Русская идея в ковычках

«Русская  идея».
"Русская  идея", основанная на голой  территориальной  геополитике (читай  того же Ивашова),  на присоединении  к империи пустующей Сибири во времена Ермака, несуществовавшей никогда Великой Монголии с нищим кочующим немногочисленным  населением,   Аляски   без населения во времена Беринга, центрально азиатских    и кавказских территорий в конце позапрошлого  столетия  с населением,   дала экономическую  трещину впервые при Екатерине,  которая не пожелала  тратить гос  средства на убыточную  администрацию,  управляющей  Аляской, и  сдала  её в Аренду США ( ей надо было  сделать это  под любым предлогом, хотя бы в качестве  оплаты США  за помощь  российского флота в борьбе за независимость от Великобритании);
1) была  расширена   позже Романовыми  при передаче Китаю  территорий до реки  Амур;
2) была поддержана советской властью,  сдавшей  Харбин  Китаю;
она в точности  повторяет  развал  Великобритании на независимые,   подконтрольные  ей силовыми  методами  государства,  приносящими  экономический  убыток,  не  стремящейся вложить   средства в  научно-технологическое  развитие  этих  территорий, отвлекающей  активное сельхознаселение от производства убыточной сельхозпродукции, которая  всюду  убыточна,  куда  ступает  нога имперского  солдата.

К  её границам присоединяются временно  лишь территории, которые на  момент  присоединения   содержат  полезные  ископаемые,  извлекаемые  промышленным машинным  способом (Монголия - медь),  либо  производят  сельхоз сырьё,  из которого  производят  вооружение  (Таджикистан хлопок для производства начинок  артиллерийских снарядов, Киргизстан - добыча Урана). Охрана  её границ не является существенной  причиной для присоединения, примером  является  Узбекистан,  Таджикистан, Казахстан,  Туркменистан  самостоятельно  осуществляющих  ныне патрулирование  сухопутных  границ, но  поставляющих  рабочую  силу  и наркотики  на российский   рынок    Граница  с Казахстаном до сих пор не оборудована и оснащена  лишь налого-томоженными  постами на известных  трассах.  Роль  России   в качестве  Западноевропейского буфера  для экономических беженцев центральноазатских  республик   умело  маскируется  под  имперские  амбиции территориальной   империи,  отказавшейся  окончательно  от  присоединения  тюркских   народов, не  являвшихся её национально-культурными  анклавами. Продолжающееся  строительство  горных  гидростанций, которым  отведена  роль  естественных  ограничителей  демографического роста в Таджикистане-Узбекистане в зоне пятибалльных и более  землетрясений приведёт лишь к смыву основного населения,  населяющего  долины горных рек, на которых строятся вышеуказанные гидростанции.

Идеология  русской  империи  не  только не мертва, но и никогда не существовала, что  и доказала рухнувшая так называемая  атеистическая, пустая, не имеющая никакого содержания культура,  основанная на обещании построить  сытое  социально-стадное общество  через  каждые  двадцать лет  (взамен  убитых  диктаторов),  общество,  в котором  отдельный  индивидум  всегда  не  имеет право на существование подобно  беженцам  из  Египта,  которые сорок лет  искали  землю  обетованную  под руководством  Моисея,  а затем  искали  или  расширялись  в  поисках   других  незаселенных территорий  в виде  распашки  новых земель  в Казахстане,  Сибири, приаральских пустынь и голодных ферганских  степей, требующих воды и воды с гор. Территориально-иудейский проект был в основе советского проекта, он не предусматривал  национальной  автономии  для  русской нации,  которую раскидывали  в качестве  самоликвидирующихся  миссионеров в моменты смены  диктаторов на рассеянной территории  от Балтики до Владивостока  на узкой географической  полосе в 45 градусов северной  широты плюс минус в 5 градусов. Народы, присоединённые  к империи, не могли ни экономически, ни культурно  оценить последствия  этого  проекта, так как  по состоянию  одной  столицы  к тому же  союзного государства не возможно дать  оценки  для "русского " проекта,  который  претендовал на  роль  нового казанского  котла, варящей интернациональное  варево,  лишенное  собственности.   

