Встречи на Эльбе

На бесконечных дорогах нашей жизни бывают развилки, перекрёстки и тупики. А ещё встречаются на этих дорогах особые места — места встреч. На картах они имеют совершенно невинные названия, вроде Жмеринки или Станислава. Но там, в этих перекрестьях широт и меридианов, нас ждут встречи — с прошлым и будущим, с забытым и непознанным. Там можно что-то вспомнить, что-то узнать, что-то понять — о мире и о себе самом. Дрезден на Эльбе — одно из таких мест.

            ГЕЙ, СЛАВЯНЕ!

Мы – часть разноликой славянской семьи. Никогда раньше я не задумывался о своей принадлежности к этой пестрой общности. При СССР нас воспитывали «советскими людьми»; распад Союза как-то болезненно поставил вопрос о национальном самоопределении, «братские народы» начали ожесточенно отпихиваться локтями... Когда же я воцерковился, то стал больше заботиться общечеловеческим братством во Христе, чем локальным национальным единством.

Но ведь иногда мы просто не знаем о некоторых вещах. Наша картина мира всегда неполна, мы создаем ее, руководствуясь нашими текущими знаниями, соображениями уюта, политической конъюнктурой, авторитетным мнением... Так случилось и со мной – до поры до времени принадлежность к славянству не имела для меня ровно никакого значения.

В Дрездене я вдруг оказался в окружении людей, которые говорили на незнакомых, но таких нечужих языках. Сербы, хорваты, черногорцы, боснийцы, албанцы, македонцы, болгары  – в их речи я то и дело слышал слова из украинского и русского. Многие слова, которых нет в нашем языке, звучали по-нашему; говори они чуть помедленнее, я бы разобрал больше. Казалось, что слышишь язык, который знал когда-то давно, да призабыл.

Язык - вот что по-настоящему сблизило меня с этими шумными и веселыми людьми. Не обитание в восточном углу Европы, не воспоминания о совместном «советском социалистическом» или еще более древнем прошлом, а язык. Дома я попытался разобраться, как же на Балканах формировались славянские народы и их языки… Впечатление такое, что балканские славяне – «разбегающаяся вселенная»; народ, вера и культура бесконечно дробились и обосабливались. Возможно, этот процесс когда-нибудь и сделает эти народы чужаками, но пока они – славяне вне всяких сомнений. Стоя среди них, я ощущал себя ветвью древнего и могучего дерева – славянства, корни которого уходят и в почву Дрездена, ведь до начала XI века эту территорию заселяли славянские племена.

           НАШИ

В Европе принято улыбаться встречным и не носить на лице слишком заметных негативных эмоций. Еще европейцы чувствительны к шуму: в общественных местах они беседуют тихо, в транспорте никогда не говорят по телефону, а источники техногенного шума – железные дороги, шоссе и аэропорты – огораживают от ранимого слуха граждан живыми изгородями, пластиковыми щитами и хитроумными приспособлениями.

Наших в Дрездене оказалось великое множество. Узнать их легко: они громко говорят и, как правило, оскорбительно-критичны к окружающим; обычно это туристы… Да почему же «они»? – Будь я с компанией, я бы тоже во всеуслышание изощрялся в сарказме по поводу «местных». Но я был один; мне так удалось слиться с европейской толпой, что двое ребят из Ровно спросили у меня дорогу на ломаном английском. Я ответил им тем же. Пообщался с соотечественниками…

         СКОРБЯЩАЯ РОДИНА

В Германии трамваи ходят по расписанию. Там вообще все по расписанию и по правилам; иной раз кажется: замри – и услышишь, как четко и слаженно работают тонкие детали огромного часового механизма этой страны.

О том, сколько времени осталось до следующего трамвая, сообщает электронное табло. Мне надо было ожидать минут десять (немец бы сказал: «10 минут», потому что 10 – это 10, а не где-то между 9 и 11). Я решил осмотреть расположенную рядом с остановкой лютеранскую церковь Радебойль-Ост (Радебойль – предместье Дрездена). Каждые полчаса отрывистые удары ее колокола возвещают время; бронзовый голос толчками наполняет пространство над дремлющими холмами.

