганых Ельниках целый день, от забора к забору… Орал, прислушивался: вдруг услышат, вдруг выйдут проверить? Думал, ждут. Ага, как же. Нужен ты им! Они, может, давно так решили, ещё с утра, ещё в городе. А я скотч покупал, на окраину ехал, искал эту «бэху» ихнюю… Ну дерьмо-о!.. Как же я их с начала не разгадал? Обрадовался, что позвали. Повёлся на тёлок в бассейне, на общество… Стою теперь без копейки, без скотча, без телефона – вообще без всего! Надо было не покупать этот скотч, похер на Пескаря, надо было хоть деньги не разбазаривать. Всё равно скотч ушёл, как и не было. Колдыри эти деревенские выжрали. Хорошо хоть, попробовать дали. Так бы и не узнал, что за скотч. Так бы и не попробовал, может… Не будешь же для себя такой покупать. Денег жалко. Надо ещё на ботинки хорошие накопить. Эти тоже хорошие, только холодные. Надо зимние. Зимние слишком дорого, Пашку, что ли, уговорить, чтобы старые свои дал? У него-то и зимних, и всяких немерено. И не рваные, в лучшем виде: стоят, пылятся. Коллекция! А что брат в летней обуви ходит всю зиму – ему плевать. И мамаша туда же. Купила на рынке какую-то дрянь и рада по уши. «Владичка, я тебе тёплые сапоги купила, как у Володи…» У Володи за триста зелени, между прочим. Она думает, что Володе на рынке всё покупают… Дебилы. Кальсоны драные. Как родились колхозниками, так и сдохнут колхозниками. Ничего никогда не поймут. Как эти – сейчас, в машине. Выжрали скотч как водяру, за три минуты, даже не поняли. Даже вкуса не ощутили достойного, благородного. Мужичьё тупорылое. Ладно хоть, довезли. А могли бы и выбросить среди леса, и всё… И так по посёлку возили туда-сюда, думал, мутят чего-то, следы запутывают. Оказалось, какую-то бабу ждали, до станции подвести. А она то ли передумала, то ли…»
 
К станции медленно, словно нехотя, сомневаясь, подползла электричка. Постояла с минуту и тронулась ещё медленнее, будто вовсе не собираясь набирать скорость и следовать расписанию. Горохов сидел в углу у окна и трясся от холода. Перед ним проплывали заснеженные откосы, деревья, домики, а он видел только одно – как мечется он по пустынной промозглой улице с богатыми за заборами дачами из красного кирпича, и лают, и рвутся с цепи где-то рядом злые собаки, он пытается позвонить, он кричит, он зовёт Пескаря или хоть вообще кого-нибудь, но никто не является, он бежит дальше, дальше, и так без конца, как в дурном бессмысленном триллере, а потом, до предела отчаявшись, возвращается в магазин, и охранник кому-то звонит, и его забирают в машину бесшабашные новогодние люди, а охранник уже им сказал про негласный скотч, потому они требуют за проезд, и он отдаёт, лишь бы вывезли, увезли назад к станции, к электричкам, его скотч выпивают сразу же, по-простецки пуская по кругу, и его поздравляют, желают счастья, желают удачи, и он тоже пьёт этот скотч, не чувствуя вкуса, не ощущая букета запаха, и ему никакого счастья уже не надо, лишь бы выбраться, лишь бы убраться отсюда обратно в город, и всё, больше ничего, ничего он уже не хочет, а перед глазами всё те же богатые дачи из красного кирпича, с нарядными острыми башенками, и собаки, и ветер, и холод, и бурлящая где-то внутри свирепая ярость, и мокрый снег…