Стоит  Ташкенту  в лице атеиста  Каримова перевести Коран на узбекский язык со смысловыми его  закономерностями как это сделали  протестанты  Германии  с греческо-латинской  Библией, что не является сложным  делом для  Независимой национальной   Академии  Наук в век компьютерного учета стилистических  закономерностей текстов, как Узбекистан  будет  доминировать на тюркских территориях, вовлекая в свою  орбиту Турцию и Малую  Азию. Крах Рассенской  империи, несомненно,  перекроет жд магистраль, служащей паровым отводом незанятого рабочего  "происламского", но такого же атеистического ныне  населения  Центальноазиатских республик, лишенного  в массовом масштабе  понимания и изучения  Корана, который в средние века  явился   культурной  основой  для  рывка  в научно-технической революции в математике,  в навигации, в то время как в Западная  Европа искала выход  в борьбе с наукой  из католицизма в протестантизм.

Идеология, основанная на иудейской догме, что нет виртуально-денежного дохода  -  нет империи, нет государства,  нет   монитаристически рассчитанного  золотом  дохода  - нет народа,  являвшейся основным  постулатом в переустройстве  Библейского  мира,  доживает последние  годы своего доминирования в мировом  сообществе людей.  Это как  яблоня,  посаженная  весной  на постсоветском  пространстве. Яблоня,  посаженная  весной  это как   летом свежевыкопанные  ямы в летнем грунте, бесконечно  ждущие    саженцы  от лица, задумавшего посадить  фруктовый   сад на чужой, не принадлежавшей  ему, не подконтрольной  территории, руководствуясь одними  благим  намерениями для детей, посещающих   подобно гайдаровскому   Квакину учебное  заведение и ворующих  яблоки  везде,  где придется, перелезая  через невысокую  дощатую ограду приусадебных участков.  Но вот в один из дней в поселке,   по обочине дорог  расцветают  вишни и яблоки, груши и сливы,   а за пределами немецкого  посёлка  местное   уральское  население выкапывает и пересаживает к себе за свою  ограду, вытаптывая и обгладывая деревенским и акционерным  скотом остальные   саженцы, утверждая,    что краденное  всегда хорошо  приживается,  и через двадцать лет по обочине дорог растёт сорняк и одиноко плодоносящая  яблоня.  Десятки , сотни и тысячи  километров дорог с высыхающим осенью колючим сорняком и диким кустарником, с городскими рынками из фруктов, завезенных  из Испании, Кавказа и Средней  Азии.

Управление   миром  посредством  виртуальных  изображений и записанных в прошлом   голосов,  описана в  сказаниях о странствиях  Одиссея, заставившем привязать себя к мачте, а команду  заткнуть просмоленной тряпицей  уши. Современное  российское и зарубежное телевидение продолжает создавать  виртуальные  миры  в развлекательных программах из  умерших в прошлом певцов, государственных деятелей ( кому из ныне живущих их родственников придёт в голову мысль ежедневно прослушивать усопшие голоса?),  отрывая их от окружающего и ушедших  в прошлое мертвецов. Недаром фанера явилась основным источником пополнения  кошелька на многоразовых ежедневных выступлениях советских артистов  второй половины  80х годов ушедшего в прошлое столетия.   Господство тиви  записи с проведенной посекундной цензурой  над онлайном, над прямым репортажем, дополняет  мир золотого Тельца, в котором не возможно  увидеть и услышать казусы  Брежнева, когда  он Маргарет Тэтчер  обзывает  Индирой  Ганди.

Литература.

Формирование российской нации
ГРАНИН Юрий
 2  823
Вопрос о формировании на­ции был и остается ключевым вопросом внутренней поли­тики любого полиэтнического госу­дарства. Правда, до недавнего време­ни о необходимости формирования «российской нации» вообще пред­почитали помалкивать. Однако по­сле декабрьских 2010 года волнений в Москве, Санкт-Петербурге, других городах России и последовавших за ними терактах о создании нации на­конец-то вновь заговорили не только в блогосфере, но и в высших эшело­нах власти. Так, 27 декабря 2010 года В. В. Путин высказался о необходи­мости формирования «общероссий­ского патриотизма» — аналога пат­риотизма советского, а Д. А. Медведев заявил, что «идея российской нации абсолютно продуктивна, и ее не нуж­но стесняться»1. 11 февраля 2011 года президент развил эту мысль: «Наша задача заключается в том, чтобы создать полноценную российскую нацию при сохранении идентично­сти всех народов, населяющих нашу страну Только тогда мы будем креп­кими (здесь и далее курсив мой. — Ю. Г.)»2.

