Тридцать третий. Хроники Тринадцатого посёлка

 У семейства Широкорад с двадцать девятого года квартира в бараке №8 на Тринадцатом поселке «А». Барак хороший, большой в четыре подъезда. И построен недавно – до сих пор в воздухе запах хвои, а вокруг всё усыпано стружками и опилками.

 Квартира тоже хорошая – целых две комнаты. Поменьше для родителей, побольше – для детей. Ещё есть кладовка для дров и угля и общая с соседями кухня. А уборная на улице за сарайчиками.

 Отец, Александр Корнеевич, сперва на коксохимическом производстве трудился, а теперь на строительство меткомбината перешёл. Встаёт на работу по заводскому гудку. Гудок – вместо часов, чтобы не опаздывали на работу. Часы ведь имеются не у каждого. Разве что изредка ходики на стенке.

 Уходит отец на весь день. А мама с детьми возится. Их в семье пятеро: Николай, Надя и Анечка старшие. Люда ещё совсем маленькая.  И Женечка. Ей семь лет. Она всё вокруг замечает. Каждую мелочь. И в память откладывает.

 Маму Женечки зовут Феодосия Ивановна. Она – женщина городская. А потому у них в семье из общей миски как у соседей по бараку кушать не принято.

 У каждого дитяти своя особая тарелочка и ложка. И у отца тоже. Чуть поболе детской, с золочёным ободочком по краю. И старая серебряная ложка с буквицами и завитушками на черенке.

 После работы отец не сразу садится ужинать. Сперва мама на скамеечку перед ним тазик с горячей водой ставит, и он долго отпаривает в воде руки. Руки темные, с въевшейся намертво заводской копотью. И с ссадинами. Даже у ногтей трещины.

 Парит их отец и покряхтывает. А дети подле него резвятся. Люда с Женечкой вокруг скамеечки в догонялки играют. Визжат от счастья. Раньше с ними ещё сестричка Анечка играла, только теперь нет её. А Надя и Коля взрослые уже, серьёзные – отцовский рассказ о том, как завод работает, слушают. Только и она, Женечка, слушает, даром что играет. Что хочешь спроси из рассказа – повторит.

 А мама на стол собирает. Она уже всё приготовила загодя. Только подать осталось.
 
…В бараке кухня общая есть. Там у Феодосии Ивановны на струганном некрашеном столике своя керосинка. Только на ней готовить – керосина не напасешься.

Между бараками, под навесом мужчины большую плиту сложили. Вот и готовят на ней хозяйки по очереди, пока совсем холодно не станет, и дожди не пойдут. Щепки для растопки под ногами валяются. А уголь или кокс для плиты дети добывают. Надо только ведро взять и на вагоны, что для печей заводских топливо везут, забраться. А там – набирай сколько надо. Все понимают, что без этого не прожить, а потому охрана глаза закрывает. И не прогоняет добытчиков. И охранники ведь люди. И у них семьи также живут.

Так что уголька хватает. И для плиты бараков тринадцатого посёлка «А» Большого Запорожья, и для ударной плавки металла доменной печью №1, что вскоре готовят.

 А вот с едой всё хуже и хуже становится. Похлёбка совсем жидкая. Хлеб по карточкам. Жиры. И даже картошка.

В родительской комнате сундук большой стоит. Там раньше частенько засахаренный мёд в банке находился и голубоватые пирамидки рафинада. Сладости можно было лизнуть и даже зачерпнуть пальцем, рискуя получить от мамы веником по мягкому месту. Только теперь пустой сундук.

 Не только сладостей, даже пшена для каши нет. Отец с мамой ездили в город Мариуполь менять носильные вещи на продукты. Целый пуд крупы выменяли. Но домой так и не довезли. На дорогах власти охрану из милиционеров выставили для борьбы с мешочниками и спекулянтами. Вот они мешок с крупой у родителей и отобрали.

 Мама плакала, на коленях просила крупу вернуть. Христом богом молила. Про пятерых голодных детей вспоминала. Где там! Даже слушать не стали. Лишь насупились хмуро. И отец рядом. По щеке слезинка течёт от бессилия. И веко дергается. А руки опущены. Что тут сделаешь? Силком отбирать? В драку ввязаться? Так против власти не попрёшь – у милиционеров вон револьверы в кобурах. Не поглядят, что происхождение пролетарское и мозоли трудовые. Застрелят без колебаний.