17.30
Даша 

- Алё, да… Да, я… Ой, спасибо!.. Да, обязательно… Да, записываю… До свидания. И вас тоже… И вас… До свидания… Мухина, меня взяли! Ура-аа!!
- Отпусти, слезь… Дашка, задушишь!
- Меня взяли!!
- Даш, я не сомневалась! Вот правда, была уверена, что возьмут. Кого ещё, как не тебя…
- Ага, не скажи! Это ты понимаешь, что голос нормальный. Ну, может, ещё пара человек. А другим никому не нравится. Все и так говорят: как труба. Или как у пьяного боцмана. Или типа прокуренный и пропитый, как у шалавы. Не знаю я, что ли? Я же слышала, как они…
- Много они понимают! А кто? Кто сказал-то? Дворовые бабки на лавочке?
- Не бабки! Девки в группе у нас в универе. Чуваки тоже многие. В общем, я на любителя. И нельзя было знать, что возьмут. Мало ли, может, им голос другой нужен был… Ладно, всё... Мне не верится, Лен! Будем праздновать? Или ещё подождём, вдруг они передумают… Никого так долго не слушали, все по три песни пели, Алина сказала…
- Не передумают, Даш. Тембр – главное. А не голос. Голос может у всех быть, а тембр – дело другое. В нём – душа, все оттенки, в нём – настоящее… Ой, да ну тебя, Даш! Всё ты знаешь! Только праздновать мне уже некогда. Мне костюмы ещё Танюхе вернуть надо. Я весь день просидела тут…
- Мы немножко давай, слегка.
- Ага. И к Новому году совсем раскладные будем…
- До него ещё шесть часов. Или семь. Тыщу раз протрезвеем, Мухина!
- Ну, приехать-то надо пораньше. Часам к десяти, к одиннадцати…
- Мне ещё ведь в «Элизиум», за подарками! Блин, Мухина, у меня даже из головы всё вылетело. Я не верю! Не может быть!
- Платье думай, какое. Завтра же напрягу Танюху. А то будешь как оборванка. У Алины спроси, что лучше.
- Ага.
- Что ещё сказали? Когда приступаешь?
- Сказали, с Алиной пока работать. Вместе или по очереди. Со второго, с восьми до трёх.
- Что, всю ночь?
- С восьми вечера до трёх утра. Или можно ещё с десяти до пяти, даже лучше.
- Жесть.
- Ну там с перерывами, не подряд же. Ещё всякий инструментал, без вокала. Может, кем-то ещё разбодяжат… Мухина, блин, представляешь, я – с Мазай-бэндом! В «Black Mirror»! С ума сойти!!
- Ты мне главное лучше скажи, пока не наклюкались. Мне рассчитывать на тебя или нет? Только честно, Даш. Думай как следует.
- Ты о чём?
- О Снегурочке. Мне тебя теперь стоит иметь в виду, если что? Или занята будешь? Даш, подумай. Я не обижусь. Такая халтура многим за счастье, сама знаешь.
- Давай пока так примерно договоримся, что если халтура, а тебе не с кем, то я – твоя. Только если никто не сможет. Неудобно теперь у людей кусок вырывать. Пусть работают.
- То есть, если мне вдруг неожиданно позвонят, если – срочно, и мне не найти никого, ты согласна?
- Да не вопрос! Что я, брошу тебя одну, без Снегурочки?
- Ладно. Надо костюмы продумать. Не можешь же ты в одном платье… В одном и том же…
- Да пофиг!
- Можно одно для начала, длинное, чёрное… И аксессуары какие-нибудь придумать, чтобы выглядело как разные. Шарф какой-нибудь, бусики там, перчатки, накидку, боа, шлейфик, шляпочку, палантинчик какой-нибудь…
- Мухина, точно! Ты гений! Дай, тебя расцелую! Что б я делала без тебя!
- Уйди, Даш, не лезь. Успокойся.
- Мне надо срочно выпить. Официант, пустырника! Я с ума сойду…





18.15
Влад

«И чего теперь делать? Последний полтинник забрали, сволочи! На троллейбус и то не осталось… Тормознул, надо было с толпой по вагонам бежать. Кто же знал, что они перед самой конечной появятся? Да ещё и переодетые в Дед-Морозов… Тоже, шуточки. И охота им в праздник людей обламывать! Пидарасы… До дома пешком часа три пилить. Нереально. Если бы в куртке в зимней, а так… Надо к Пашке! Во! Точно! Олеська сейчас одна, он ещё на работе. Покормит. Мелочи даст на маршрутку. Попрошу тыщу в долг. Не с пустым же карманом ходить, пока эти жлобы раскачаются. И так брал уже утром две… Спросят, как их потратил. А что сказать? Не рассказывать же… Да пошли они! И так тошно их видеть. Теперь всю дорогу дома торчать будут, две недели. Какой пидор придумал эти каникулы… Хорошо, интернет. Хоть с тёлками пообщаться. Может, выгорит что… До Пашки – три остановки. Нормально. Олеська классная. Жаль, без Пашки боится… Может, денег не даст без него. Он – хозяин. Он сам всю дорогу командует, что куда. Не, мелочь-то даст, по любому даст на троллейбус, это не деньги. Может даже, и тыщу даст из своих… И поем хоть по-человечески. А то дома пристанут стоять над душой, хоть из комнаты не выходи к этим тварям… И гости, как пить дать, сидят уже. Такие же упыри… Как домой неохота! Может, Пашка меня позовёт с ними потусить? Или просто у них остаться, если уедут в клуб или там куда они... И один посижу. Даже, может, на улицу выйду. Погуляю. Кого-нибудь, может, склею… Центр близко, ёлки, гуляния. Не то, что у нас – глушь, окраина. Все нормальные люди в центре тусят, кроме только лохов и лузеров… Есть как хочется! Целый день промотался голодный, кто ж знал, что Пескарь подставит… Сучонок, падальщик! Первая Партизанская, значит? Я ему покажу… Так бы к Пашке и не попёрся бы, даже в голову не пришло. Он у нас деловой, ему некогда. Надо чаще к Олеське заглядывать. Она умная. С ней рядом и сам как-то даже умнее делаешься. Полезно… Книжки мне посоветует, что получше. Вон у ней сколько книг – всё забито, все полки, и сверху ещё навалено… Я ей нравлюсь. Может, с кем познакомит. С приличной какой-нибудь, из хорошей семьи. Чтоб готовила… Чтоб уважала меня, как Олеська Пашку по типу... Может, есть у неё в универе знакомые… Ну а что? Я высокий, красивый, модный. Одет хорошо. Сам в журналах смотрел, как правильно одеваться… И умный. Может, не образованный, как они, но стремлюсь, я не виноват, это всё – жлобы эти... Родился бы я в нормальной семье, тоже был бы интеллигентный, начитанный… Надо будет очки купить. Мне пойдут…»