С этим, конечно, трудно не согла­ситься. Однако, читая стенограммы указанных выше совещаний у прези­дента, я убедился: многие их участ­ники (особенно руководители «на­циональных республик») либо не в восторге от этой идеи, либо плохо понимают, о чем, собственно, идет речь, продолжая рассуждать о «само­бытности российской цивилизации» и «российской нации» как о состояв­шемся историческом факте. Вот что говорил, например, руководитель рабочей группы по подготовке засе­дания Президиума Госсовета 11 фев­раля 2011 года, губернатор Ростов­ской области В. Ю. Голубев: «Мы — все граждане России — являем собой российскую нацию, от гражданского единства которой во многом зависит будущее... Обладая уникальным этно­культурным и религиозным многооб­разием, Россия на протяжении сто­летий сохраняла межэтнический и межрелигиозный мир, поддерживала.

Хочу разочаровать уважаемого губернатора: в истории России пе­риоды «межэтнического мира» и «баланса различных этнокультур­ных сообществ» были весьма редки, а «российская нация» так и не была создана.  Впрочем, отождествление «нации» с «этнокультурным сооб­ществом» характерно не только для массового сознания, но и для науч­ной политологической литературы. Там принято противопоставлять два типа наций: «гражданско-полити-ческие» и «этнокультурные». Но это противопоставление, как будет по­казано далее, ошибочно: в истории не было устойчивых национальных сообществ людей, связанных только узами общего гражданства. В дейст­вительности «нация» — это появив­шаяся лишь в XVIII—XIX столетиях исторически новая общность людей, связанных между собой в сообщество не только общим гражданством, но и общностью территории проживания, исторической памяти, языка и общей культуры.

Важнейшая роль в складывании большинства наций принадлежит государству. Совместно с институ­тами гражданского общества по­средством систем мас­совых коммуникаций и общенациональной системы образования оно целенаправленно формирует у людей во­ображаемый ими об­раз «Отечества-Нации» («России», «Франции» и т. д.) и «гражданское сознание», которые до­минируют над более древними расовыми и этническими идентич-ностями. Но как интег­рировать полиэтниче­ское, мультикультурное население России в по­литически и культурно единое целое (нацию), не ущемляя при этом суверенное право народов на развитие их соб­ственных языков и культур? Воз­можно ли это в принципе?

Приступая к обсуждению этих проблем, необходимо сна­чала ответить на следующие «простые» вопросы: чем отличаются «нации» от «этносов» и как, какими способами формировались нации и национальные государства в Европе? Очевидно, что ответ на второй во­прос в значительной мере зависит от того, как мы ответим на первый. И вот здесь мы попадаем в концептуальный капкан: теоретически отличить на­ции от этносов почти невозможно.

Ни общность антропометрических характеристик и языка, ни общность территории и экономической жизни, ни общие культура, самоназвание и самосознание, связывающие людей в одно антропосоциокультурное целое, не позволяют сделать это с необхо­димой уверенностью. Лишь наличие собственного государства или стрем­ление его обрести («национализм») есть то, что эмпирически (в обще­ственном мнении) действительно от­личает нации от этносов, — по всем остальным атрибутивным признакам они совпадают.

Получается, что «нация» — катего­рия конвенциональная. Констатация этого обстоятельства позволила еще в 1964 году британскому общество­веду Эрнесту Геллнеру заявить, что «нации — это изобретение нацио­налистов», благодаря которому они проводят в жизнь свои политические идеи. В значительной мере это дей­ствительно так. Нация — цель любо­го национализма, а национализм — средство формирования, развития и экспансии наций. После выхода книги К. Дойча «Рост наций» (1964), работы Э. Д. Смита «Теории нацио­нализма» (1971), монографии Э. Гел-лнера «Нации и национализм» (1983), книги Б. Андерсона «Воображаемые сообщества» (2001) и сборника ста­тей под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера «Изобретение традиции» (1983) это положение стало максимой для большинства специалистов. В дальнейшем прин­цип осознанного политического и социокультурного конструирования основных европейских наций, осно­вательно подкрепленный анализом истории становления «национальных государств» в Западной, Центральной и Восточной Европе, получил развер­нутое теоретическое обоснование в работах Дж. Бройи, М. Манна, Ч. Тили,М. Шадсона, Э. Хобсбаума, М. Хроха и некоторых других исследователей. Если обобщить и суммировать их выводы, мы получим следующую кар­тину процесса образования наций и национальных государств в Европе XVIII—XIX веков.