…После ужина мама моет посуду, а дети помогают, вытирают насухо тарелочки полотенцем. Посуду после похлёбки легко мыть – в помоях ни жиринки. Так, водичка прозрачная. Только мыть всё равно надо. И посуду, и руки. Чтобы микробы в рот не попали, и болезнь желудочная не началась. Странное дело – еды стало меньше, а микробов видимо-невидимо. Сестричку Анечку отец на руках в больницу отнёс. А как быть: так ведь кричала бедная и животом маялась. А потом затихла. Ручки стали вялые, бессильные. Кожа как мрамор. Лежит без движения, будто спит, а лобик огненным жаром пышет. Врачи сказали – дизентерия. А сделать ничего не смогли. Руками развели.

Хоронили Анечку только родители. Ребёнок ведь – кто же торжественные проводы устраивать будет? Ни оркестра, ни речей под кумачовыми знамёнами. Соседи немножко помогали. А детей на кладбище не взяли – незачем им. У соседки по подъезду, тёти Копы оставили.

У Копы скучно. Тихо. И в окошке мутном дождик моросит. Когда солнышко по посёлку мужичок на бричке запряжённой смирной каурой кобылкой ездит. Собирает ветошь. А взамен раздает детям свистки, шарики и другие игрушки. Женечке как-то достался забавный пухлый целлулоидный пупс – китайчонок с узкими глазками на улыбающемся зловеще-радостном личике. Но когда дождик бричка не ездит.

 И хлебушка пожевать нет в кармане ни крошки.

 Родители хлеб из магазина в фанерной корзинке приносят. Большие такие буханки, круглые. А сверху – маленький кусочек для точного веса. Его сразу между детьми делят. Хочешь тотчас ешь, хочешь в карман клади. Хлеб – это всегда вкусно. Даже если сухарик. Рот слюной наполняется в предвкушении, а ты прижимаешь его языком к нёбу и посасываешь. И сводит с ума тонкий кисловатый ржаной аромат поджаренной корочки.
 
Только хлеба всегда мало. И сухарик в кармане не залёживается.

У подруги Кати отец заведует распределением карточек. У них в тумбочке часто лежал хлеб. Женечка сама видела. Часто ведь в гости к подружке заходит. Однажды даже не удержалась, отломила маленький кусочек и сунула его в рот. Ни Катя, ни её родители и не заметил. А может, заметили да промолчали. Если много хлеба – разве жалко маленького кусочка? Позже Катин отец попал в тюрьму. А мама пошла работать. Наждачницей. Это – тяжёлая работа. Все женщины из ближних бараков не работали на производстве, занимались детьми, только Катина мама работала.

А Катю в садик отдали. В ту группу, что круглосуточно работала.

 И Женечка с младшей сестрой Людой должна была в садик пойти. Отец даже документ такой принёс. Распоряжение для заведующей.Чтобы не отказала. И платы не брала. Им как многодетной семье полагается. Только пробыли они в садике один-единственный день. Такой рёв устроили, так к маме просились, что на следующий день никуда их уже не повели. А в садике и не возражали.

 Зато когда к ним домой пришла учительница и записала Женечку в школу, сколько было радости. Каждому встречному в посёлке она сообщала: «Скоро пойду в школу! Мама уже сшила торбочку для учебников».

Школа №39 – просто большой барак. Учитель – розовощёкий круглолицый мужчина. Первое, что спросил– бедняки они или середняки. Женечка ответила – из середняков. Видела ведь, другие живут ещё хуже.

 Учили на украинском языке, а на большой переменке дети бежали домой, чтобы перекусить. Что поразило – между уроками дети не бегали, не кричали, а пели. Стояли возле стенки и выводили негромко про казака который по весне прощается навсегда с любимой: «не вернуся, забарюся, піду воювати, кращу долю добувати». Или становились в круг и, раскачиваясь, начинали заунывную: …Шамиль богу молился, за свободу, за народ низко поклонился…

А вскоре их класс перевели в новую школу на тринадцатый поселок «Б». И год тридцать третий, который принёс столько перемен, шёл к концу. Наступал год тридцать четвёртый. Год окончательной победы социализма в самой замечательной стране на свете, подарившей Женечке Широкорад счастливое детство.


Рецензии