Женщина в тюрьме

    Д-р богословия, профессор               
    Канадского  Университета                «ЖЕНЩИНА  в  ТЮРЬМЕ»
      Русск. писат. в изгнании               
           Л.  ВОДОЛАЗОВ                документ               
 46 Bridge St. Sidney  New York               
        1 3 8   3 8         U  S  A
                Нашим бабкам и матерям посвящается.
               
                «Дзинь-Бом! Дзинь-Бом! Слышен звон кандальный
                Дзинь-Бом! Дзинь-Бом! Путь Сибирский дальный
                Дзинь-Бом!  Дзинь-Бом! Слышно там и ту-у-т               
                Нашего товарища на каторгу ведут»
               
                Каторжная песня
                .
                1.  Ж е н с к и й    г о л о с.

        На втором м-це пребывания Колодникова в полном одиночестве в одной из двух  «спецкамер»  (в Подземелье Владимирской, «внутренней» т.е. НКВДэвской, тюрьмы) там стали происходить странные вещи.
        В середине ночи  - из густой. вязкой, стрекочущей  в ушах тишины  - начинал материализоваться женский голос… Это не был голос матери или жены (оставшейся в Оргтруде, под Владимиром, с грудным ребёнком).. .Нет, он напоминал «все» женские голоса, которые он слышал в жизни, и звал он Колодникова по имени.
        Из толщи земной, окружавшей его, из недр земных начинал приближаться, фонируя и усиливаясь, оклик: «Гриша…,  Гри-ша…  ГРИ-ША!...   Г Р И  -  И Ш А!!..»    Уходил и возвращался. Уходил и воз-вра-щался…
        Колодников знал, что камера рядом  пуста. Что на пять  метров под землёй он тут совершенно один, но это не помогало. И иногда он вставал с топчана, оглядывался очумело и спрашивал диким голосом: «Ну! Что? Кто тут?» Но никого не видел.

        И  однажды ночью (сидя так на топчане и прислушиваясь) – он услышал вдруг  (не в камере своей, а за дверью, на  лестнице, ведшей к нему сюда – в подземную «траншею) - взволнованный, испуганный  ( и, действительно, ЖЕНСКИЙ)  вскрик: -  ВЫ ПОЧЕМУ МЕНЯ ХОТИТЕ ЗАПЕРЕТЬ В ПОДВАЛЕ СМЕРТНИКОВ?! Я НЕ ПОЙДУ ТУДА!
        Молчание, борьба какая-то – и опять: «Я  НЕ СТУПЛЮ в ЭТУ ТЁМНУЮ ДЫРУ! ПОКА ВЫ НЕ  ВЫЗОВЕТЕ СЮДА начальника Земского или Волынцева!» - решительно и испуганно выкрикивал  этот женский голос.
       Скрежет замка в смежной камерной дыре, брань, борьба и снова:  «НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! НЕ ВЫВЁРТЫВАЙТЕ  МНЕ  РУКИ! МНЕ БОЛЬНО! А! А!...»

        Колодников яростно забарабанил в дверь. «НЕ СМЕЙТЕ ЛОМАТЬ ЖЕНЩИНЕ РУКИ! ТВАРИ!» - с удовольствием услышал он (впервые за эти месяцы молчания)  свой громкий и требовательный голос,   «НЕ СТЫДНО ВАМ?! – с упоением, что можно кричать, кричал он в это тупое, осточертевшее мурло всё невыкричанное за мучительные подземные ночи и пользуясь тем, что кричит не за себя (чёрт возьми!). а вступаясь за ДРУГОЕ (также мучимое) существо. Тем более, что им была ещё и ЖЕНЩИНА!!  «НЕ СТЫДНО ВАМ?! ИЗВЕРГАМ! ПАЛАЧАМ! НЕУЖЕЛИ ВЫ ПОТЕРЯЛИ УЖЕ ВСЁ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ?!» - вгонял он  ярость словесных гвоздей в стражника, почти ликуя от представившейся такой возможности,
      От растерянности стражник не успел (как полагалось) ни захлопнуть колодниковскую «кормушку», ни отвернуть сопротивлявшуюся арестантку к стене (чтоб они не знали друг друга). И за эти мгновения Колодников углядел в тускло-лампочковой полутьме совсем юную женщину – в такой выразительной сопротивляющейся позе, какая может быть только у женщин и в исключительных обстоятельствах: взгляд был возбуждённый и испуганный, и в то же время крайне решительный. А отведённые назад руки (за которые хватался тюремщик) готовы были в любое время вцепиться в него, если он попробует  силой запихнуть её в подземную соседнюю нору.
      - ИДИТЕ ЗА НАЧАЛЬНИКОМ! – приказал Колодников.- ПУСТЬ ОН САМ СПУСТИТСЯ в ЭТУ ПРЕИСПОДНЮЮ! И ЛИЧНО САНКЦИОНИРУЕТ ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО НАД ЖЕНЩИНОЙ!... ЗА-ПОМ-НИТЕ: ВЫ ОТВЕТИТЕ ЗА ВСЁ! ВЫ НЕ СПРЯЧЕТЕСЬ ПОТОМ  НА СТРАШНОМ СУДЕ ИСТОРИИ НИ ЗА ЗЕМСКОВА. НИ ЗА ВОЛЫНЦЕВА. ВАС РАССТРЕЛЯЮТ ВМЕСТЕ С НАМИ или ВМЕСТО НАС, ЕДВА Я ВЫЙДУ ОТСЮДА!»   И тд и тп…