1

Вне зависимости от того, понима­ем ли мы «нации» как преимущест­венно антропосоциокультурные или политические (гражданские) об­щности, их формирование было свя­зано со становлением и развитием гражданского общества и европей­ского капитализма XVIII—XIX сто­летий. Мотором последнего была ускоренная модернизация всех сфер жизни европейских стран, а след­ствием — развитие рыночных отно­шений, науки, техники и возникно­вение европейского рационализма. Однако ведущим фактором в интег­рации этнически, конфессионально, культурно и лингвистически разно­родных групп людей в некое отно­сительно гомогенное целое (нацию) оказывалось новое, современное, государство, «бюрократическая ма­шина» которого успешно «перема­лывала» многочисленные этносы, столетиями жившие на территории европейских стран.

Смещение вектора культурной самоидентификации из этниче­ской плоскости в плоскость нацио­нальную было связано с измене­ниями в области языка, характера информационных связей и образо­вания. Так, распространение в Евро­пе «печатных языков» в форме свет­ских книг и газет заложило основу «нацио нального сознания». Прежде всего были созданы унифицирован­ные поля обмена и коммуникаций — менее обширные, чем на латыни, но шире, чем на разговорных диалек­тах. Ведь средневековый человек даже не мог вообразить себе такую

1надэтническую общность, как «на­ция». Его воззрения на окружающий мир и восприятие этого мира были принципиально ограничены тоталь­ным локализмом образа жизни тако­го человека и устным разговорным языком, словарный запас которого формировался в пределах этнически ограниченного круга общения.

Но массовое распространение в XV—XVI веках технологий печата­ния книг и газет радикально изме­нило осознание и восприятие мира, сделав психологически представи-мым и приемлемым такой феномен, как «нация». Употреблявшие разные формы французских, английских и испанских диалектов и не пони­мавшие друг друга в разговоре люди теперь стали понимать — благодаря печати и бумаге. Эти читатели, свя­занные общим печатным языком, образовали в своей светской, пар­тикулярной жизни зародыш «на­ционально воображаемого обще­ства» — «нации», попутно изменив представление европейцев о време­ни. «Роман и газета, — пишет Б. Ан­дерсон, — были теми формами, ко­торые обеспечивали технические средства для представления вооб­ражаемых общностей типа нации. Действия персонажей романа про­исходят в одном времени, фиксиру­емом часами и календарем, но при этом персонажи могут совершенно ничего не знать друг о друге. В этом новизна такого воображаемого мира, создаваемого автором в умах читателей. Представление о социо­логическом организме, календарно движущемся в гомогенном, пустом времени, — это точный аналог идеи нации»4.

Действительно, отмеченная Андер­сеном коалиция протестантизма и «печатного капитализма», использо­вавшего дешевые массовые издания, быстро создала широкую читающую публику, включавшую также купцов и женщин, обычно не знавших ла­тыни, и одновременно мобилизо­вала ее для политико-религиозных целей. Помимо этого она принци­пиально изменила языковую ситуа­цию. В Европе и других частях света в допечатный период многообразие разговорных языков было огромно. Но разнообразные диалекты подда­вались (в определенных пределах) слиянию в механически воспроизво­димые «печатные языки», пригодные для распространения посредством рынка.

Если печатные и администра­тивные языки стандартизировали основной способ массовой ком­муникации, то развитие общена­циональных систем образования в XVIII—XX веках стандартизиро­вало культуру как ведущий способ национальной интеграции. Рас­пространяясь по схеме «центр — пе­риферия», общая для всех «высокая культура», созданная литератора­ми, художниками и учеными доми­нирующего этноса, шаг за шагом охватывала всю территорию стран Западной Европы, постепенно пре­вращая их полиэтническое мульти-культурное население (гасконцев, бретонцев, валлийцев, пьемонтцев и т. д.) в некое культурно гомоген­ное целое — людей, принадлежа­щих к одной «нации». Этот процесс продолжался не одно столетие, тре­буя постоянных усилий и контроля государства, часто использовавше­го репрессии.