18.40
Даша

- Лен, ты где?
- Возле дома уже. За продуктами заходила, отец попросил докупить. У нас там с утра вечеринка старпёров. Старый год провожают. Потом свалят за город все… Ты дома?
- Нет. Издеваешься? Я в «Уюте» застряла, халат выбираю, давай посоветуй мне, какой брать.
- Ну.
- Такой есть тёмно-вишнёвый, с чёрными отворотами. И ещё фиолетовый мне понравился. Не пойму.
- Махровые, банные?
- Нет. По дому ходить. Не банные. Банные тоже есть, мне там персиковый понравился. Такой толстый, густой. Но банный вроде обыденно как-то, не празднично. Не на Новый же год…
- Бери оба. Вишнёвый и банный персиковый. Тапки есть?
- Ага, тапки всё уже, тапки сразу купила… Лен, я ещё тут подумала: надо Садикову чего-то. Чего ему?
- Садикову – без меня. Вот ещё не хватало мне Садикову подарок думать.
- Ну Лееен…
- Да не знаю я, что ему! Это – ваше, интимное, ты сама должна…
- А кто ему сдал меня с потрохами? Он сейчас эсэмэсил. Типа мол, поздравляю, смайлики. Ты, Мухина, предатель. Сюрприз испортила.
- Даш, он просто боялся тебе звонить. Он с утра ещё домогался – звонил, писал. Волновался. А ты…
- Тогда думай подарок ему. Раз такая заботливая.
- Буду я ещё голову забивать твоим Садиковым!
- Лен, я правда серьёзно. Времени уже нет. До дома доехать, переодеться… Лен, костюм надевать или там уже, ближе к делу?
- Я с собой возьму, там надену. Не идти же по улице в таком виде.
- А я сразу хотела. Ну ладно, я тоже с собой возьму. Там переоденемся, да?
- Да. Ты не передумала? Все хотят, чтоб ты Пугачёвой оделась…
- Я ей в прошлом году была, перебьются.
- Ну и что? Зато классно ведь было, Даш…
- Пугачёвой меня узнают все сразу, а я хочу, чтоб сюрприз. Чтоб никто не узнал.
- И я?
- Да ты видела, Мухина! Даже не интересно… Помнишь, я год назад Машке Котовой с третьего этажа для спектакля школьного делала? Ну вот, это он и есть.
- Сова, что ли?
- Точно! Как в «Что? Где? Когда?»! Вся в пёрышках, мягкая, тёплая. И по снегу можно валяться, и вообще. А глаза – такие очки специальные, жёлтые, круглые… Может, мне её сразу надеть?
- Ага. Потом будешь как дура в маршрутке ехать, людей смешить…
- Ладно, нафиг тогда… Лен, что Садикову-то?.. Ну Ле-ееен…
- Даш, отстань уже, а? Что первое на глаза попадётся, то и бери. «Молескин» какой-нибудь. Или кофр. Или можно фотоальбом…
- Лен, какой тебе тут «молескин»? Я стою в магазине домашних товаров, здесь трусы, майки разные, полотенца, подушки, постельное… Что, подушку ему дарить? Или это слишком интимно? Лен, давай помоги! Я уже никуда не успею! Мне ещё надо тортик купить домой, шампанское маме, жратвы там какой-нибудь навороченной… Леееен!!
- Купи ему майку красивую. Или тапки.
- Точно! Тапки! Я тапки прикольные видела, в виде медвежьих лап! Мохнатенькие, аж с когтями!
- Во-во. То, что надо. Садиков обосрётся от радости. Он в них спать будет и по улице в них ходить…
- Всё тогда, позвоню часов в девять, нормально?
- Ага! Ну давай, жду, пока!