К церкви примыкает маленький скверик. Пять ступеней ведут в укромное, усыпанное листвой пространство. Ветви аккуратно подстриженных деревьев тесно сплелись над головой; черные стволы, словно колонны, растущие прямо из сочной травы, подпирают желто-багряный свод. Короткая дорожка пролегла к небольшому памятнику.

Вертикальная плита с именами; над ней – бронзовая фигура: еще совсем молодая женщина, на руках ее – малыш лет двух; еще один, чуть постарше, прижался к бедру матери, серьезно, без улыбки смотрит перед собой.

Черты лица, фигура женщины – все говорит о молодости; но вопреки этой очевидной молодости, вопреки бронзовой прозелени материла, волосы женщины воспринимаются только как седые.

Это – «Скорбящая родина», монумент в память жителей Радебойля, павших на полях сражений Первой Мировой. Кажется, что Родина скорбит не только о трагедии прошлого, но и о трагедии будущего - об участи этих двух малышей, которых ждет еще одна война…
Такие монументы я видел и в других странах Европы, чьи сыновья стали жертвами первого глобального конфликта. Но я не видел их у нас – назвав Первую Мировую войной «империалистической», мы как бы отреклись от своих дедов и прадедов, который вовсе не были «империалистами», но честно выполнили простой и страшный долг солдата.

Впрочем, такой памятник я видел однажды на Буковине. На крутом взгорке – уходящая в небо стела; вокруг - каменные кресты. Они так тесно покрывают небольшое пространство вокруг стелы, что кажется, будто солдаты, стоя встретившие свою смерть, и в смерти стоят на позициях... Это захоронение солдат австро-венгерской армии. Мой спутник, из местных жителей, снял шапку и тихо сказал: «Тут такое было, старики рассказывали… Крови в оврагах - по колено...»

Мой прадед, Царствие ему небесное, не воевал в Великую Отечественную – он был инвалидом «империалистической войны». Возможно, среди его односельчан были те, чей прах смешался с останками тех, по ком скорбит бронзовая Родина в Радейбойле или тех, над кем возносится стела на Буковине. А наша Родина... нет, а мы – скорбим ли мы по своим дедам или для нас идеологический ярлык все еще дороже памяти?

           ГОРОД ОДНОГО КОРОЛЯ

…Наконец я в трамвае, везущем меня на встречу с Дрезденом. Трамвай едет вдоль Эльбы; меж домов иногда вспыхивают на солнце ее широкие излучины, показывается панораму Старого города, расположенного на левом берегу. Там, где трамвайная линия взбирается на старинный мост через Эльбу, стоит позолоченная статуя всадника на вздыбленном коне. Это король Саксонии Август Сильный, покидающий Дрезден по пути в Варшаву – столицу Польши, королем которой Август успел побывать дважды. Будучи королем двух держав при жизни, Август остался им и после смерти: его тело похоронено в Варшаве, а сердце – в Дрездене.

Саксонией и Дрезденом свыше 800 лет правила династия Веттинов, но имя это не на слуху. Тем не менее, дом Веттинов дал начало многим династиям Европы. Сегодня представители этих династий восседают на престолах Великобритании (под именем Виндзоров) и Бельгии.

За 800 лет на престоле Саксонии сменилось много Веттинов, однако Дрезден можно по праву назвать городом одного короля. Именно Август Сильный на рубеже 17 и 18 веков создал тот Дрезден, который по сей день вдохновляет поэтов и художников и влечет туристов. Этот тем более примечательно, что Август стал королем, в общем-то, случайно.

По законам престолонаследия трон перешел к старшему брату Августа. Однако уже через год король умер от ветрянки, заразившись ею от своей фаворитки Магдалены. Король решил, что монарший поцелуй обладает целебной силой, и пытался излечить Магдалену… Так Август оказался на троне Саксонии.

Август превратил Дрезден в центр развития искусства, науки и технологии. Его законы определили, как должен выглядеть город, - и эти законы сегодня воплощены в едва ли не всех основных достопримечательностях. Дворцы, музеи и коллекции Дрездена – дело рук Августа либо его сына, который завершил начинания отца.