Образованные в результате мно­гочисленных войн государства За­падной Европы являли собой новый тип государства5, одна из важнейших задач которого состояла в легитим­ном принуждении к национальному единству: тюрьма, топор и гильоти­на использовались в XVIII столетии как важные средства национальной интеграции. Но по-настоящему го­сударство взяло на себя роль «воспи­тателя нации» лишь в XIX веке, когда массовое и светское начальное обра­зование стало нормой в большинстве западноевропейских стран. Впечат­ляющим примером этого является «офранцуживание» инокультурных провинций во Франции. Еще в 1789 году половина населения Франции вовсе не говорила по-французски. В 1863 году примерно пятая часть французов не владела тем языком, который официально признавался французским, а для многих школь­ников изучение французского было равносильно изучению второго язы­ка. Отчет о положении в Бретани в 1880 году содержал рекомендацию об «офранцуживании» полуострова путем создания сети школ. Они долж­ны были по-настоящему объединить полуостров с остальной Францией и завершить исторический процесс аннексии, который всегда был готов прекратиться.

С разной степенью интенсив­ности аналогичные процессы ак­культурации, важными факторами интенсификации которых были сначала печатные СМИ, а затем ра­дио и телевидение, происходили в бисмаркской Германии, царской России, а позже и в Советском Сою­зе. Но ни в дореволюционной Рос­сии, ни в СССР процесс образования нации не был завершен — главным образом из-за имперских амбиций и непоследовательности государст­венных действий.

Вотличие от либерально-демо­кратических Англии и Фран­ции, которые «владели импе­риями» и пытались привить свою культуру этническим элитам коло­ний, Россия сама бъла империей. И первоначально даже не ставила цели формирования одной нации как политической общности, осно­ванной на «суверенитете народа». Разумеется, в России существовало то, что Э. Геллнер, Ю. Хабермас и др. обозначили как «протонациональные связи», основой которых были пра­вославие и общее историческое про­шлое древнейших родов империи. Но здесь, вплоть до известного Указа Екатерины II о дворянских вольно­стях, не было «так называемого сво­бодного дворянства, живущего на оп­ределенной территории и готового участвовать в политической жизни»6. Ю. Хабермас обозначил данное яв­ление как Adelsnation — «нация зна­ти», описав следующий механизм ее возникновения: «правящие сословия, которые встречались друг с другом в "парламентах" или в других "предста­вительных собраниях", представля­ли страну или "нацию" перед лицом двора»7.

Аналогом европейских предста­вительных собраний в России XVI— XVII столетий служили Земские соборы и Боярская Дума, которые затем были упразднены Петром I, подчинившим церковь государству и взявшим курс на «европеизацию» не общества, а российского дворян­ства, и формирование космополи­тичной имперской правящей элиты из иноверных иноземцев. Тем самым, несмотря на появление газет, журна­лов и университетов, разрыв между русской «народной культурой» (не говоря уже о десятках других) и «вы­сокой культурой» правящего слоя к концу XVIII столетия был не сокра­щен, а увеличен. Да и сама представ­ленная в столичных салонах так на­зываемая «высокая культура» знати была лингвистически гетерогенной, являя собой причудливое смешение языков: «французского с нижегород­ским».

Так что вплоть до начала XIX сто­летия многих предпосылок для фор­мирования «нации знати» и «нации народа» в империи не существова­ло. Необходимо было появление «истории государства российского» и «русского литературного языка», ставших основой представлений о «русском народе». Так, благодаря усилиям крупнейших русских исто­риков (Татищева, Карамзина и др.), славянофилов и великих русских поэтов, прежде всего А. С. Пушкина, в первой трети XIX века в России воз­никает русский «лингвистический национализм», способствующий «на­турализации» династии Романовых, которая, собственно, и привела к по­явлению российского «имперского национализма».

Осознание Романовыми себя ве­ликороссами, явившееся ответом на лингвистические национализмы на­родов, населявших империю, приве­ло к политике русификации. Такие попытки удержания династической власти «над огромными многоязыч­ными владениями, накопившимися еще со времен Средневековья», Б. Ан­дерсон очень метко охарактеризо­вал как «натягивание маленькой, тес­ной кожи нации на гигантское тело империи»8.