18.45
Влад

«Надо было, наверно, Олеське цветы купить. Как подарок. И Пашке чего-нибудь тоже на Новый год, не особо богатое, так, чисто символически… Были ж деньги!.. Чего теперь, всё равно денег нет… Ничего. Они – родственники, поймут… Хорошо, что Олеська одна сейчас. Отдохну, настроенье поправлю, борща поем…»
Брат был дома. И даже сам отпер дверь, недовольно поморщившись: проходи, раз пришёл. Горохов разулся, прошёл на кухню. Сунулся в холодильник и тут же огрёб: не лезь, дома будешь по полкам шарить, сиди и жди! Горохов сидел и ждал. А Олеськи всё не было. Брат враждебно и нервно гремел сковородкой, что-то разогревал. Положил на тарелку, поставил перед Гороховым: ешь и вали, нам некогда. Картошка была пережаренной, недосоленной. Сверху брат раздражённо швырнул ломоть ветчины и тонкие полупрозрачные кольца лука – сорвал с какого-то блюда, из холодильника, – по всему, приготовлено для гостей. И, подумав, добавил мелких солёных огурчиков. На этом программу гостеприимства он, видимо, посчитал избыточной и исчез. Горохов поел, налил чаю. Пить не стал – ждал чего-нибудь к чаю сладкого. Про него, казалось, забыли. Он встал и пошёл искать. Всюду был ремонт и разруха. Горохов припомнил, что брат что-то говорил такое насчёт ремонта, давно уже. Две комнаты были готовы и выглядели невероятно, как из журнала, – аж дух захватывало. Горохов прошёл вглубь, дальше, на голоса. Увидел Олеську – в ослепительно-офигенном платье. Она сразу обрадовалась, стала спрашивать, хорошо ли это и то. Горохов со знанием дела давал советы, прищуривался оценивающе, кивал. Олеська меняла наряды и украшения. Они, вроде, действительно торопились куда-то, потому что она не расспрашивала, как дела. Про стихи, что он дал ей прочесть в прошлый раз, не упомянула. Кроме нарядов, сегодня ничто её не волновало. Дура. Горохов обиделся и вернулся на кухню. Нашёл банку сгущёнки, открыл и ел – прямо ложкой, с куском батона. Никто ему не запрещал, никто им не интересовался. Брат вышел из ванной и тоже теперь забегал, размахивая рубашками, галстуками, пиджаками. Приглашать его ехать с ними он и не думал. Иногда он заглядывал и на кухню – проверял, и морщился как от боли, но не говорил ничего, лишь вздыхал: ну ты скоро?.. скоро?.. Горохов со злости всё ел и ел, пока банка не опустела. Но он всё равно ещё долго сидел и скрёб её, подчищая остатки на стенках. И думал, что брат ему не одолжит теперь никакую тысячу. Даже, может, и на маршрутку не даст. Да и пусть.
Олеська и брат уже были готовы к выходу. Брат громко кому-то звонил, объясняя адрес. Сидеть дольше не было смысла. Здесь его никто не оставит. Даже ради приличия не предложили. Знают же, что с родителями напряг. Вот козлы. Горохов налил ещё чаю. Брат побагровел, но Олеська его отвлекла какой-то своей пустяковиной, а Горохов, пользуясь случаем, попросил: можно, я здесь у вас останусь? у меня денег нет на маршрутку… дома – жуть… Брат, ни слова ни говоря, полез в портмоне и достал красненькую купюру. Положил на стол перед Гороховым. Улыбаясь скупой деревянной улыбкой, выдавил: с новым годом. Горохов буркнул «спасибо» и поплёлся в прихожую одеваться. Пока никого рядом не было, залез в повседневную братову куртку и выгреб себе всю мелочь: не пятитысячной же купюрой в маршрутке расплачиваться!
Брат явился с какой-то тряпичной сумкой: держи подарок. Горохов взял и шатнулся от неожиданности: такой тяжести он не ждал. Посмотрел – пудовая гиря. Олеська стояла рядом и улыбалась. Сказала, что эта гиря ужасно мешает, куда её ни поставь. А брат уточнил, что гиря – для матери, для хозяйства: ей какую-то надо капусту квасить, а гиря – как груз, вместо камня. И они поспешили скорее Горохова выставить, пока он вдруг не передумал и не отказался от издевательского сомнительного подарка.
Горохов поплёлся на остановку. Народу теперь стало больше даже, чем утром. И все шумные, все какие-то сумасшедшие и весёлые.
«Могли бы с собой взять… Козлы. Я нормально одет, вписался бы. И вообще. Я бы не напрягал их – тусил бы сам по себе… Семья называется! Всем насрать. И Олеська не лучше. Одни шмотки теперь в голове. А ещё называется умная. Ишь, вырядилась… Для кого? Не для Пашки же… Ну и ладно. Ему так и надо. Посмотрим, кто посмеётся последним. Посмотрим, когда Олеська уйдёт от него, ага. Откупился деньгами – от брата! Думает, деньги решают. Как же! Деньги свои вонючие мне суёт… Думает, я от радости до потолка буду прыгать, вот ещё! Никакого сочувствия, понимания… Не спросил даже, где я был, почему пришёл, не замёрз ли… А может, я заболел? Может, я воспаление лёгких там подхватил? Нет, им не интересно. Им некогда. Человек, может, умирает, а им насрать. Эгоисты все, даже Олеська. Без Пашки-то – сю-сю-сю, так и вертится, так и спрашивает: вкусно ли, мол, не надо добавки? А при Пашки как будто мы не знакомы, как будто чужие, а не семья… Даже слова сказать не может. Боится. Предательница двуличная… Шлюха. Все они…»
 
