Повесть Живая нить Глава 1

                -  1  -


– Да, пошто ты, так, Корпеюшка?!... Ведь, девка-то
справная! Не один Митрий на нее засматривается!
Взять вон, хоть и Петра Кузнецова, да и…
– Это Мигун што-ли?!... Да я к ей его на пушечный выстрел
не подпущу! – Корпей, напористостью своего
безоговорочного тона, обрубил всякую попытку жены
закончить свое высказывание.
– Уж больно ты горяч, батюшка… – Лукерья, покачав,
повязанной синим в белую крапинку платком, головой,
кончиком платка вытерла навернувшиеся вдруг близкие
бабьи слезы.
– Што мокреть-то раньше времени разводишь?! Аль одна
ты за нее радешь?! – Корпей крепко скроенный
пятидесятипятилетний мужик бросил сердитый взгляд
из-под косматых кустистых бровей на, хлюпающую
носом, жену. Широкой сильной ладонью пригладил
пышные волнистые, иссиня черные волосы, коротко
мимолетным взглядом глянул в старое зеркало в
потрескавшейся деревянной оправе, привычным взглядом
оценивая свою окладистую бороду, словно решая на
ходу – не пора ли стричь ее.
 – Рубаху вытаскивай, мать, новую! – глянув на свою,
несколько уже потертую косоворотку, распорядился
Корпей, – да, и самой причупуриться не грех!  Не
кажный день дочь-то сватают!
– А у самой-то Матренки, што ж ты, ирод старый, не
спросишь?! Люб он ей? Али как? – Лукерья, не
смирившаяся с выбором для приемной, но ставшей
родной для нее, дочери жениха, отважилась на
откровенный разговор с мужем. Знала Лукерья к кому
лежит сердечко их Матрены. Видела не раз, как после
гулянок провожал ее до калитки Серега, сын Захара
Баженова. Как заскочив в сени после выпроваживания
парня, стояла девка какое-то время, прислонившись
спиной к входной двери, успокаивая свое
трепыхавшееся сердечко. И только, успокоившись,
отворяла неслышно дверь в саму горенку. Не спавшая
до возвращения с гулянок, да посиделок дочери, все
слышала и видела Лукерья. А чего не видела, так о
том догадывалась, замечая, как прихорашивается
Матренка, собираясь на вечернее гулянье, как
зардеется румянцем в ответ на случайно брошенное в
шутку словцо об ее Сергее. Знает все Лукерья, да
прямо сказать Корпею об этом не
решалась. Не любит ее Корпей указок-то со стороны.
«Потихонечку, будто исподволь, да с издаля надо
зачинать с ним разговор-то», – думала Лукерья, – «А
вот седни-то не получатся.
«Да што им, бабам-то этим, растолкуешь?»
– думал про себя Корпей и, направившись было в
сторону входной двери, отозвался, обернувшись:
– И што это седни на тебя, Лукерья, нашло?! – Из
богатой зажиточной семьи парень сватат! Как за
каменной стеной дочка-то жить станет!
           Сам сызмальства работающий не покладая
рук, Корпей уважал крепкие мужицкие семьи, где
царствовал в семье старый, испокон веку,
установленный порядок. Где каждый занят был своим
делом, каждый имел свои обязанности по хозяйству.
Где все шло, как и подобает, своим чередом: в будни
– работали, не разгибая спин, по воскресеньям шли к
заутренни на литургию, в праздники же – особо
прибранная, пахнущая пирогами хата всегда была
радушна открытой для своих односельчан дверью,
приветлива гостеприимными хозяевами.
           Сам он, родился и вырос в бедной семье.
Отец, вернувшийся с турецкой, с увечьем, полученным
еще на Балканах при форсировании Дуная,
восстанавливался долго и тяжело. С немалым трудом
ему удавалось справляться с нелегкой крестьянской
работой. И только в пору, когда сыновья немного
подросли, жизнь в семье Корпея стала потихоньку
налаживаться.