Однако российский государст­венный (имперский) национализм принципиально отличался от совре­менного ему европейского нацио­нализма, который, по мнению Ю. Хабермаса, пытался связать наци­ональную «более абстрактную форму общественной интеграции» с демо­кратическими «структурами приня­тия политических решений»9. Взамен в николаевской России была провоз­глашена доктрина «официальной на­родности», признававшая деспотию и рабство атрибутами православной России. «Да, — заявлял Николай I, — деспотизм еще существует в России, ибо он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации». Ему вторил министр образо­вания граф Уваров, считавший лозунг «Православие, Самодержавие, Народ­ность» «политической религией Рос­сии»: «У политической религии, как и у веры в Бога, есть свои догматы. Для нас один из них — крепостное право. Оно установлено твердо и нерушимо. Отменить его невозможно, да и ни к чему»10.

Мало того. Стремясь сохранить полиэтническую империю, власть не только не создала продуманного «на­ционального проекта», но и упустила тот момент, когда в 1840—1860 годах на ее западных границах под опре­деляющим влиянием польской ин­теллигенции стали реализовываться украинский, белорусский, литовский и другие периферийные «нацпро-екты», заложившие основы будущих «наций». По мнению А. И. Миллера, именно из «соперничества русского национального проекта и польского национального проекта постепенно появляются украинский и, насколь­ко он сформировался, белорусский проекты, а также литовский»11. Но это спорное утверждение в той его части, где речь идет о русском нацио­нальном проекте. Дело в том, повто­рю, что так называемый имперский национальный проект, так и не был до конца продуман, конкретизиро­ван в системе последовательных бю­рократических действий по интег­рации населения и возведен в ранг государственной национальной по­литики.

Как и в других странах, идеологию российского государственного наци­онализма разрабатывали интеллекту­алы, существенные расхождения меж­ду которыми по вопросу «что делать?» отнюдь не способствовали делу на­ционального строительства. Прежде всего в той его части, которая связана с культурной гомогенизацией населе­ния, которая должна проходить под «российскими», а отнюдь не «русски­ми» лозунгами. Между тем именно идеология русского этнонациона-лизма, круто замешенного на обос­новании превосходства «русского племени», стала (особенно накануне Первой мировой войны) доминиро­вать на страницах большинства, в том числе и либеральных, российских га­зет и журналов. Вместо идеи форми­рования «российской нации» как со-гражданства возникает миф «русской нации», в числе активных делателей и пропагандистов которого, помимо откровенных черносотенцев, были выдающиеся умы российской ин­теллигенции: Андрей Белый, Вале­рий Брюсов, Н. Бердяев, В. В. Розанов, А. С. Изгоев, Н. В. Устрялов, М. О. Мень­шиков и много других менее извест­ных писателей и мыслителей, обос­новывавшие, каждый по-своему, идею «православной империи русской на­ции». И это ежечасно и повсеместно рождало культурный и политический этнонационализм.

Надо заметить, что политика офи­циального национализма, даже если она осуществляется либерально-де­мократическим государством, все­гда порождает «свое иное» — этни­ческий национализм. Этнический и государ ственный «национализмы» в полиэтнических государствах — это две стороны одной национа­листической «медали», они обу­словливают друг друга, постоянно провоцируя межэтническую напря­женность и конфликты. Смягчить их можно только за счет предостав­ления равных политических прав и культурной ассимиляции снача­ла этнических элит, а затем и всего народа, плавно приобщив их (через СМИ и систему образования) к «вы­сокой культуре» государствообра-зующего (в нашем случае — велико­русского) этноса.

Но именно этого в царской России сделано не было. Формально при­знав равные политические права за всеми «инородцами» (выдав им пас­порта), частично инкорпорировав знатные роды Польши, Малороссии, Прибалтики (остзейские немцы), Кавказа и Туркестана в «правящий класс» империи, самодержавие так и не выработало програм­мы культурно-лингвистического нацио нализма и для русского, и для других народов России. Фактически империя строилась и расширялась помимо населяющих ее народов, которые, будучи неграмотными, ра­зумеется, не могли даже вообразить такую социокультурную общность, как «нация».

Разделяя своих «подданных» на «великороссов» и «инородцев», не отделив православие от государства, империя так и не создала светской системы обязательного начально­го образования на русском языке на всем пространстве империи, в кото­ром даже почти поголовно неграмот­ное население русскоязычных тер­риторий продолжало делить себя на «пскопских», «калужских» и «тутош­них». В этих условиях о формирова­нии российской нации как социокуль­турной общности и согражданства и речи быть не могло. К началу Первой мировой войны царская Россия не была интегрирована ни экономиче­ски, ни культурно, ни конфессиональ­но. В итоге Российская империя, так и не ставшая «национальным государ­ством», распалась.