        И – то ли нехитрая демагогия эта подействовала, то ли крикливая  сопротивляемость женщины, - но вертухай дёрнул её за рукав и увёл обратно -  наверх. (О чём Колодников уже и пожалел: так он стосковался тут по нормальному, а тем более женскому, лицу).
      
        Камень и одиночество (в соприкосновении с женщиной) рождают
сентиментальность. И Колодникову показалось, что он узрел совершенно необыкновенное лицо. Нет, не девичьей  пухлостью и умиляющей мягкостью привлекало оно. РЕЗКАЯ ОЧЕРЧЕННОСТЬ! Воля и страсть борьбы выступали из общего мрака подвала на этом  лике. Но каком измученном! Каком измождённом!... И ВЗГЛЯД! Колодников  видел уже где-то такой… ЛЕРМОНТОВ!  Взгляд ЛЕРМОНТОВА! С автопортрета.

        И вдруг опять крики: душераздирающий женский и истошный, собачий визг начальника Земскова  наполнили подвал. Женщину волокли вниз по лестнице к камере, выворачивая безжалостно  руки.
        - На карцерный режим, эту ****ь! – визжал  тощий, уродливо костлявый Земсков._ Ни куска хлеба! Заткните ей рот!
        И с таким остервенением захлопнул колодниковскую «кормушку», будто выстрелил ему  в камеру.

         Кричащую затолкали в З-х-метровую одиночку, утопали наверх,. и в разлившийся  вновь тишине   остались лишь женский (приглушенный и отчаянный) плач.

         Колодников постучал в свою дверь. Соседка тотчас ответила. И  сквозь щели «кормушек»  и взволнованные рыдания -  к нему стала протискиваться ещё одна несчастная судьба.  И после долгих месяцев одиночества,  разбавляемого лишь топотанием вертухая да хрипатым  земсковским визгом – в уши Кололдникова целительно вливался женский голос. Да какой! Бурный! Обличающий! С  великолепными грудными женскими модуляциями! – Голос воительницы и Судьбы!


                2.  П о э м а   г о р е ч и   и   г н е в а,

         Маша Новикова училась  в Ковровском Педтехникуме и мечтала стать Учителем. (Да: именно так – с большой буквы).   Ну. как жена Колодникова – Шура с грудным ребёнком, и как сам он, после МГУ  посланный учительствовать сюда в средней оргтрудовской поселковой школе на берегу Клязьмы.)

         _»УчителЯ»! Всё  «учителЯ»! – горько вскрикнула на это сквозь дверные щели «студентка». -  Наши «Руководители духовные и УчителЯ»! А где же  ваши Ученики?! Кого вы для нас выучили?! Кого воспитали!?...  Вокруг себя я видела лишь палачей да предателей!
                И оказалось: мать её (тоже учительница) – умерла в голодном  33-м: надорвалась на  малооплачиваемой и нервной работе,   и в заботах о многодетной семье.  Два брата  помладше умерли тоже – с голоду. Две старшие сестры вышли замуж. Осталась она с отцом  ( рабочим ковровской ф-ки)  вдвоём. И дочь так была похожа на мать, что отец (коммунист, дважды раненый в Гражданскую) говорил сердобольным соседям: «Как  же я женюсь вторично.?, Когда рядом будет образ моей первой жены?»

       - Мы  не просто были дочь с отцом,- рассказывала сквозь двери узница. – Мы, что так редко: были с ним ТОВАРИЩИ, ДРУЗЬЯ! Всё он со мной обсуждал, и у меня не было от него никаких тайн, даже чисто женских. Однажды я проснулась в чём-то липком и испугалась. Увидев у себя в паху кровь. Он об»яснил мне, что случилось, и впоследствии не оставлял меня советами даже по самым интимным  делам.. Я с матерью так не откровенничала, как с ним…

       - Что ты дочь заместо жены держишь? – бесцеремонно попрекали родственники.- Ей СВОЮ семью заводит скоро, а ты…
       И прочили в женихи одного из горкома комсомола: «с квартирой и зарплатой» т.е. «с положением». А она так привязана была к отцу, что отвечала всем: «Никто мне не нужен: никакие ваши скудоумные  «женихи». Пусть они сначала подучатся да пройдут то, что прошёл мой отец – вот  тогда мы и  посмотрим,».
        И в Педтехникум-то пошла, чтоб угодить отцу: ещё больше походить на мать-учительницу. Словом, для всех в этом было что-то «ненормальное», и про неё по этому поводу злословили.