           Корпей гордился тем, что смог выбраться
из нищеты. Гордился своим крепким, ладным
пятистенком, выстроенным из добротных сухих бревен
кондовой сосны, рубленым в обло с присеком, чтобы
долговечен был дом, да не на одно б поколение
хватило. Строился Корпей с учетом на детей, да
внуков. Да вот, не дал им бог наследников с
Лушенькой. Вот тогда и уговорил Корпей своего
младшего брата Николая, живущего, как и отец,
бедновато, но богатого на дочерей, отдать ему,
Корпею, в приемные дочери одну из семи своих дочек.
Посоветовались тогда Николай с Устиньей, пораскинули
умом и решили: «Ежели не будет супротив сама
Матрена, вторая по старшинству дочь, выбранная
Корпеем изо всех их дочерей, то так тому и быть.
Потому, как Корпей, любящий десятилетнюю Матренку,
как родную за ее ласковость, да умную головушку,
сможет ее растить в достатке, да и замуж ее выдаст в
безбедный дом, дав за нее добротное приданное.
           Корпей вышел на крыльцо, сел на
выскобленную до жёлтого цвета ступеньку, принялся
скручивать цигарку из доморощенного самосада в
обрывок старой газеты, привезенной когда-то из
города, при поездке на ярмарку. Мысли, обуревавшие
его, не давали ему покою. Да и Лукерья,
подлаживающаяся под его крутой нрав множество лет,
будто с цепи сорвалась. Восстала супротив его
решения, непонятно из какой такой надобности. «Ведь
для нее же, Матренки, и стараюсь» – продолжал
оправдывать свое решение Корпей. «Митрий-то, ведь,
это тебе не Петро Кузнецов, упомянутый давеча
Лукерьей. Тот – другое дело. Какой-то уж больно
пронырливый.» – продолжал размышлять Корпей,
затягиваясь крепким самосадом. – «От таких лучше
держаться подале, а Митрий… Отец с матерью крепко на
ногах стоят, и он, видно, что парень с головой. Не
пропадет с ним Матрена.» – Корпей, откашлявшись от
засвербившего в горле крепкого табака, обернулся к
вышедшей на крыльцо жене. Та опустилась рядышком на
теплую, нагретую солнцем, ступеньку.
 – Слышь, Корпеюшка, што сказать-то тебе все хочу,
да ты все рубишь с плеча. Послухай хоть раз, што
тебе знать-то надобно. Ведь девка-то другого любит!
Што же ты все тока о зажиточности разговор-то свой
заводишь. Ну, намаялся сам с малолетства, так
теперича богатство жениха тебе на все остальное
глаза застит? А девке-то с нелюбимым потом весь век
мыкать! Да и Сергей-то ведь не худой парень! И Захар
Баженов справный хозяин! Сам знашь – тоже ж, не
бедствуют! Што ж, мы супротив воли-то ее насильно за
нелюбимого отдавать станем? Так ведь и жизнь
опостылет девке-то.
Корпей, затянувшись глубоко самосадом, молча слушая
жену, смотрел прищурив глаза, вдаль. 
– Ах, ты! – всплеснула Лукерья руками. – У меня же
там пирог в загнетке стоит. Не ровен час, пригорит!
И с живостью поднявшись и махнув на мужа рукой,
проворно скрылась в проеме двери. Бросив под ноги
докуренную самокрутку и придавив ее носком сапога,
Корпей принялся закручивать следующую цигарку. Не
переносил Корпей никакого давления со стороны. Не
терпел, когда кто-то заставлял его менять принятое
им самим решение.
 – «Баженовы? – што ж…», – размышлял сидящий на
ступеньке своего дома и глядящий на, заходящее на
горизонте, солнце Корпей. – «Ничего плохого не скажу
о них…», – и вспомнил вдруг о брате Захара –
Константине Баженове, крепком хозяйственном мужике,
славящемся на всю округу сметливым умом,
бережливостью, да толковым подходом к любому делу.
Вспомнил об истории сватовства своей матери,
рассказанной ею когда-то давно. Как охаживали ее два
добрых молодца в ее молодую пору. Да вот предпочла
она отца Корпея. А другим был Константин. Видный и
лицом, и статью, да ведь сердцу-то не прикажешь… И
не донимал ее потом отвергнутый жених. Из гордости
словно отрезал раз и навсегда. Не замечал ее ни на
гулянках совместных, ни посередь буден. Будто и не
было ее вовсе ни в деревне их, ни на всем белом
свете. Взял в жены, заглядывающуюся на него,
румяную, да чернобровую соседскую дивчинку. Взял, да
и зажил с ней душа в душу. А когда в лета вошел, да
возмужал – так бабы не только со своей деревни, а и
с окрестных деревень все на него стали
заглядываться. И не мог не видеть подрастающий
Корпей, умный да сметливый, незаметного для других,
словно исподволь, но глубокого внимания его матери
к, выделявшемуся всем из односельчан, Константину.