 



21.05
Даша

- Даш, ты где? Уже вышла?
- Ага, иду… Как раз тебя набирала…
- Даш, у меня аврал, тормозни, а? Возвращайся домой, жди моего звонка.
- «Возвраща-аааться – плоха-аая примета… Я тебя-аа… никогда-аа не забу-уу-ду…»
- Даш, хорош уже мозг выносить. Я серьёзно. Не раньше, чем через полчаса… Или, хочешь, ко мне приезжай.
- Ой, Ленка, такой снежок офигенный у нас, ты бы видела! Ты на улице?
- Да. Беньку с Митькой выгуливаю. Представляешь, они за весь день их ни разу не вывели. Забухали с утра. А сейчас собираются за город. Дай бог, через полчаса свалят. Облом, да?
- Бывает. Ты не волнуйся, успеем. Раньше одиннадцати не начнётся.
- А ты?
- Что – я?
- Ты же вышла уже. Приезжай!
- Нее, я лучше пешком через парк пройдусь. Мне полезно. Сто лет не гуляла нормально... Меня до сих пор от сегодняшнего колбасит! Не могу поверить! Лееен, я такая счастлииивая!
- Даш, я тоже счастливая. Только ты там не увлекайся. По набережной не вздумай, там ветер. Голос простудишь.
- Ага. Ленка, здесь такой снег! Прямо толстыми комьями! Хлопьями! Как в кино! Ты не представляешь!
- У нас тоже немножко есть. Такой меленький…
- Да ну тебя, Лен! У тебя не снег, а фигня! Я тебе сейчас сфоткаю типа на память. Ну и денёк у нас был…
- Угу…
- Ты чего там, прикуриваешь?
- Угу… Как там Нина Борисовна? Подарила ты ей уже?
- Положила под ёлку. Велела пока не смотреть, чтобы ровно в двенадцать, когда куранты… Ой, она так обрадовалась, чуть с ума не сошла! Сразу всем принялась звонить, сразу хвастаться, что какая я молодец, что конкурс прошла, что петь буду по-настоящему…
- Про «Мурку», надеюсь, ты не сказала?
- Издеваешься? Она думает, что приличное заведение, для культурных людей, с классическим джазовым репертуаром…
- Ну и правильно. Не говори про блатняк. Расстроится.
- Ага. Я, когда ей сказала, что столько денег теперь у нас будет, сама только что поняла. Как-то раньше не доходило. А теперь я могу её даже в Италию, например, отправить уже в феврале. Она всю жизнь мечтала Венецию посмотреть… Ну там, архитектуру какую-то…
- Ну и слава те! Нина Борисовна классная. Надо будет зайти как-нибудь, сто лет не была у вас.
- Она тоже тебе постоянно приветы передаёт. Спрашивает, как ты, как дела. Всё такое.
- И ты ей передавай. Блин, как вспомню…
- Ага. Я и так всегда передаю... Лен, а я ей не говорила. Она ведь не знала, что я туда собираюсь, что звонили, даже не знала. Она бы заволновалась, нервничать стала. А вдруг бы не взяли?
- Правильно. Лучше по факту уже, ты правильно…
- О, Лен, ты не знаешь, а Садиков кем будет?
- Знаю. Секрет пока.
- Ну какой может быть секрет? А вдруг я его не узнаю? Вдруг какой-нибудь Лыков полезет ко мне целоваться, а я буду думать, что это Садиков… Говори!
- Ты должна типа сердцем почувствовать.
- Лен, не смейся, это серьёзно. Моё сердце сегодня устало уже, оно чокнулось от потрясений. Оно меня может это… дезориентировать. А тут ещё Садиков со своими сюрпризами… Ну скажи!
- Он пиратиком будет. Карибского моря. Как Джонни Дэпп.
- Один? Или их там штук пятнадцать будет пиратиков?
- Не знаю. Вроде один… Ларионов будет Тарзаном, Тимоха – Маугли…