       А тут местное НКВД – к 50-летию вождя – решило преподнести ему подарок: «создать, а потом разоблачить» владимирскую «Повстанческую армию» - (Ту самую, в которую и «попал» с год назад  Колодников, а полгода спустя и старый коммунист и участник Гражданской войны – отец Маши Новиковой: Колодников за то, что  обличал в оргтрудовской школе пьянчужку-парторга в безграмотности и аморальном поведении, а машин отец – за то, что высказал как-то неудовольствие по поводу отсутствия калош в Ковровском кооперативе. Их обоих и загребли в «повстанцев» - для «подарка вождю»).

       Маша  тотчас написала взволнованное. молитвенное письмо «Любимому Вождю и Светочу Человечества», умоляя  освободить отца, уверяя, что он ни в чём не виноват, в доказательство чего приводила стихи отца, написанные им к вышеозначенному Юбилею: «Родной твой Образ – светел, беспечален: Немеркнувшим лучём пройдёт из века в век. Прими ж по праву, наш любимый Сталин – Бессмертие  своё, бессмертный Человек!» Ну и попросила «жениха» (из Горкома комсомола) передать  там (по  своим комсомольско-партийным каналам) замечательное это Письмо  прямо ну, Светочу,  В РУКИ!!.(Так  как ходили слухи, что всвязи со вскрывшимся в р-не «Повстанческим движением» все такие письма жалобщиков на местной почте изымают.).

       Комсомольский «жених», однако. от столь  доверительной   и ответственной миссии  категорически отказался! И её от  безумной этой затеи отговаривал,- хотя до сих пор всегда уверял, что любит её «беспредельно» и всем готов для неё «пожертвовать».

       Тогда она (через каких-то знакомых в Москве) всё-таки исполнила своё намерение, и её (полное неиз»яснимой комсомольской веры и надежды) Письмо было как-то передано «Светочу», действительно, чуть ли ни в «самые руки».

        И начались кошмары.

        С высот Небесной Канцелярии её Письмо  (выражаясь потом языком следственных  протоколов) было «передано в вышеозначенный Горком ВЛКСМ», с присовокуплением: «Провести надлежащую работу и осудить недостойное поведение члена их молодёжной организации». Что,кстати, и было поручено сделать (и м. б. даже и специально: ну. для проверки  идейной   закалки)  именно её «жениху»!...О хо-хо,хо-хо..

         ….- А в чём «недостойно» моё  «поведение»? – иронично-настойчиво спрашивала Маша и у комсомольского  актива, собранного для «судилища» над ней, и лично у хмуро сидевшего  её «жениха».
        - Ты должна  была ОТРЕЧЬСЯ  от  своего недостойного отца! – ответствовали ей.- А ты. вместо этого, жалуешься Светочу, бросая тень на чистейшие наши Органы. Которые. как всем известно: НЕ ОШИБАЮТСЯ!
        - И ТЫ так думаешь? – спросила она у молчаливо-пунцового  своего «жениха» (который «беспредельно любил её и готов был пожертвовать всем ради её счастья»  и теперь  находился в особенно затруднительном положении: ибо должен был сделать выбор между её счастьем и счастьем  «неошибающихся» Органов).
       - Да,- тихо ответил он, пунцовея ещё сильнее. – И ты должна ТОЖЕ сделать   этот  выбор: ради нас с тобой и будущего нашей семьи, ради наших будущих детей.
       - Нет! – сказала она,-Никогда!   Ты – верь своим «Органам», а я верю моему отцу! Я с ним всю жизнь прожила и верю. Ему, как себе.
        Тогда её «заклеймили» и исключили из комсомола. А отца замучили на допросах и не сказали даже, где зарыли его труп. («Умер!» И всё. «Нету у нас вашего поганого отца! Такие.как он– не стоят ни могилы, ни отметины, Они дешевле клопов! Жалуйтесь! Куда угодно! К нам всё обратно и придёт!»)….     …..

         …Отец её писал стихи, подражая Лермонтову. И «блажь» эту (как называли  его увлечение старшие дочери  и родственники) передал как-то и младшей своей.

         В тот вечер.когда Маша узнала о смерти отца (и какой смерти!) – она пришла в опустевший их дом,села за стол, где отец обычно сочинял свои патриотические стихи (о Родине и Партии, и о Любимом Вожде)нашла среди  них чистые листы, поставила перед собой его фотокарточку, обмокнула в чернильницу его ручку -  и написала  Светочу ЕЩЁ ОДНО  Письмо. Но теперь не  прозой. А в энергичных и сильных стихах. Целую жаркую Поэму. ( Что-то вроде лермонтовского:»Естьгрозный судия – он ждёт!»), где предрекала скорый Народный  суд Светочу и – позорную смерть!).