Не раз ловил ее быстрый неравнодушный взгляд. И
поворачивалось что-то в душе Корпея. И раздваивался
он на две половинки в эти минуты. Понимал Корпей
свою мать. Но какое-то свербящее за отца чувство не
давало Корпею покоя. И был Константин моложе его
отца на целых двенадцать лет, и был во всем более
удачлив. И с войны
Константин вернулся с легким ранением. И потом,
когда из-за увечья отец Корпея долгое время никак не
мог подняться, семье его тяжко приходилось, пока не
подросли, да не стали помогать сыновья. А
Константин, вернувшись с войны и начав поднимать
свое хозяйство, ходко пошел в гору.
            И вспомнив свое ревностное чувство по
молодости своей, усмехнулся Корпей. Затянулся
крепкой цигаркой. Посмотрел задумчиво на заходящее
солнце. Вспомнил, как хотелось ему, хотя бы и задним
числом, но взять, все же, реванш у Константина. И
строя со временем пятистенок свой, и налаживая свое
хозяйство, будто соревновался он с ним в
расторопности, да смекалке. Ни за что бы, не пошел
просить его о какой-либо услуге, как не обращался
никогда к нему, даже в самое тяжелое для себя время,
отец Корпея.
            Задумавшись, Корпей забыл о цигарке.
Догоревший окурок больно обжег пальцы. Большая кучка
пепла упала на штанину холщовых портков. Корпей 
отбросил окурок в сторону, смахнул пепел со штанины.
Еще раз усмехнулся превратностям судьбы. Второй раз
жизнь перекрещивает их дорожки: вначале Константина
с его матерью, а теперь вот племянника Константина с
их Матренкой. Мысли Корпея перенеслись на семейство
Захара. «Серьезный мужик, толковый этот Захар.» –
размышлял Корпей. – «Да и про Сергея худого-то ниче
не скажу. Да, тока и Макара опять же обижать не
хотелось бы. Ведь согласие свое, слово ему уже дал,
што отдам свою дочь за его Митьку. С малых лет ведь
с Макаркой мы вместе. Не «разлей вода» всю жизню
были. Вместе в Сакмарке на спор: кто кого
переныряет, в воде до посинения бултыхались. Вместе
по чужим огородам за яблоками лазали. А когда
подросли, так вместе на гулянки начали бегать,
парней из чужих деревень от своих девок вместе
шугать ходили. А уж скока пережито вместе, когда
вшей в окопах в японскую-то ишо кормили – то это и
вовсе ужо отдельный разговор. Одно тока
кровопролитное пятнадцатиденное сражение у Мукдена,
да отступление опосля него всей нашенской третей
армии по Мандаринской дороге с ранитыми в обозах, да
под обстрелами япошек чево стоит! Ежели бы Вторая-то
армия возле станции Усытхай нас не поддержала, то не
выбраться бы нам из тово окружения-то! Как пить дать
– не выбраться бы! Вот и получатся по судьбе-то: што
и не родня мы с Макаркой-то вовсе, а ближее родни-то
выходит! Да и Митька-то, как свой, будто бы, как сын
мне.»  – размышляя о своем решении, пришел к
заключению Корпей, – «А девка-то привыкнет!
Слюбится. Сладится у них со временем. Надо щас в
светелку-то к ней заглянуть, да велеть ей тоже
принарядиться. Лукерья-то уж возле печи суетится, к
застолью готовится», – и, встав со ступенек, Корпей
отправился в комнату к дочери. Повернувшаяся на звук
его шагов, Лукерья произнесла недовольным тоном:
– Коды сказывали, ждать-то? Скоро уж скотину с лугов
пригонят. Доить ведь ее надобно. Не до гостев будет.
– Ниче, старшую щас пошлем за Буренкой-то.