- Кто бы сомневался! Ларионову только повод дай голышом поскакать! Придурок… И Тимоха – туда же. Маугли! Детский сад! Все с ума посходили... Ещё кто кем?
- Голышев – мушкетёром, Андреев – Карлсоном. Им Танюха костюмы делала.
- Андреев прикольный, не то что там… А Голышев, сразу видно, дамский угодник. Конечно, и шляпка с перьями, и в кружавчиках весь, в жабо… Ну ладно. Зато хоть не с голым торсом, как эти… А Петька Кулкаев кем?
- Петька вроде Отшельником собирался. Или Старцем. Таким дряхлым, в седом парике… У Лачугиной спрашивал всё про грим. Она ему помогала лицо делать. Только ты – никому! Делай вид, что его не узнала, а то обидится. Я Лачугиной обещала, что не скажу, она по секрету…
- Не вопрос, Лен, кому я скажу… А другие?
- Про других ничего не знаю, вот честное слово, Даш.
- Ладно. Не надо мне про других. Ты гуляешь ещё?
- Ага. Митька с Бенькой тут прыгают, не хотят домой. Наши грузят машину. Сейчас свалят уже, слава богу. Я за ними слегка приберу и отправлюсь, нормально?
- Нормально. Не торопись. Я гулять хочу. Вот, к парку как раз подхожу…
- Там, наверно, народ отрывается?
- Ну. Слышишь, музыка? И салюты бабахают…
- Осторожнее. Не люблю я эти салюты…
- А я люблю!
- И придурки эти с петардами… Осторожней!
- Забыла сказать. Я с Алиной уже разговаривала, из дома ей позвонила. Лен, она классная! Даже и не подумаешь! Всё раскинула, как чего. Сказала, что я шикарно пою и чтоб ничего не боялась. И… В общем, Лен, это просто… Слов нет!
- Только не говори мне, что это чудо.
- Чудо, Лен! Настоящее Новогоднее чудо!
- Чудо это когда ни с того, ни с сего. Когда – не за что. А у тебя был труд. И талант, конечно, но сколько, ты вспомни, пришлось всего… Это не чудо. Это закономерность, Дашка. Иначе быть не могло.
- Могло! Ты ведь знаешь, как всё устроено…
- Плевать! Не сейчас, так потом бы сложилось. И всё. Никакого чуда. Чудо – для тех, кому не на что больше рассчитывать. А у тебя есть ты. И твой голос. Короче, ты заслужила. Всё правильно.
- Мухина, не смущай меня. Я сейчас зарыдаю от чувств-ссс…
- Давай. Я послушаю. А то ржёшь постоянно…
- Мухина, если б не ты, ничего бы не было! Кто со мной эти песни часами долбил, кто мне бесплатно аккомпанировал, кто…
- Считай, я твоё «спасибо» услышала. Выдыхай.
- Ты мне праздник уже не испортишь, Мухина! Мы сделали это! Мы…
- Всё, я домой. Минут через двадцать-пятнадцать буду готова. Примерно в десять пятнадцать встречаемся в центре у памятника. Успеваешь?
- Ага. У меня ещё куча времени. Парк пройду, а потом на маршрутку.
- Давай тогда… Нину Борисовну с кем оставила?
- С тортом.
- Даш, я убью тебя! Хватит ржать!
- Нет, правда. Она диссидентку Евтееву пригласила. И Лёлишну… Помнишь Лёлишну?
- Кто ж такое забудет…
- Вот. Они там уже хлопотали, на стол накрывали, я как раз уходила. Так что она в порядке, она не одна.
- Слава богу. А то я уж думала…
- Мухина, я как в сказке! Прикинь, я иду, а вокруг красота как в кино такая… И снег! Ты не представляешь…
- Особо там не загуливайся! Минут двадцать – и на маршрутку!
- Да ладно тебе, Лен. Когда я опаздывала?
- Всё, бегу… Созвонимся!
- Ага… Пока…