        Откуда что взялось?!  Поэма лилась гладко и мощно! И к полуночи была готова.  Заключительные её строки были такими:
       «Презренье! – Вот тебе «награда»! За реки слёз, за стон сердец. И будешь ты – исчадье Ада,-Веками проклятый мертвец!

        И трупа мерзкие останки                ОтверженА, во мгле тумана
        (С печатью чёрной на челе)                Бродяжит будет ночь и день
        По просьбе матери-славянки                В пустынной бездне лжи! Обмана!
        Не будут преданы земле.                Твоя чудовищная Тень!»

…………… Пересланную заведённым порядком  (из Небесной Канцелярии в район) Поэму –взахлёб читали все  районные крысы НКВД. И когда юную преступницу привезли во «внутреннюю»  их тюрьму (со связанными руками  и чуть ли не «в цепях») все эти НКВДэвские крысы сбежались  смотреть на  поэтессу-смертницу…
            Горкомовский «жених» её немедленно от неё  отказался! Сёстры и родственники – тоже!  А когда её осудили на смерть – «жених»…всё-таки… имел благородство: приехать (несмотря   на опасность для карьеры. А то и для жизни)  к ней во владимирскую тюрьму на.. последнее свиданье. ( Как-то «оправдаться» что ли  перед ней? Или Бог знает, для чего)
           (Говорят,впрочем., что… никогда не бравший в рот спиртного – он всё это время стал крепко пить. И стали даже поговаривать «в компетентных кругах» о лишении его за это комс.билета и завидной должности – с зарплатой и квартирой…) 
         Он и в тюрьму-то к Маше явился сильно пьяный. Потому-то (наверно спьяну) и сказал ей дурацкое: «Ты, говорят. ведь жила со своим отцом».

        - Лучше  «с отцом». Чем с такими,  как ты! – крикнула она разбитым ртом. – Уведите меня – я не хочу с ним быть!....

      …Как особую преступницу  - при утверждении приговора – возили её в Москву: верхнее начальство ТОЖЕ хотело посмотреть: кто же она такая? Какова? Решившаяся на  т а к о е!....
        Увидали, что это всего лишь девчонка (самой ранней юности). У кого-то, видно, засвербило что-то в душе (вспомнились собственные дочери да и начиналась какая-никакая, а «лиБЕРИЯлизация»).. и -  расстрел заменили « гуманной»  десяткой. После чего бросили  во владимирское Подземелье  к Колодникову.
        Авось тут сама  сдохнет….


3. Н е п р и м и р и м о с т ь.
         
         В щели дверных «кормушек»  Колодникову плохо был слышен её рассказ: надо было почти кричать. Но это могли услышать тюремщики наверху. (А Колодникову очень хотелось  послушать всю Поэму целиком! И вообще получше узнать необычную поэтэссу). И он напрягся всем своим духовным существом, мысленно ощупывая стены камеры.
         Метр за метром он «прослушивал» так пол, потолок и стены.
         И вдруг «шестым» чувством нащупал этакое «слабое место»: ТРУБА!

         Откуда она могла тут взяться  (и вообще зачем она тут?).но  чувствовал, что она есть! 
        Он обшарил глазами противоположную от двери глухую стену. Точно! На ней под цементом что-то вспучивалось, идя из его камеры в соседнюю, к Маше.
       Он потёр это место, постукал – там была полость. Водопровод? Отопление?  Ничего подобного здесь не могло быть. И всё-таки что-то  БЫЛО! И он ощущал, «слышал» внутренним слухом: там, где «труба» уходила в соседнюю камеру, -должна быть «мягкость»…
      Он поскрёб ногтями – точно! – в цементном шлепке, заткнувшим щель вокруг вползавшей к соседке «трубы», было (по обычаю наших строителей) больше песку, нежели самого цемента…
     Скребок бы! Железку «каку-нито»!.. Пальцам копать тут всё-таки было не под силу.

     Он достал из «тайника» под топчаном свою «драгоценность»: махонький кусочек жести, отломанный м-ц назад от «кормушки» и отточенный о стенной камень до остроты бритвы. Жалко испортить его: этот нехитрый «инструмент»,что, можно скзать. спас тут его от сумасшедствия  и одиночества: целый м-ц он (выпросив у вертухая иголку  и растягивая удовольствие) перелицовывал сначала кепку, а потом даже и брюки.
      Это было превосходное занятие: за которым он порой забывал даже о неимоверной духоте, а то и об одиночестве.
      И вот теперь: пожертвовать таким «орудием труда».. 
      Но жертва стоила того: «лезвием» он легко подрЕзал слой песка  в углу стены, разрыхлил его и- оч просто потом выскреб ногтями.
      И вдруг (что это?): « с той»  стороны ( с радостным удивлением) услышал ответную работу!... Уже пролезал в открывшуюся дырку палец, потом ладонь..
      Обдираясь   о края, он просунул в щель два пальца и ВСТРЕТИЛ ДВА МАЛЕНЬКИХ ЖЕНСКИХ! (Наверно. строители Семпльтонского – или как там его? – туннеля – в Италии что ли? о  котором читал у Горького, - испытали меньший восторг при встречи на глубине, чем тот, который охватил Колодникова.
    -«УРА! –прошептал он в цементную (пробитую ими) дыру:-Теперь вы можете прочитать мне всю Вашу Поэму. А я Вам   м о и  стихи! Теперь нам никто не страшен! Теперь мы можем сидеть тут  хе,  сколько угодно! А?.»