Сестра-то еще не ушла, поди от Матрены ишо? – строго
глянув на отвернувшуюся от него Лукерью, повысил
голос: Надюха-то еще не ушла?! Спрашиваю!
– Здеся… – недовольно откликнулась Лукерья.
               
       – Да, постой, егоза! Дырку на штанине
провертишь! – Произнес ласково с деланной строгостью
старший из братьев, сидевших на бревнах,
приготовленных для нового сруба будущей избы.
Степан, снял с колен крутившуюся дочурку. Ее тут
же подхватил один из братьев, пятнадцатилетний Иван,
и, посадив ее на плечи, поскакал с ней по двору,
изображая коня со всадником. Анютка заливалась
безудержным счастливым смехом. Захар Егорыч, глава
семьи, только что вернувшийся со своей мельницы,
куда зашел проведать, как без него управляются
сыновья, вернулся удовлетворенным бесперебойной 
работой ветряка.               
– Завтрева в Топорнино поедешь, – обратился он к
сидящему рядом с ним Сергею, среднему сыну, –
продналог надобно сдать. Остальное приторгуешь 
малость. Прасковья обувку Павлушке просила
приглядеть. Да и девкам гостинчик пригляди. Про
Анютку с Васяткой опять же не забудь – наставлял 
основательный, любящий во всем порядок, Захар.
Сергей, слушая его наставления, с невольной улыбкой
смотрел на, дурачащегося с племянницей, брата.
Захар, посмотрев на сына, отметил про себя: Не седни
– завтра и Сергей объявит о помолвке. У их,
молодых-то это дело быстро решатся».   
– Анка! – окликнула, вышедшая из избы Прасковья, –
где ее лихоманка, опять, носит?! Пора скотину идти
встречать!
– Знамо дело, – где, – пробурчал под нос Захар, – к
подружкам убегла. 
– Васятку, Степан, оставлю подле Вас, да схожу за
коровами да овцами, – сказала, вышедшая из избы, Матрена.
Иван, опустив на землю племянницу, поднял
двухлетнего Васеньку, подбросив и затем поймав его
на лету, закружил смеющегося мальчонку. Анютка тут
же уселась на колени к деду, прильнув головой к его
широкой груди, стала слушать, о чем говорят взрослые.
– Да, вот и я говорю, родственники мы, хоть и
дальние, – говорил Степан, – мне давеча Терентий
Иваныч о своих дедах, да прадедах сказывал. А я и
подумал, што мы из одной семьи-то, видать, вышли.
– Да столько уж тут кровей-то понамешано, што уж и
не родственники ужо, пожалуй. Но вышли-то из одной,
канешно, семьи, – Захар, затягиваясь самокруткой с
крепкой махоркой, выпустил изо рта клуб дыма. Ваня,
спустив с рук племянника, подсел к отцу с братьями.
Васенька тут же стал карабкаться к отцу на руки. И
Степан, подняв сынишку, посадил его к себе на колени.
– А давно наш род-то здесь проживат? Што-то я давеча
у Терентия Иваныча спросить-то забыл, – обратился к
отцу со своим вопросом Степан. – Здесь, за
Уралом-то, ишо Ермак хаживал, толкуют.
– Да, на земле-то энтой окромя мордвы, тептярей, да
чувашей, которы мирно промеж себя жили, еще ведь и
потомки рода Сибирского ханства проживали, што от
Золотой орды кода-то отделились. Ну и кода к власти
в Сибири Кучум пришел, то с того времени и набеги на
русские земли опять возобновились. Ивану Грозному-то
тоды не до них было, от ливонцев он тоды отбивался.
Ну вот купцы Строгановы–то и призвали казачье войско
Ермака для охраны своих земель. Ну, а уж опосля
того, как московского посла убили при набегах-то
энтих, то Иван Грозный сразу же после того, как с
ливонцами разобрался и обратил свой взор на земли
тутошные, порешил раз и навсегда разграбление земли
русской остановить. А опосля взятия Казани-то и
разрешил кое-где и русичам поселиться.
– А кода земля то русская здесь стала? -  спросил
вновь Степан.               
– Ну а мы-то, бать, как сюда попали? -  встрял в
разговор непоседливый Иван.