21.15
Влад

«Так и знал! Так и знал, что дерьмо не закончилось! Как пошло с утра, так и весь день! Надо было такси брать. Ага, сэкономил… Разменять бы пятёрку и ехать, как человек. Нет, присралось в троллейбус лезть, в развалюху скрипучую! Все маршрутки – битком, а народ всё откуда-то копится, всё приходят со всех сторон, мудачьё… Пашка мог бы, козёл, на машине подбросить, пока ещё трезвый. На машине всего – минут двадцать, не больше. Нет, он, видите ли, за руль сегодня не сядет, у него, видите ли, принципы. Пидарас… И куда им опаздывать? Время есть, до курантов ещё три часа, даже больше… А я должен в троллейбусе из-за него трястись – стоя, даже не повернуться… битком. Набились как шпроты и ржут ещё, веселятся. Шуточки шутят. Психи придурочные… Так им и надо, что он сломался. Пускай теперь как хотят. Посмотрим теперь как они пошутят, уроды. А мне через парк даже ближе, ещё удобнее. А они пусть стоят и ждут до следующего троллейбуса. Смешно им, да? Весело им, ага! И чего-то все лезут, все поздравляют… Реально психи! В троллейбусе едут, нищие все, одеты как чмошники – а туда же! Все делают вид, что счастливы. Нищеброды. Так я вам и поверил, уроды, быдлы… Говна унылые… Сами только завидуют. Вон, те на меня как смотрели… Потому что одет по-другому, не как они, а со вкусом, стильно, как из журнала. Потому что я книги читаю, я – мыслящий человек, а не мясо. Мне всё равно, мне насрать на их ценности. На их грёбаный Новый год… Они видят, что птица не их полёта, и бесятся. А потом поздравляют, прикидываются. И лезут, всё лезут, лезут… Особенно эта, накрашенная. ****ища. Специально ко мне в троллейбусе прижималась и охала. Шлюха. Так и лезла в лицо губами под видом, что – с Новым годом, а в самом деле – бухая и озабоченная. Ненавижу. Правильно я ушёл, не стал дожидаться на остановке. Мне – куда торопиться? Папаша нажрался уже, стопудов, и мамаша тоже… Сидят, осовелые, жирными рожами в телик пялятся. Зомби… Ещё снег этот сраный в глаза теперь… Вот дерьмо!.. Эта гиря ещё… Может, выкинуть? Здесь, под ёлкой, оставить её, и всё. Пашка сам бы тащил, нашёл себе дурачка. Не, не надо пока выбрасывать. Буду силу копить, заниматься... Мне ещё Пескаря надо встретить когда-нибудь. Пескаря и всю кодлу его вонючую… Сука, что за день? Только дерьмо вокруг! И Пескарь, сволочь, гнида, и Пашка… И даже Олеська! Олеська совсем испортилась: скурвилась, пидараска… Ещё скотч этот брал, столько денег истратил, а им хоть бы хер, они – там, в бассейне, на тёплой даче, с элитными тёлками… Ненавижу!.. Парк гнилой этот засранный ненавижу! Малолетки тупые с петардами… Суки, пусть только подойдут, я им в жопу петарды эти засуну! *****, да *****, сколько можно?!.. А эта ещё заступается: «Это дети, оставьте, не трогайте…» Дура. Выдра… Пошли вы все! Пусть только попробует хоть одна тварь подкрадётся ко мне со своими петардами… пусть только, *****, попробует…»

Горохов сошёл с просторной общей аллеи на узенькую собачью тропу и пошёл по ней, яростно, с силой, размахивая тяжеленной тряпичной сумкой, ударяя деревья, сбивая густющий снег вместе с жахлыми ветками хрупких жидких кустов и сгибая, надламывая к земле упругие неподатливые еловые лапы. Так и шёл, оставляя после себя отчаянный безобразный тревожный след.





*     *     *



Даша шла по тропинке, останавливаясь то и дело: не могла наглядеться на снег, такой сказочный, чудный, такой нездешний. Слева, невидимый за деревьями, суетился город: шумели машины, гудели клаксоны, визжали пронзительно тормоза. Справа, тоже невидимые отсюда, гуляли люди – с детьми и собаками, целыми семьями или даже большими нечаянными компаниями. Принимали всех – каждому были рады здесь, всех привечали, желали счастья и наливали шампанского. Даша тоже вначале пошла по центральной аллее, вдыхая праздник и радостно вздрагивая от внезапных взрывных салютов. Но её так переполняло, так внутри что-то перехлёстывало, что она, не справляясь, сбежала прочь – на тропинку, подальше, за ели, в смятенное одиночество: оклематься, прийти в себя, пережить это всё и привыкнуть, чтобы дальше, потом уже, просто нормально жить, как ни в чём ни бывало. Сейчас это ей казалось несбыточным, невозможным. Хотелось громко кричать или петь. Да, петь. И Даша запела. Надо было беречь от простуды связки, поэтому она пела внутри себя, во весь голос, не открывая рта. И летела за снежными хлопьями, и парила, кружась вместе с ними медленно над землёй, сливаясь с огнями, деревьями, смехом людей и раскатами фейерверков, растворяясь бесследными отголосками в безграничном пустом и приветливом чёрном небе. Она побежала вприпрыжку, но пакет с костюмом мешал, надо было надеть костюм сразу, подумаешь, все бы поняли, вон их сколько сейчас в костюмах. Она закружилась, подбрасывая пакет всё выше и выше над головою, и ловила его, и кружилась, и прыгала, и кружилась ещё, пока не увидела – кто-то идёт навстречу, и пошла просто так, стараясь не выдавать своего чрезмерного ликования…