       И общение началось!

       Прежде всего он передал затворнице (сидевшей на карцерном пайке) сбережённые им «на чёрный день» три кусочка завялого хлеба, и пока она ела  - рассказывал о себе. А потом – к ночи (когда заснули тюремщики) попросил прочесть и Поэму.

         Поэма называлась             «ПРИГОВОР!»
                Но мы не ждём в «веках» решений,
             «ГодА бегут в седую вечность                Свою судьбу куём мы сами!
                (началА читать она)                И Светлый Мир для поколений
         Им нет возврата. Но есть рожденье.                Воздвигнем грозными мечами!
         И в этом беге в Бесконечность                За наши попранные годы,
         Врачуют раны поколенья..                За всё. чем жили мы и  дышем,
                За осквернение  свободы
              Тогда спокойно  разрешают                Мы грозный Приговор напишем
         Они старинный, давний спор                Тому, кто залил нашей кровью
         И над безумством совершают                Страну от края до конца,
         Свой запоздалый приговор.                Тому, кто нестерпимой болью
                Наполнил гордые сердца… …
      
         У Колодникова спазмы  не раз сдавливали горло и слёзы вспыхивали под веками:  от страстного голоса,  взрыдывающего в чёрной дыре, от завораживающей музыки (почти лермонтовских) интонаций, напоминавших ему обожаемого «Демона». А то и собственные стихотворные опыты…
 
       «Превосходно! Превосходно! – то и дело восклицал он.. И . вытирая глаза . добавлял мягко: «Но позвольте Вам заметить: Ваши «грозные мечи» не менее жестоки, чем те. что употребили против Вас.

        - ДА! -  запальчиво влетал страстный голос в дыру: -Против жестокости – жестокость! Не я подняла этот меч, Палачей и предателей ничем больше не проймёшь!

        - Вы прям готовая террористка времён «Народной Воли».- пытался шутить он, чтоб снизит накал спора. Но она не принимала шуток.
         -  ДА! ДА! – влетал к нему голос:  Земсковых и  Волынцевых  я кромсала бы без.. без всякого!!  А Вы – мямля! (Перекрикивала она его возражения) . Мямля и сентименталист! Что это за стихи Ваши: «Страна моя! Родная колыбель: и детских лет, и юности моей – В морозную ль пургу, в сыпучую ль метель – Родная, мне тепло от радости твоей»…  Мя-мя-мя… - с л ю н и!  Сейчас даже «железного»стиха  Лермонтова мало! Сейчас надо «КАСТЕТОМ!»  кроИтся у мира в черепе!»

          А когда он  (этак  учительски-покровительственно,  почти поучая) стал защищать по своему обыкновению  и «святые истоки» «нашей Революции» , и её «первоначальную  ленинскую Гвардию»… И что надо воевать-де не против Идеи, а против искажения её узурпаторами…

          - НЕ ВЕРЮ! – крикнула она непримиримо, не слушая и не давая говорить.- Сидела я в Москве, когда меня возили туда для утверждения  смертного приговора: в одной камере с  Ханной  Ганецкой, дочерью сподвижника Ленина – польского  коммуниста Ганецкого….

           ….Избитая. измученная  Ханна не давала НИКАКИХ показаний!  И не отказывалась, как и Маша, от своего  оклеветанного отца.
          И однажды (унижаемая и оскорбляемая в комнате следователя) она увидела проходящего через комнату сына Свердлова – Андрея ( с кем вместе с другими детьми наших «старогвардейцев» училась в «кремлёвской» школе и с которым чуть ли не влюблялись..)… 
           -« АДИК!- бросилась она к нему.- ЗАЩИТИ МЕНЯ!»

           - Какой я тебе «Адик»! – Сволочь контрреволюционная! –отшвырнул он её. И посыпал отборным матом….
          Ханна рассказывала потом Маше, как этот подонок на её глазах ЛИЧНО истязал их общих соучеников по «кремлёвской» школе, участвовал и в таких же допросах  дочери  старого  большевика Елизаветы Драбкиной, которую Ханна тоже знала  очень  хорошо. И которая была  в 18-19 годах секретаршей самогО  Якова Свердлова…

        - НЕ ВЕРЮ! – кричал женский голос Колодникову в дыру.- Не верю никаким словам! Никаким авторитетам! Кроме тех, в ком уверюсь сама! Ни « Свердловым», ни «Земсковым»..- никаким «Учителям и Руководителям», Ни тем более  мямлям «слепым» – таким, как Вы!