– Здесь наш общий род проживат, почти што, с
середины позапрошлого веку. Где-то в том веку-то
годах в семидесятых, эдак, селиться русским-то во
всю ужо здесь позволили. И самого наипервейшего
Баженова, какого еще помнит наш род прозывали
Димитрием, имевшим в женах Василису Васильну. И жили
Димитрий с Василисой на земле Замоскворечной. Сына
имели. Опять – же, Иваном звавшимся. И слыли они
потомками дворян, имевших и герб свой дворянский и
званья. А опосля-то разорился наш род, остались
одне, тока, воспоминанья. Да-а…  А ужо опосля-то,
коды стали наделы-то земельные тутошние в залог
давать, тоды и решили в ентих самых землях
благодатных, богатых и рыбой в реках, и урожаем на
разделанных полях, да и медом диким в лесах
поселиться и наши с вами родичи.
– А как деревня то зачиналась, бать? – подхватился
опять непоседливый Иван.
– Да, эдак вот и зачиналась. Получили, стало быть,
надел-то. В ту пору много земель-то свободных было.
А места-то тут и впрямь были благодатные: бортные
угодья имелись, бобровые гоны – опять же. А уж
рыбы-то в озерах, да реках!.. Вот и придумали
договора-то составлять с условием выплаты оброка не
деньгами, а медом, да куницами. А ежели деньгами, то
наперед: за два-три года сразу плату-то брали. Ну,
это уж, коды указ от царя вышел, што край сей в
Российску Амперию входит. А стало быть, и земли
тутошные – все подчистую – государевы с той поры
числились, аль казенны – по другому-то. И стали те
казенны земли раздавать в оброчное пользованье.
Никто не ограничивал: скоко хошь землицы-то, – столь
и бери. Тока оброк вовремя плати в казну государеву.
Много земель тогда повдоль рек больших, завроде
Белой нашенской, аль Кармасана распределено было. Но
и в глубинке люди селились. Здесь речка наша
Сакмарка в ту пору ишо полная была. Рыбы немало в
ней водилось. Это опосля ужо она мелеть-то зачала.
Коды мельницу-то свою задумал ставить – поначалу на
речке энтой ставить было собрался. А уж опосля меня
батя-то мой, царствие ему небесное, отговорил.
«Зарастат, говорит, речка-то наша, Захар. Ставь
лучше ветряк. Так оно понадежнее буде.»
– Ну, а деревню-то как построили? – спросил,
молчавший до сих пор, Сергей.
– Да вот эдак и построили. Выбрали, значится,
место-то поприглядне. Речка рядом обратно же. Вот и
решили корчевать пни, от деревьев-то, срубленных для
домов-то своих. Поставили несколько хат поначалу.
– А почему деревню так назвали? – проявил опять
любознательность Иван.
– А вот рубят как-то мужики очередную хату, помогают
друг дружке. А один из них и спрашиват: а деревню-то
свою как звать станем? А другой-то вытер со лба пот
рукавом холщовой рубахи, подошел к пеньку, на
котором вода в туеске студеная стояла. Напился
ключевой водицы, повернулся к лесу поглядеть на
красоту-то божью и обмер! 
– Гляньте, – грит, – братцы, кто к нам пожаловал!
Обернулись мужики в ту сторону, куда им указывали и
видят: стоит медведь двухметровово росту. Сам
Топтыгин в гости на нашу делянку заглянул.
– Вот и назовем свою деревню Медведерово – произнес
старшой из их.   
– А, вот самое старое воспоминанье о роде нашенском
упомянуто, аж в начале позапрошлого веку. В веку-то
осьмнадцатом ишо, – затянувшись самосадом, продолжал
Захар. – И звали этого нашего с Вами
пра-пра-прадеда, Иваном. И проживал тот самый Иван в
Калужской губернии. А сына Иван Василием опять же
окрестил. И имел его сын большие способности к
рисованью. Взяли его с собой другие мастера,
обученные энтому самому ремеслу, разрисовывать
дворец важного, да известного на всю амперию
вельможи. Приняли они его в свою артель, да и
учиться заставили. А коды уж он академию ихнюю
одолел, да медаль из золота из рук, почитай, самого
знаменитого мастера по ихним делам-то получил, тоды
и дворец в Петербурге самому аж царю по его
рисункам-то построили. И кремль даже, бают люди,
собрались было по его художеству-то ремонтировать,
да средств, видать, маловато было в казне-то в ту
пору. А уж домов-то понастроили по его, опять же,
придумкам – и не счесть! 
