Глава 37

             Приближался юбилей учителя – Дмитрия Сергеевича Лапшина. Знаменитого публициста, писателя, правозащитника и профессора одного из лучших столичных вузов. Лавренёв обрадовался, получив заказ на эту работу, и с удовольствием приступил к съемкам. Имея такой богатый материал, думал он, особых усилий прикладывать не придётся. И надеялся купаться в творческой атмосфере,  наслаждаясь общением с интересными людьми.
 
            «Фильм не получится»,  – мысль окатила холодным душем, Кирилл с отчаянием смотрел на двух уже очень немолодых людей и понимал, что материал не склеить.  Первоначально ему виделась трогательная история мужской дружбы, пронесенной через всю жизнь. Давид Урман прилетел в Москву. По сути, оставалось только снять встречу и разговор знаменитых в недавнем прошлом телеведущих, которые умеют вести себя перед камерой и в совершенстве владеют искусством непринужденной беседы. Для них слушатели – привычное дело и никоим образом не могут помешать плавному течению мыслей. Лавренёв предвкушал эксклюзивный материал.
 
            Что это было? А была жизнь. У каждого из них – своя. Прошло почти сорок лет с того дня, как Дмитрий провожал друга в аэропорту. Давид уезжал на постоянное место жительства в Америку. Расставание было тяжелым. Рвались самые сокровенные и тонкие связующие нити, скрепляющие навек мужскую дружбу, истоки которой лежали в безмятежном периоде детства и отрочества. Аргументы в пользу отъезда они даже не обсуждали: родственники Давида уже жили в США и воссоединение с семьей – святое дело. Несмотря на то, что оба работали в одной очень солидной организации и жаловаться на стесненные жизненные обстоятельства не могли, тем не менее, жена Давида настаивала на отъезде. К тому же, благодаря активной общественной деятельности, оба попали в списки неблагонадежных. После отъезда четы Урман, Дмитрий Сергеевич был осужден под смехотворным предлогом, но получил реальный срок, который вскоре заменили условным, а затем выслали в российскую глубинку, где он пять лет трудился в сельской школе учителем. Подули ветры перемен, и Лапшин перебрался ближе к столице. В вынужденном изгнании времени зря не терял, успешно защитил кандидатскую диссертацию, спустя короткий промежуток – докторскую. Когда грянула перестройка, Дмитрия Сергеевича активно сотрудничал с на радио и телевидением.
 
            Через общих знакомых Давид узнавал новости о друге, сам не писал, опасаясь навредить еще больше. Первую весточку отправил после визита Горбачева в США. Завязалась переписка, оценив произошедшие перемены в стране, Урман прислал приглашение для Лапшина, в тайне надеясь уговорить друга остаться. Дмитрий Сергеевич совершил короткое путешествие за океан, но об эмиграции даже не позволял думать. Обнаружились разногласия во взглядах на многие политические события, которые оставили неприятный осадок на сердцах некогда закадычных друзей. Возникла пауза в общении.  Затем произошел развал союзного государства и связанные с этим смутные времена. С приходом Интернета в свободную Россию активное общение возобновилось, но радости ни тому, ни другому это не принесло. Лапшин с удивлением обнаружил, что его прагматичный друг стал интересоваться мистикой и эзотерикой, активно рекомендовал к прочтению Кастанеду. Дмитрий Сергеевич отвечал цитатами из Бердяева и Ильина, дополняя личными комментариями. Давид горячился и вдруг перешел к Ошо, видимо желая поразить воображение друга познаниями в области новейшего мироощущения. Или предлагал в качестве предмета жарких споров необуддизм. Вскоре весь набор псевдопрогрессивных верований реально обрушился на совершенно неподготовленные головы россиян, и ответы Лапшина стали все жестче и непримиримее.
 