Влад Горохов шёл по тропинке, и справа был шумный город, а слева – гулящий люд. Даже здесь, за деревьями, было не скрыться от праздника: он просачивался, проникал, ранил всполохами и визгами, огоньками и смехом. Даже здесь Владу было не по себе – слишком громко и слишком ярко. Чужое веселье так его раздражало, что не было сил терпеть. В довершение ко всему на тропинке – его тропинке, он первый здесь! – появилась девчонка и прыгала, и кружилась, подбрасывая что-то вверх – то ли шапку, то ли игрушку, он не мог различить вдалеке. Только этого не хватало. Мало парка ей, что ли. Горохов не собирался ей уступать. К тому же он вдруг её вспомнил, или как-то вдруг угадал – узнал красную куртку и длинные рыжеватые волосы. Та кошмарная девка! – лохудра, что утром, на остановке, ржала как кобыла прокуренным грубым голосом. А теперь она тут идёт. И подпрыгивает… Перестала. Всё равно – ненормальная. Пьяная. Волосы как попало, нечёсаные, перепутанные, как со сна, или, может, валялась где. Куртка вся нараспашку… Скорее всего, из машины только что вылезла. Из чужой машины. Вот шлюха. Её, может, вообще просто вышвырнули за ненадобностью. Напоили, оттрахали и – свободна. А она даже не понимает. Идёт, шатается. Рот до ушей, как тогда. Ну и мерзость. Дрянь. Проститутка.




Она шла ему навстречу и улыбалась. Ему улыбалась, глядя прямо в лицо. Словно тоже узнала его и знала ещё откуда-то. Знала весь его этот день, несуразный, подлый, неправильный. Ему показалось даже – она поёт. Он прислушался, насторожился, но ничего не услышал. Только пьяные возгласы из-за деревьев, с центральной аллеи, и громкий вульгарный смех, перекрывающий музыку импровизированного катка. А она улыбалась, глядя ему в глаза. Она приближалась. Она издевалась, она смеялась над ним. Он больше не мог себя сдерживать. Размахнувшись, он с силой ударил её своей сумкой – прямо в лицо. Она сразу упала, но он продолжал бить ещё и ещё, а потом пошёл. На снегу, возле Даши, остался чёрный пакет с карнавальным костюмом. Он подрагивал, как живой, и тихонько шуршал. Но уже через полчаса всё затихло под сенью снега.











...


Рецензии
Фух! Это - на любителя. Почти в режиме реального времени.
Вам - памятник за трудоспособность и усидчивость. Медаль им. Кафки!( про Кафку тут:http://www.proza.ru/2018/06/06/459)
Мне до Вас - как до Марса!..
Скажу "чисто конкретно" от себя: с первых строк поняла, что герои плохо пересекутся, летально. Очень прямолинейный алгоритм.
Это минус. Представьте : она бы его убила?.. Или: он бы её спас от какой-нибудь сосульки, волкодава, петарды?.. Неожиданно для себя.
Сказал Плавт(III в. до н.э.): "Краткость -сестра таланта", а я скажу: "Краткость - защита от скуки".
Есть авторские перегибы в теме падения детсадовских нравов. Родители, любители всяких "Мурок" , своим чадам ( деньги же есть!) закажут скорее арию Царицы ночи. А что?! Тётя в блестящем платье споёт тоненьким хрустальным голоском;"Ааа-а-а-а-а-а-а-а-а-аааа!..
Влад - вызревший маньяк-пролетарий, как он не утоп в своём сквернословии? Одно на уме - гладкие голые девки - и всё! Судя по тексту, только за этим и пёрся в такую даль.
А счастливым девочкам, по тёмным тропинкам чтоб ходить, нужна веская причина.
В общем, текст объёмистый, но есть пробуксовки.
С большим уважением, Ирина.

Ирина Шатуновская   13.06.2019 15:33     Заявить о нарушении
Дорогая Ирина, спасибо за отзыв и жаль, что такой неприятный рассказ вам попался, совсем я его не помню, сейчас не до этого. Надо было наверно назвать его сразу "Глухарь" или "Висяк", никогда концов не найдут - кто, зачем, мотивы.

Юля Нубис   17.06.2019 16:49   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.