– Да, средства-то, люди толкуют, вроде и не причем
тоды были. Сама государыня-то, бают, больно
спужалась за место-то свое державное. – Терентий,
подошедший с пару минут назад, включился в общий
разговор. Обернувшиеся на голос, Захар с сыновьями
поприветствовали родственника.
– Робятам вот толкую, што все Баженовы из одного
роду племени, вроде как вышли, – отозвался Захар.
– Истину баешь, Захар. Да тока род-то наш, он,
почитай што, от времен Ивана Грозного ишо путь-то
свой держит. А мастер-то тот, про которого ты щас
речь держал, – лишь отросточек от основного
знатного, да древнего роду будет.
 – Да откуда же, ты-то все это знаешь, дядя
Терентий? – воскликнул Иван.
 – Так ведь, помимо службы-то в церкви священник-то
наш ишо много чего рассказыват. Грамоте он, видать,
сильно обученный. Да и в гостях у него ишо монах
какой-то был намедни. Так они с ним стоко
антересного-то толковали, што я и заслушался. И про
дела свои старостины совсем забыл.
 – А чем же род-то энтот тако уж особливо знатен? –
заинтересовался Степан.
 – Род энтот идет ишо от бояр московских, которы по
происхожденью-то и самому, слышал, царю не уступали,
да попавших опосля в опалу государя, которым и
изгнаны были на многие лета и лишениям всякого рода
подвержены. И было в том роду-то, как люди бают, две
ветви. Одна ветвь идет от старшого брата, да от бояр
тех знатных. А вторая-то помене знатна, те – от
младшого брата, дворянами те уже, вроде как, слыли.
Званья дворян-то в те времена за особы заслуги, да
отличия в воинской службе давали. А уж опосля-то,
коды царь-то сменился, то младший брат, который во
дворяне, смог выбиться, и помог старшому-то брату из
глухомани в саму аж Первопристольную перебраться. А
брат старшой в тьму-таракани в церквушке службу
справлял. Священником, значится, был. Перебрался он
с семьей на ново место, да там его робятенок-то
малой, когда подрос, то ужо и обнаружил в себе тягу
енту к рисованью особую.
– А я, Терентий Иваныч, што-то никак в толк не
возьму, – обратился опять к пришедшему Степан, –
какая связь то промеж них была? Какое отношенье
ремонт кремля к страхам-то государыни имел?
– Да, опять-таки, она отмену-то энту ремонта вроде
острастки ему учинила. Дружон уж больно Василь
Иваныч с сыном ее, Павлом, стало быть, был. И книжки
всяки ему от дружков своих таскал. А дружки-то
Василь Иваныча в тайном обчестве масонском состояли.
Вот и спужалась Катерина-то наша.  Решила, что
масоны то энти не просто так к сыну-то ее
приблизиться хотят. Вот и зачала она меры-то сразу
примать. Василь Иваныча-то работы сразу лишила
государевой, а тот, кто его в масоны то затягивал,
так тот и вовсе пострадал! – закончив свою речь,
Терентий обернулся к Захару.
– А што за масоны таки? – вклинился было Иван, но
Сергей, сидящий рядом, одернул его за рукав, – За
делом, видать, пришел Терентий Иваныч-то.
– Я чо зашел-то, Захар Егорыч… – обратился Терентий
к свату, – об налогах наших потолковать с тобой
хотел. Опять, люди бают, сменилось там што-то.
Продналог-то, вроде, как с мая месяца деньгами
распорядились заменить? В энтот-то раз примут ишо
зерном? Али ужо деньгами тока брать станут? На
собранье-то я прошлый раз не пошел, приболел
малость.               
– Распорядились, пока што сам хозяин, вроде как,
должон выбирать, как ему боле удобственно платить: в
натуре, аль деньгами. А ужо с новово-то году – тока
деньгами примать будут.
– Ну, пострел! – переключился Захар на младшего
сына, – гонятся за тобой что-ли?