        - Ну. а САМИ-то Вы: что СДЕЛАЛИ?! – тоже уже раздражённо (и за «гвардию», и за «святые истоки», а в  особенности «за себя») ответно кричал он.- Уж очень. Вы требовательны ко всем. А сами-то: что такое?!
       - Как Вам не стыдно!! – возражала она.- Я – женщина; нам бы справиться со своими сугубо женскими-то заботами:  вас таких накормить, обстирать, «воспитать»-выучить всех; как обихоживала всю семью нашу моя надорвавшаяся на этом мать;  как обихоживала потом  вместо неё и я своего отца, будто малого ребёнка; как обихоживала и сёстриных (а то и соседских сиротских) детей!  А ведь ещё  была у матери и нелёгкая служба в школе!.. А вы после всего этого – пытаетесь взвалить на наши «слабые плечи» ещё и «общественные проблемы», а то и просто добычу для вас хлеба насущного – так, что хоть взрослых вас мужиков  своею. ГРУДЬЮ корми! (Как видела я на какой-то картине: кормит дочь своею грудью  умирающего в тюрьме отца.) Бессовестные мямли вы (как понимаю я теперь и своего отца); ничему нас толком не научившие.. А бросившие  нас на растерзание домашней каторге., совмещённой со службой, а потом  не защитившие нас ни от «Адиков», ни от моего «жениха», ни теперь от «Земсковых»… Эх, вы – «УчителЯ»! -…Кричала она, перекрикивая Колодникова и не давая вставить ни слова; обличая его  даже  «уже за одно то, что он СИДИТ   здесь! А не защищает сейчас  свою (наверно  так же со всех сторон терзаемую) жену!»  И за то. что, конечно же: ни к чему не подготовил наверно и своих детей  (Как вот им выживать сейчас БЕЗ НЕГО!). Как не научил  её защищаться вот от всего «ЭТОГО»  и её отец. А про «женихов»-то наших уж и говорить-то нечего….
      И когда она в запале (об»единив его с «этими мужьями и женихами») стала крыть его за недотёпистость. молчалинство, неумелость  и (а фактически) да: за  холуйство перед властями и «органами»..
     «-Да Вы-то, что за «праведница» такая! – зло крикнул он.- Ведь вот с отцом-то у Вас, действительно, было что-то «ненормальное». Это же «невооружённым глазом»  видно! Или как?» 
          И понял, что  хлобыстнул нечестным приёмом.
         Она сразу осеклась, и дыра вокруг «трубы»  обезмолвила.

      - Ну!- Что же Вы замолчали? =- встревожено спросил он.
      - Я прекращаю с Вами общение,- Скорбно ответила дыра.- Спасибо за хлеб.
      И связь прекратилась Сколько бы он ни обращался – дыра безмолствовала.

      …Дышать было нечем!  После «визита» замнач- тюрьмы Земскова,  остервенело захлопнувшего у них обоих «кормушки», через которые только и обновлялся воздух в этих подземных норах, Колодников стал заметно задыхаться. (Особенно  ночью) Коротким моментом обновления воздуха теперь стало лишь время подача пищи в «кормушку» (Раньше-то для этого  вертухай оставлял «кормушку» открытой). А у соседки теперь этот момент был ещё короче: по распоряжению Земскова ей совали лишь хлеб да воду. А долго ли выглотнуть  кружку тёплой, вонючей воды? И отдать её тюремщику.
      Но Маша Новикова стоически переносила удушье: ни одной жалобы за весь следующий день, как она прекратила «связь», не было от неё в дыру. И лишь к след. ночи, когда стало совсем невмоготу – щель в углу камеры едва слышно вздохнула.

      - Я задыхаюсь,- прошептала дыра женским голосом
      - Конечно! – тотчас подхватил Колодников:т- У нас же запечатаны «кормушки». Тут и на лестнице-то нет никакого воздуха, а  в наших запечатанных камерах уже выдышан нами весь кислород.
      -  А как же Вы-то  терпите это уже ДВА м-ца?!
      - А вот подумайте. Наверно это под силу только «мямлям» да «холуйствующим перед начальством  учителям».- не удержался с»язвить он.

      - Я решила об»явить голодовку.-Со смешной  наивностью прошептала она._- Вы присоединяетесь?
       Колодников смешливо покашлял.  – «Но Вы и так на одной воде.
       -Я откажусь и от воды. А Вы? – требовательно шептал голос.
      - Невозможно! Без воды здесь выдержать нельзя. Я знаю!
      - Не отвиливайте!-упрямствовал голос.- Отвечайте: Вы БУДЕТЕ со мной ГОЛОДАТЬ? Или нет?
      - Ну… Это не входило в мои планы. Но..- что же делать «беспомощным мужикам» и «холуям», как не подчиниться? Иначе вы нас совсем заклюёте.