Пытаясь восстановить себя в прежних границах, Совет­ская Россия из конъюнктур­ных соображений провозгласила «право наций на самоопределение, вплоть до отделения», и Конституция РСФСР, принятая на V Всероссий­ском съезде Советов 10 июля 1918 года, объявила страну федерацией национальных республик. Но обра­зование на территории бывшей им­перии ряда независимых государств, сепаратистские устремления внутри самой РСФСР вновь актуализировали проблему самоопределения народов, вызвав к жизни в 1921 — 1923 годах дискуссию о принципах создания СССР, завершившуюся выработкой политики «коренизации» и «терри-ториализации» народов союзных и автономных республик. То, что эта политика в конечном счете окажется взрывоопасной для нового государ­ства, руководство ВКП(б) и Сталин в тот период явно не понимали, на­ивно полагая, что классовая и совет­ская солидарность возьмут верх над «национальными» идентичностями. В действительности политика «ко-ренизации» (украинизации, белору-сизации и т. д.), круто замешенная на критике «великорусского шови­низма», вызвала подъем массового национального самосознания даже в тех регионах, где его до революции почти не было.

Так, например, перед Первой ми­ровой войной и революцией мало­россы были народом, который еще не выработал национального (ук­раинского) сознания и чья государ­ственность выглядела далекой целью. Но после «советской украинизации» (1921 — 1935) национальное самосо­знание едва ли не у половины насе­ления Советской Украины, особенно ее партийно-хозяйственного ап­парата и интеллигенции, приобре­ло отчетливые формы, способствуя росту сепаратистских настроений в среде республиканской этнократии. Аналогичные процессы развития «коренных языков», «национальных школ» и высших учебных заведений, учреждений науки и культуры актив­но шли в других республиках и автономиях, объективно способствовали укреплению этнической самоиден­тификации многих народов Союза, что явно противоречило курсу по­литической консолидации народов на базе ленинско-сталинской идео­логии.

Принципиально важно: в респуб­ликах «коренизация» шла под лозун­гами борьбы с «русским колонизатор­ством», сопровождаясь «зачисткой» партийного и хозяйственного аппа­рата «от великорусской швали» (Ле­нин), почти повсеместной дискрими­нацией русскоязычного населения, его грабежами и вытеснением с дав­но обжитых территорий12. Ситуация усугублялась территориальным фор­мотворчеством. С легкостью мани­пулируя судьбами миллионов людей, Центр инициировал создание новых административных образований за счет территорий, население которых тяготело к разным социокультурным моделям жизни. Так, в 1921 году в про­цессе оформления Горской республи­ки к ней присоединили 17 казачьих станиц и хуторов, в которых прожи­вало более 65 тысяч русских. Итог был предсказуем: насильственно при­соединенные казачьи территории и их население подвергались постоян­ным нападениям, заканчивавшимся переделами казачьих земель в пользу горских народов.

В 1924—1925 годах было прове­дено национально-государственное размежевание в Средней Азии. Единое, по мнению академика В. В. Бартольда, цивилизационное пространство13, регион с этнической чересполосицей рассекли путем административной реформы, подгоняя под «типовую мо­дель» национальной государствен­ности. Аналогичная волюнтаристская политика осуществлялась и в отно­шении Каракалпакстана (в Казахста­не) — где в 1929 году вспыхнуло мощное восстание, Киргизии, а так­же малочисленных народов Севера, традиционно занимавшихся охотой, рыболовством, оленеводством. Их насильно переводили с кочевого на оседлый образ жизни, «через колено» ломали традиционный экономиче­ский и духовный уклад. Итогом был ряд восстаний в Якутии, других север­ных территориях. Так выковывалось «братство народов», о котором люби­ла говорить советская пропаганда.