           Давид Иосифович был человеком одаренным и как собеседник мог увлечь любого, что видимо ему вполне удавалось, в США работал на одном из телевизионных каналов. Первые годы эмиграции Урман зарекомендовал себя несколько иначе, как жертве коммунистического режима ему была зеленая улица, и ток-шоу пользовалось большой популярностью.  С падением «железного занавеса» интерес  к его персоне постепенно стал угасать, приходилось придумывать разные способы, чтобы удержать внимание. Круг его  интересов был обширен, он с легкостью необыкновенной мог бросить прежние увлечения и переключиться на новый объект.  Дмитрию Сергеевичу не приходилось ничего изобретать, за него этим занимались политики. Приходилось тратить немало времени и  сил, чтобы сохранить влияние на общественное мнение и увести от опасных заблуждений. Когда же Давид Иосифович перешел к откровенным поучениям на правах старого друга, что нужно говорить и в какую сторону склонять чашу весов, Лапшин, его резко одернул. На этот раз пауза затянулась на годы. Оба тяжело переносили разрыв, юбилей был подходящим поводом встретиться и разобраться с накопившимися разногласиями, которые на расстоянии казались не слишком  существенными. Живое общение могло все расставить на свои места.
 
            - Что же, выходит, нас объединяла только ненависть к коммунистам?
 
            - Давид, не было никакой ненависти. Молодой задор и обостренное чувство справедливости. Что случилось? Почему все прежние понятия  смешались в твоей голове в какой-то причудливый коктейль, мне думается, ты и сам не слишком рад тому, о чём с таким жаром пытаешься вещать, выдавая за прогрессивное мнение продвинутого человека.
 
            - Значит, по-твоему, поиск свежих идей, которые бы двигали человечество вперед, всего-навсего  пустой бред? Ну, знаешь, друг мой. Ты стал еще худший консерватор, чем коммунисты.
 
            - Если для спасения единства России надо прослыть консерватором,  так тому и быть. Именно коммунисты навязали свое мнение о грядущем прогрессе, которое без их помощи патриархально настроенная империя неминуемо должна была отринуть. Не тебе рассказывать, чем все обернулось. Какой печалью от свершившейся трагедии должно быть сковано сердце любого честного гражданина страны. Давид, многолетняя оторванность от России не лучшим образом отразилась на твоем духовном строе.
 
            - Как ты можешь такое говорить? Все эти годы я пристально следил за тем, что происходит и в СССР, и в России. Поверь, это ты заблуждаешься. Большое видится на расстоянии. Нет в вашей стране демократии. Твое консервативное настроение самое яркое тому подтверждение. Констатирую с большой скорбью сей факт. Мне далеко не безразлично, что происходит в России. И ты, как человек известный, мог бы оказать влияние на умонастроения молодежи. Печально, что занял позицию стороннего наблюдателя. Даже не пытаешься понять, что нового происходит в мире. Держишься за свои старые иллюзии, не желая замечать, что жизнь не стоит на месте. Мировое сообщество занято активным поиском новой единой религии, способной объединить человечество.

            - Или загнать в тупик. Давид, и в этом тебе видится прогресс? Повторяю, а мне видится шаг назад. Было, все уже было. Только возврат к истинным истокам, где  еще нет подмены понятий, спасёт Россию от хаоса и развала. А хваленая западная толерантность не для русского человека. Нужна она нам, как мертвому припарка. Не было у меня любви к коммунистам, но мной двигала не ненависть, как сказал ты, а желание помочь своему народу. Коммунистов сгубила жажда безраздельной самодержавной власти. Будь они хотя бы чуточку умнее, то дали бы народу немного свежего воздуха и вся история страны пошла бы по другому пути развития.  Абсолютная справедливость – это миф, как и абсолютная свобода. И ты это знаешь. Человечество так и не придумало ни одной совершенной системы государственного устройства.
 
            - Хорошо, ты не любишь американцев, но, так звучит высказывание Черчилля: «Демократия – наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые пробовались время от времени».  Почему бы вам ни применить то, что уже оправдало себя во всем мире.  Судя по твоему настроению, такая форма правления тебя не устраивает?
 
            - С чего ты взял? Давид, государственные устои не могут строиться  только на понятиях любви или ненависти, здесь должны быть задействованы в первую очередь правовые механизмы, согласен. Но, кажется, тот же Черчилль говорил: «Вы всегда можете рассчитывать, что американцы сделают правильно – после того, как они перепробуют все остальные варианты». Поэтому я бы не стал так безапелляционно утверждать, что все действия правительства США безупречны. А господин Черчиль был известным русофобом.
 
            - Ну, хорошо. И всё же чем тебя не устраивает западная модель демократии, полностью построенная на законодательной базе, где прописано буквально все. И человек чувствует себя под защитой государства.