Запыхавшийся, двенадцатилетний Павлушка влетел в
калитку и направился к сидевшему с остальными
мужиками на бревнах Сергею.
– Серега! Большовы Матренку твою сватают! Пропивать
ужо сели девку-то!
– А, ну-ко, постой, Сергей! – остановил окриком,
сорвавшегося с места, сына Захар. Сергей,
бросившийся было бежать, остановился. Обернувшись к
отцу, посмотрел на него нетерпеливым взглядом.
– Окромя скандала, Сергей, щас ничё не получишь. Тут
подумать надобно. Корпей-то, сам знашь, – какой
горячий! Да, и Макар тожа с Митрием спуску-то не
дадут! – Осадив пыл, вспыхнувшего враз, Сергея,
Захар повернулся к младшему сыну.
– Ты, Павлуха, толком все разъясни. Слыхал от
кого-то? Аль сам видал?
– Матренка меня сама словила! Сказыват, што из-за
стола встала, да и к подружке, якобы, побегла. А
сама меня сыскала, да к Сереге нашему послала.
Сказыват, што узелок с вещами в бане спрятала. А
Сергею велела, как стемнет, к гумну ихнему придти.
Бежать хочет Матренка с Сергеем-то нашим!
Сергей развернулся к Терентию и, словно, воспрявши
изнутри, обратился к нему с надеждой в голосе:
– Терентий Иваныч! Поспособствуй по-свойски!
Уговори Василия, штоб обвенчал нас с Матренкой втихую!
– Это што ж, без отцова, да материнского
благословенья, што ли?! – Терентий осуждающе
вскинул светлые, под стать порыжевшей бороде, брови.
Но, наткнувшись на полные мольбы глаза Сергея,
осекся.
 – Может, канешно, и не гоже так…, – крякнув, выдал
свое суждение Захар, – да насильничать над
робятами-то тоже не гоже! Я-то так, сват, своим умом
раскидываю, што ежели бы жила Матренка с родными
отцом, да матерью, то щас, может, и не было бы энтой
самой загвоздки-то. Николай-то помягчее Корпея,
пожалуй, будет. Не так горяч, да крут! Канешно же,
ничо не скажу: и кормили Корпей с Лукерьей ее, и
одежку справну справляли. Да, ведь, опять же,
супротив воли-то идтить не дело! Ведь грех большой
насильничать-то.
 – Да, испокон веку, так на Руси заведено. А то нас
больно батька с матерью слухали. Как решат старшие,
так и живут опосля дети-то, – не сдавался Терентий. 
– Да, может, Николай-то с Устиньей и не стали б ее
неволить-то?! – подал свой голос Степан.
– Може, бы и не стали, – отозвался Терентий, – да
тока Корпеева она щас дочка-то щитатся.             
– Поспособствуй, сват! – обратился к нему и Захар, –
не вишь, рази, лица на парне нет? Да и Матренка –
отчаянна девка. Не мытьем, так катаньем, а свое 
возьмут. Опосля-то жалеть бы не пришлося!
– Лады, мужики! Пойду с батюшкой разговор держать. –
Терентий встал с бревен, спустив с рук внука.
Васятка тут же побежал к появившейся на крыльце
кошке, которая завидев парнишку, гонявшегося за ней
всюду и тискавшего ее, ежели удавалось поймать,
метнулась от него в сторону. Согнала с,
огораживавшего загончик с курами, невысокого плетня,
закудахтавшую вмиг пеструшку.               
– Останься, повечерям, а опосля уж и пойдешь, –
предложил Захар.
– Нет, мужики, пойду уговаривать священника, дело-то
непростое. Не любит он неправедных делов-то, -
произнес Терентий и, качнув укоризненно головой,
поковылял своей косолапой походкой в сторону,
стоявшей на горе, деревянной церквушке, где работал
церковным старостой.
– И чево упиратся? – произнес Степан, глядя на
удалявшуюся спину тестя, – И с попом дружбу водит. И
венчавшихся в церковну книгу сам записыват.
– Да, грех на душу брать не хотел, – отозвался
Захар, будто забыв, что только что убеждал свата в
обратном.
– Да, рази грех!.. – вскинулся было Сергей.