Всемирно известная Дрезденская картинная галерея, как и дворец Цвингер, который ее вмещает, – тоже наследие Августа. Король прилагал большие усилия к тому, чтобы его коллекцию пополнялась шедеврами; говорят, что некоторые работы Рембрандта король едва ли не лично украл в Варшаве, в бытность свою королем Польши. Если бы Август оставил после себя потомкам только эту коллекцию – он уже обессмертил бы свое имя.

В любой коллекции есть жемчужины, о которых знают все. Например, если в Лувре посетители рысью спешат к Моне Лизе, то в Дрезденской галерее – к Мадонне Рафаэля. Эти образы растиражированы бесконечно; циник и сноб во мне всегда ворчали, что, пожалуй, и нет в них ничего «этакого». Так было, пока я сам не оказался лицом к лицу с Моной Лизой… А вот что сказочник Андерсен сказал о Мадонне: «Такого неземного, невинного детского лица нет ни у одной женщины, и вместе с тем лицо Мадонны как будто срисовано с натуры. В каждом невинном девичьем лице можно отыскать сходство с нею, но она является тем идеалом, к которому все остальные только стремятся. Вглядываясь в ее взор, не возгораешься к ней пламенной любовью, но проникаешься желанием преклонить перед ней колени. Теперь мне стало понятно, каким образом могут католики падать ниц перед картинами. Они преклоняются не перед красками и холстом, а перед воплотившимся в них духом божества».

Некоторые дела Августа имели неожиданные последствия. Желая стать королем Польши, он принял католичество. Как говорится, политическая целесообразность. Поэтому на огромной мозаике «Шествие королей», которая украшает стену королевского дворца, конь Августа топчет копытом розу – символ Мартина Лютера. Первым «бонусом» религиозного прагматизма короля стало возведение в Дрездене костела Хофкирхе (теперь собор Святой Троицы). Костел так хорош, что целый день можно простоять рядом, любуясь им и поражаясь - как такое огромное сооружение может быть таким невесомым…

Дрезденцы-лютеране, которым король-католик гарантировал свободу вероисповедания, тем не менее, не смогли довольствоваться только этой свободой. Им хотелось, чтобы храм их веры был не хуже и, во всяком случае, не ниже католического храма. Горожане стали собирать деньги – и на пожертвования была выстроена церковь Пресвятой девы (Фрауэнкирхе), которая сразу же стала символом города. История этого храма заслуживает особого внимания.

        КАК ФЕНИКС ИЗ ПЕПЛА

Фрауэнкирхе только издали кажется ослепительно-белой. Походишь ближе – и видишь, что стены и купол напоминают шахматную доску – белые блоки перемежаются темно-серыми и черными. Кто читал роман «Бойня номер пять» Курта Воннегута, догадается, как это могло случиться. Это страшная история, как и всякая история о всякой войне.

В годы Второй Мировой в Дрездене не было военной промышленности; поэтому он не представлял интереса для авиации союзников. В город со всей Германии стекались беженцы – женщины, дети и старики. Но в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года ВВС Британии подвергли город массированной бомбардировке зажигательными бомбами. Бомбили центр Дрездена, где была сконцентрирована вся архитектурно-историческая сокровищница города и размещалось большинство его жителей. Для старинных городов Европы характерна очень плотная застройка; когда пылающие здания начали рушиться, жителям некуда было бежать. Кто не погиб под бомбами и камнями, сгорел заживо или задохнулся. Речь идет о десятках, если не о сотнях тысяч людей…

Утром 15 февраля 1945 года почерневший купол Фрауэнкирхе все еще поднимался из огня и дыма. Наконец, раскалившиеся докрасна колонны, на которых покоился купол, взорвались, и храм рухнул...

После войны горожане воспротивились планам правительства ГДР расчистить руины церкви; они превратились в монумент жертвам войны (как и развалины собора в Ковентри, разрушенного Люфтваффе 14 ноября 1940 года). Все обломки Фрауэнкирхе были собраны и каталогизированы, с точным указанием места, где они найдены и в каком положении.