            - Никакого противоречия. Верно, исключительно на законах, расписано буквально все. Причем настолько подробно, что, порой, доведено до абсурда. Но никто не смеет даже сопротивляться. Это же закон. А мне бы хотелось, чтобы в моей стране работали еще и законы нравственности. Не зря наш классик говорил: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Ни один поэт в мире не мог написать такое. Мы только и слышим «европейский порядок, американская модель демократии», и только в России есть такое понятие – русская душа. В нашем народе очень сильно творческое начало, нам мало одних полицейских законов, нам еще надо, чтобы нас уважали.
 
            - Очень вас уважают ваши олигархи, как я посмотрю. Вас обокрали, а вы молчите. Где же тут хваленый русский дух?
 
            - Давид, ты путаешь понятия. В России человек богатый и человек уважаемый – не одно и то же. Весь мир в шоке. Возможно, ожидали знакомого всем из истории русского бунта. А ничего не последовало. Почему?
 
            - Вот, именно, почему?

            - Если бы у нас отнимали Родину, тогда другое дело, а биться за углеводородные месторождения не наш уровень. Русский мужик за родную речку может голову оторвать, но не за нефтедоллары. Счета в швейцарских банках ему не греют душу. Глухари на токовище, предрассветный туман над водой, колокольный звон на Пасху – вот наши жизненные приоритеты. Забыл, Давид, забыл ты Россию. Перестал чувствовать. А ты перечитай историю Пугачевского бунта.  И обрати внимание на фамилии губернаторов, высокопоставленных военных начальников: большинство екатерининских фаворитов были иноземцы. Я не имею в виду тех, с кем она делила свою постель. Екатерина Великая окружила себя благонадежными людьми, чтобы удержать власть. Они то и взялись выкручивать руки вольному русскому казачеству, вот ведь причины бунта. Затем уже примкнули крестьяне и представители других народов, населяющих Российскую империю. Законы вводились на западный манер, которые ограничивали свободу. Екатерина была так напугана масштабным неповиновением, что отступила. Ей хватило ума понять: что немцу хорошо, то русскому смерть.  В кои-то веки Россия может самостоятельно вырабатывать подходящую под наш менталитет модель управления. Давид, позвольте нам самим решать, как  жизнь в стране обустроить.
            
            - Ну, где уж нам. Умом Россию не понять.
          
            - Не обижайся, но слишком много советчиков. Вы всегда рассуждаете о какой-то эфемерной свободе, но когда речь заходит о вашем кошельке, всё благодушие испаряется.
 
            Приближался юбилейный вечер, но снять трогательные кадры воссоединения двух друзей так и не получилось. Кирилл, вспомнил свою дружбу с Мишкой Фриманом. Их истории были чем-то схожи. Только, пожалуй, причины разрыва лежали не столько в области идеологии, сколько в финансовой сфере. Майкл откровенно пользовался тем, что знал ситуацию в России глубже своих американских коллег журналистов и довольно ловко торговал этим.  Давид Иосифович, любил друга, и, видимо, за Россию переживал искренне, только огромный временной промежуток разделил этих людей такой непреодолимой пропастью, что никак не удавалось найти точки соприкосновения. Лапшин тоже заметно страдал от разрыва. Два старика понимали – исправить что-либо уже не удастся. Кирилл сочувствовал, но в работе от этого пользы не было. Фильм разваливался. Пришлось многое вырезать и спасаться комментариями за кадром, что противоречило первоначальному замыслу. Юбиляр, в конце концов, смягчил градус дискуссии, но старый друг остался вечным оппонентом, и это сильно омрачило предзакатные годы.
 
            Они казались Лавренёву последними жертвами противостояния двух политических систем. Нынешнее поколение не придает такого огромного значения идеологической начинке, преимущество за банковскими счетами. Дмитрий Сергеевич понимает, какое это опасное заблуждение. Для него любовь к России не пустой звук. Велика мощь державы выдержавшей невероятные по жестокости испытания, каждый россиянин чувствует её своей кожей с рождения, это придает уверенности и вселяет надежду на будущее. «Однако хочется, чтобы  от углеводородов и других богатств из закромов Родины все же перепадала справедливая толика  русскому народу. Если говорить о равноправии, - подумал Кирилл, а глядя на стариков подвёл черту - Что это было? А была жизнь. У каждого из них – своя».


Рецензии