– Угомонись, горяча голова! – обернулся Захар к
пылающему лицом Сергею, – и, увидев вышедшую из хаты
Прасковью, поднялся с бревен и произнес: – мать, вон, вышла
 вечерять нас звать. Пошли в избу, там и потолкуем.
– Не хочу я исти, бать! Не голодный я!
– Но, но! Не хочет он! Щас смеркнется, да к Матренке
побежишь. А там не знамо, как ишо выйдет. Кода ишо про
еду-то вспомяните, – и подтолкнув упирающегося сына, пошел
с ним в дом. Степан, подойдя к, пытающемуся залезть под крыльцо,
Васятке вслед за скрывшейся там от него кошкой, взял его на
руки и отправился в дом, вслед за отцом с братом. Вышедшая
на крыльцо Прасковья, чтобы позвать семью вечерять, и увидев,
направляющихся к крыльцу и без ее приглашения мужиков,
вернулась обратно в дом.
– А ты молодцом, Павлух! – одобрил расторопное участие в
судьбе брата, Иван, похлопав по плечу младшего братишку.
– Спасибо тебе за Серегу. Может статься и мы тебя кода-нить
поддержим. И приобняв его за плечи, направился с ним в хату.

– Што ж ты, родимый, даже к еде-то не притронулся? Аль не
вкусно? – Прасковья перевела взгляд с Сергея на Захара.
– Да не голодный я, чесс слово! – Не можу исти! – и, глянув
в который уже раз с нетерпением в окно, поднялся из-за стола,
- пойду я, Бать! Не можу сидеть туточки! Все одно – кусок в
горло нейдет.
– Куды ж ты собрался-то не емши? – Прасковья, взглянув
вопросительно на сына, вновь, перевела взгляд на мужа.
– Не закудыкивай, мать! Давай ишо добавки подлей. А ты,
давай, с Богом!  Да помни наш уговор-то! Домой веди!
Не вздумай ишо че выдумать! Здеся-то никто не посмет вас
тронуть!
– Это што ж за уговор-то такой у вас обозначился? – Прасковья,
прижав ладонь левой руки к щеке, опустилась на скамью.
– Да, вот такой уговор, мать, што севодня тебе приведут ишо
одну Матрену в дочки. И буде у нас теперича Матрена больша,
да Матрена маленька. Сергей, не дожидаясь ответа матери,
выскользнул из дома. Сидящая рядом с мужем, Матрена
вскинула глаза на свекра. 
– Неужли сватов заслали к Матренке-то?
– Митрий Большов сватат! Ниче! Отвоюем девку-то! Да и
в подругах вы с ней. Вместе теперича веселей станет.
– Ох, скандал буде, Захар! – Прасковья, поджав губы, покачала
головой.
– Ниче, мать! Где наша не пропадат! Бог, бают, не выдаст –
свинья не съест! А вы, – Захар обвел семейство взглядом, –
ежели че – ниче не видали, мол! 

             Не успели Матрена с Прасковьей убрать со стола,
как отворилась дверь и на пороге хаты появились
запыхавшиеся, взбудораженные беглецы. Отчаянная
решимость лица Матренки, враз, сменилась смущением,
как только встретилась она взглядом с Захаром. Густо
покраснев, перевела виноватые глаза на Прасковью, глядящую
на нее с удивлением и жалостью.
– Ну, чево у порога-то топчетесь? Проходите в дом! Теперича
то и твой дом, Матрена! – распорядился Захар.
– Садитесь за стол, робята! Щас покормлю Вас. Щи–то на плите
стоят. Не остыли ишо! - засуетилась Прасковья.
Сергей с Матренкой переглянулись.
– Да садитесь же скоре! Покаместь ишо не хватились Вас! –
обратился  к брату Степан, а я пойду на крылечко покурю.
Заодно и покараулю.
– И я с тобой! – подхватился Иван. Братья поднялись. Вслед
за ними на крыльцо отправился и Павлушка.
– Ежели, че – на полати полезайте! – распорядился еще раз Захар.
– А ты, мать, мотри, не проговорись! – и, повернувшись к двери,
вышел из хаты. 



Продолжение следует…






















               


Рецензии
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.