      - Хорошо. Утром я об»являю от нашего имени официальную групповую голодовку
      - Нет!- всё-таки влез с «учительскими» поправками Колодников: -  Это тут так не делается. Это Вам не у Герценов в  царской тюрьме. НКВД этого не переносит , На их  языке – это «групповое, организованное сопротивление органам».   Эти звери составят акт, что мы умерли. «оказав им сопротивление», и никто об этом никогда не узнает. (А умрём мы с Вами от голодовки обязательно, ибо сил у нас уже никаких, а идти в «таком» деле надо уж до конца). И хоть сам я не понимаю «принципиальной» разницы, какую придаёт НКВД этим «вариантам» голодовки, но во втором случае всё-таки какой-то шанс  на положительный . результат есть. Видел. Наблюдал. Уж поверьте мне! И не возражайте!....Мы   «просто»,   «почему-то»  не принимаем пищу.  Ну. вот  «перекормили» нас…

      _И  вот  утром – Колодников «просто» (и молча!)  «не принял пищу». А соседка – воду.
       Стражник (их «могильщик») вроде бы даже удивился. И похмыкал. Будто никогда не видел голодовок. Ну. правда. НЕ ЗДЕСЬ! Не в этом склепе!
      Спросил: «Заболели что ли?»… 
      В О Т!  Вот ЭТОГО  Колодникову и надо было»!. Не «протест и сопротивление», а «болезнь»!   И  м. б. будет врач. И даже  О! переправка.. куда?  В БОЛЬНИЦУ! А это же почти санаторий!

      И они с Машей (как и договорились) – лежали «с открытыми глазами»  и на вопросы «могильщика» не отвечали!
      (Известный «протест» в этом – конечно. БЫЛ! Но это можно было квалифицировать и как «обессиленность»  - от «переедания». И только!)

      Пролежали они так («молча» и с «открытыми глазами») и «обед», и «ужин».. Вот задраили им на ночь (как обычно)  дверь там вверху на лестнице, Стражник-могильщик ушёл. А ни ожидаемого врача. Ни перевода в больницу – ни-че-го.

      Болела голова… Мучила жажда…И – невыносимая духота!
      Колодникову иногда казалось, что он теряет сознание. И  опять стал материализоваться тот ПРЕЖНИЙ   женский зов: «Гриша..  ГРИША… Г Р И – Ш А!»   

     И вдруг сквозь эту нЕжить он  явственно услышал шопот дыры: «Григорий Петрович! Григорий Петрович!..»
       -А? – очнулся он.
     Тишина – звенела, громче  всяких уличных шумов! Звенела. Стрекотала, шуршала и осыпалсь. Стрекотала и осыпалась..
      «Почудилось» - подумал он.
    
     Но вдруг опять:  -Григорий Петрович!... А, Григорий Петрович!..   
     И тогда он понял, что это из дыры. 
 
     – Что Вы? – спросил он дыру иссохшим от жажды горлом.
      -  Я ум..ми..раю.- прошептала дыра.- Про..сти..те  ме..ня.. За всё. Что я Вам…тут.. тогда на…го..ворила…
        - А Вы – меня! – просипел он.-  Прощайте… Больше не увидимся…
        И отключился…..

                Привёл его в чувство лязг открываемой соседней камеры  с Машей. Там что-то говорили, двигались. Потом, задевая за стены, потащили что-то наверх.

        Второй раз он очнулся, когда его под руки тоже поволокли туда же.
        Спросили: может ли он САМ идти на вокзал?
        Он не понимал, о чём спрашивают Он стоял на дрожавших  и подгибавшихся  под ним  ногах и не соображал. где он.
       Отвыкнув от воздуха. от людей и от неба, ему странно было видеть «беспредельное» пространство монастырского двора (где располагалась «внутренняя» тюрьма с его подвалом), бесконечную  высоту неба над головой. Больше того:  беспредельность всего этого его пугала. Ему казалось, он парит в невесомости между небом и землёй, просто висит на стропах парашюта.. (А он «просто»  висел на руках у своих «могильщиков»  среди грязного каменного монастырского  двора).рядом со своей дырой в подвал.
       И ВДРУГ ВСЁ ПОНЯЛ!
       Выпрямился и твёрдо сказал: «МОГУ! КУДА УГОДНО!»
       ( Неужели они с Машей победили?..Господи! Как же тут среди грязного двора было хо-ро-шо!!)   