Восстановление Фрауэнкирхе началось со сбора пожертвований по всему миру в 1985 году, когда была закончена реконструкция других жемчужин культурного наследия города – Цвингера, оперы, Хофкирхе и королевского дворца, которые также пострадали при бомбежках. По сохранившимся планам строительства, картинам, фотографиям и воспоминаниям очевидцев, с помощью компьютерных моделей был воссоздан облик храма, а также установлено, в каком месте кладки мог находиться тот или иной обломок. Так на белых стенах Фрауэнкирхе появились черные от патины и копоти «клетки»... В 2005 году, после 10 лет кропотливой работы, храм был открыт и освящен.

       IN VINO VERITAS

Есть такие виды искусства и технологии, владение которыми много говорит о той или иной стране. Например, только семь стран в мире производят самолеты. Иной раз обычное дело, но в необычных условиях, также способно поразить воображение. Например, вино; в Грузии, Болгарии, Молдове или Хорватии его разливает каждое подворье. Но Дрезден, расположенный чуть севернее Монреаля и Ванкувера, не кажется подходящим местом для виноделия. Однако вино здесь производят сотни лет. То, как это происходит, наводит на мысль о сакральности виноделия как технологии. Кстати говоря, в XIX веке винные сорта винограда выращивали и на холмах Киева; для этого специально арендовали южные склоны многочисленных киевских горок.

Вдоль Эльбы в окрестностях Дрездена протянулись гряды невысоких холмов. В древности франки разбили на этих холмах террасы и засадили их виноградом. Эти террасы – не просто уступы; вертикальная часть террас выложена камнем. Нагреваясь днем на солнце, камень ночью отдает тепло гроздьям винограда, позволяя им достичь нужной спелости. Ветер с медленно стынущей реки насыщает воздух теплой влагой до поздней осени. Так виноград успевает вызреть в местах, где ему – без уникальных природных условий и человеческой смекалки – и расти не положено.

Грунт местами очень податлив; корни растений достигают 15-метровой глубины. Когда идет дождь, вода легко проникает в почву и растворяет минералы, а корни впитывают этот раствор; именно он придает вину вкус. Но кое-где грунт очень плотен; виноград «ленится», его корни разрастаются во все стороны, только не в глубину, где сокрыты те самые минералы и вещества, окрашивающие вкус вина в различные тона и оттенки. Чтобы заставить виноград «трудиться», растения размещают близко друг к другу, и лозы послушно проникают в плотную глубину, насыщаясь вкусом минералов…

***

Реки часто являются символом нации или страны. Достаточно произнести «Волга», «Днепр», «Миссисипи», «Рейн», чтобы явился некий собирательный образ целого народа. Фольклор полон образов рек как добрых сил, прародителей народа, его покровителей.

Эльба для меня всегда ассоциировалась со встречей союзников в 1945 году. Наверное, мое сознание тяготеет к уюту и стабильности штампов, ленится узнавать новое. Но в этой ассоциации таилась и небольшая доля  предвкушения. Не знаю, может быть, это Эльба своим течением принесла мне столько встреч, а может, само ожидание обострило взгляд и заставило заметить эти встречи. Но теперь у меня есть и моя собственная Эльба, на которой я пережил радость и печаль, и западная граница моего мира отныне пролегает по этой реке. Даст Бог, в моем мире совсем не останется границ, белых пятен и штампов.


Рецензии
Замечательный рассказ.

Попутные мысли.
В Минске, на Каменной Горке, построили новую церковь православную. Снаружи - как игрушка красивая и кажется старинной для таких, как я. А внутри - белые пустые стены, и веет от них казёнщиной. А когда я узнала, что здесь всё "только для православных", я поняла, что церковь - это не то место, где надо искать истину и прочее.

Король Август, это, наверное, тот Авгут, которого так неприглядно изобразил Алексей Толстой в "Петре Первом"?

Я не видела оригиналов этих великих картин.
Рафаэлевскую мадонну, очень хорошую репродукцию, видела у подруги в книге, напечатанной в Дрездене. Даже от репродукции у меня дух захватило. Такая грандиозная картина. Тревога в глазах Мадонны, тревожное состояние атмосферы, и тревога в глазах Младенца.
Общее состояние - ожидание грозы.

А виноград и в Белоруссии растёт, сорт "Изабелла".
На верандах и беседках и крылечках вьётся виноград.

Альжбэта Палачанка   29.03.2013 13:52     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.