        До станции шли долго. (Конвой  не подгонял.  Видно, и им   не часто светило майское солнышко, распахивалось синевой просторное небо, резало глаза зеленью листвы: все они  были узниками общей бесчеловечной системы). Да и подвальный их арестант едва тащился. Его  пошатывало от душистого майского воздуха, закладывало уши от стука тележных колёс,, смеха и говора нарядных прохожих (как будто смеялись вокруг него великаны на пиру у Гаргантюа),
        И какая же охватила его радость, когда на припутейной чахлой и мазутной травке около тюремного («столыпинского»)  вагона с решётками на окнах – он увидел полулежащую на  своём  мятом пальто ЖИВУЮ Машу Новикову. (Он-то её – хоть раз,- но видел,- она же его  никогда). И потому – повернувшись на оклик – долго не узнавала,  и только по голосу , наверно. догадалась:
       - А! Это Вы!.. Какой у Вас ужасный вид: лицо землисто-чёрное и всё отекло… Наверно. и я не лучше? Да? Да? (Неистребимо по-женски спрашивала она о своей внешности).  Значит, оживает! Значит, оклемается!  А у неё нет зеркальца. И она вот хочет хотя бы глазами ДРУГОГО увидеть себя. О, Господи!
   
       И утешающе-ободряюще:  - У Вас уже пробивается небольшой румянец,- ответил он.            Хотя какой там «румянец»! кровинки живой не было на девичьем  с желтыми отёками  лике.
         
      - Ну. садитесь и ДЫШИТЕ! = улыбнулась она шершавыми синими губами.: « Мы победили! Нас везут  в  Ковровскую  тюремную больницу,- почти похвасталась она. Будто их отправляли на курорт или в санаторий. 
       И добавила упрямо: « А Вы не верили! Эх, Вы!»

       Он впервые видел её так близко и при свете дня.
       На ней было  провинциальное (можно сказать даже деревенское: длиннополое, простое) платье – с длинными рукавами и наглухо  (по-учительски)  застёгнутым воротником. Платье старенькое, предельно изношенное и вероятно много раз стиранное, ситцевое. От долгого тюремного сиденья ( и лежанья в нём)  оно было невозможно грязно и очень измято. Но, однако, в ветхих местах (на локтях и в подмышках) аккуратно заштопано синими и жёлтыми нитками. Как и жёлтые, тоже мятые,. чулки.

      На стриженой русой голове (с русским пробором) суконная, глубокая и неожиданно франтоватая шляпка  (с «Мэри Пикфорд») с обглоданным пёрышком.
      «-Ханна Ганецкая в Москве тогда подарила перед этапом. На память,- Пояснила Маша.- И чулки! У меня  же всё было изодрано – мне же никаких передач не разрешали? Ни вещевых, ни продуктовых. Да и кто принёс бы: сёстры и родственники от меня отказались…

      Она поправила это жалкое обглоданное пёрышко на шляпке (которое для провинциалки, видимо, было верхом столичной, а то и заграничной, моды)  и извечным милым женским движением разгладила платье на коленях.
      От неё (давно не мывшейся) пахло пОтом и специфически женским, застоявшимся. (Каково ей   было  ещё и с ЭТИМИ  проблемами! Которых не знают мужики!).
      А вот так, если и его жена?!

       -  Что Вы так на меня смотрите?         
       - « Да лицо Ваше…»    
       - Что? –Ужасное?... Господи Боже мой! Хоть бы осколок зеркала!

         Нет, оно не было «ужасным» (если не считать его «ужасную» измождённость). Оно не только не было «ужасным», но даже сквозь эту измождённость – оно просвечивало какой-то (видно, врождённой в нём)  крайней прелестью наивности и деревенской доброты.
         И только «необыкновенного» (как это привидилось Клодникову тогда  в подземном коридоре) ничего в нём не было. Сверхобыкновенное,. простое, русское лицо. Даже простоватое…
         Но вот ГЛАЗА… ВЗГЛЯД!  (Глубокий, тёмно-синий, почти  коричневый) – был ЛЕРМОНТОВСКИЙ!
        Да, Лермонтовский. И никакой другой.
        Взгляд Воительницы. И Судьбы.

    Он смотрел на неё и думал (со свойственным ему максимализмом): Вот ТАКИЕ должны быть членами нашего ЦК, депутатами Верхсовета, высшими руководителями НКВД (Как Перовская. Рейснер или Коллонтай).
    Перед ТАКОЙ  Женщиной «нет спасенья!»: она растопит любую «заблудшую душу», оживит и воскресит беспробудно павшего. 
   Перед ТАКИМИ.действительно: хочется опуститься на колени,  целовать край их мятого, ситцевого платьица, повторяя по-купрински:   «Да  святится!
               
                Д А      С В Я Т И Т СЯ       И М Я      Т В О Ё !»    

                А м э н! (т.е. Правда)
       


Рецензии
Умничка!!!
Шикарное произведение!

Ура! Ура! Ура!

Елена Дудинова   15.06.2018 06:42     Заявить о нарушении
Это не "произведение", а ДОКУМЕНТ ВРЕМЕНИ!
Я ведь ДОКУМЕНТАЛИСТ, ЛЕТОПИСЕЦ, а не выдумщик рассказиков (як у тутошних нарписоу и номинатиф). У меня одна документальлная ПРАВАДА ВРЕМЕНИ и ЛЮДЕЙ. ПРо моих отца и мать.

Нестор Тупоглупай   15.06.2018 10:22   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 52 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.