К сожалению, я не имею здесь воз­можности подробно разбирать все перипетии и просчеты националь­ной политики СССР. Отмечу лишь, что начиная с 1930-х годов разраба­тываемая под идеологическим при­крытием «интернационализма» ре­альная политика государства была переориентирована на формирова­ние ново, политически интегриро­ванной «исторической общности». В русле стратегии ее формирования происходило стирание территори­альных границ компактного прожи­вания этносов (изменение границ территориальных и национально-территориальных образований), раз­личий в социальной стратификации населения (коллективизация, индуст­риализация), увеличение миграци­онных потоков (в том числе за счет насильственного переселения) и, ко­нечно, формирование общего отно­сительно гомогенного культурного, образовательного и информацион­но-коммуникативного пространства Советского Союза. Формально это открывало возможность решения «национального вопроса»: формиро­вания новой политической общно­сти — «советский народ».

1

Важная, а быть может, и ведущая роль в этом процессе отводилась ар­хитектуре, литературе, театру, кино, печати, радиовещанию, а позже — те­левидению. Начиная с 1918 года по всей стране возводились (иногда на прежних постаментах) памятники и монументы новым вождям, героям революции и людям труда, были со­зданы шедевры киноискусства «Бро­неносец "Потемкин"», «Чапаев», «Петр Первый», «Александр Невский», «На­химов»...
Вместе с великой прозой А. Н. Тол­стого, М. Шолохова, К. Федина, поэзи­ей В. Маяковского и А. Твардовского они создавали новое «символическое поле», в котором теперь оказыва­лось и новое «государство рабочих и крестьян»: его начинают воспри­нимать как «отечество», во имя кото­рого можно не только убивать, но и добровольно умирать. Границы это­го символического поля неуклонно расширялись: государство искало и создавало свои исторические корни, постепенно включая в пантеон исто­рической памяти выдающихся царей, полководцев и борцов «за народное дело», великих ученых, художников, прозаиков и поэтов, которые, с точки зрения власти, составляли гордость нового Отечества, слава и мощь кото­рого многократно увеличились после войны с гитлеровской Германией, не­случайно названной Великой Отече­ственной войной.
Надо заметить, что войны вообще, и тем более войны победоносные, играли важную роль в формирова­нии и эволюции всех наций. Защи­щая нацию, государство формирует у своих граждан национальное само­сознание — в результате происходит ослабление групповых идентично-стей, в том числе этнических. Для обретения идентичности необходи­ма дифференциация по принципу «мы — они», невозможная без фор­мирования национальных стереоти­пов и идеи превосходства. Превос­ходство нуждается в подтверждении, а стереотипы способствуют демо-низации «других» в качестве врагов. Поэтому, например, С. Хантингтон даже постулирует невозможность продолжительного мира между на­циями и проблематизирует саму воз­можность поддерживать националь­ную идентичность в мирное время14. С подобным приговором об эрозии патриотизма во время отсутствия войн трудно согласиться. Но верно то, что монументы и могилы Неиз­вестного солдата являются его куль­турным источником, укрепляют национальное единство, создают новую ответственность уже ушед­ших, кто превратился в памятники-символы: с их помощью страна, даже совершая ошибки, на самом деле всегда остается права. Разумеется, эта новая ответственность и общая «историческая память» должны быть подкреплены и закреплены идеоло­гически, информационно и культур­но-лингвистически через государ­ственную систему образования.
Что касается идеологии и фор­мируемого в соответствии с ней но­вого символического поля, то с их распространением через СМИ, ли­тературу, монументальное и иное искусство, кино и радио на русско­язычных территориях все обстояло более или менее благополучно. Но эффективность пропаганды нового Отечества резко снижалась на Кав­казе, Западной Украине, в респуб­ликах Прибалтики и Средней Азии, значительная часть населения ко­торых плохо говорила и писала на чужом для них — русском — языке. Зато пропаганда этнонационали-стического подполья, которое было полностью разгромлено лишь по­сле войны, была довольно успеш­ной. Это обстоятельство сталинский режим осознал лишь в 1938 году, и действующим в республиках и авто­номиях национальным школам была вменена задача обязательного об­учения школьников русскому языку. При этом в целях ее упрощения была предпринята унификация графики— силовой перевод алфавитов родных языков, использовавших латинскую графику, на кириллицу.
Все это, казалось бы, должно было существенно изменить старую пара­дигму национальной школы, расши­рить ее культурно-стандартизирую­щий потенциал, частично изменить приоритеты. Но этого не случилось. Ситуация кардинально меняется лишь к началу 1960-х, когда в кулуарах ЦК КПСС была наконец сформулиро­вана идея формирования аналога на­ции — «советского народа». Именно тогда в школах союзных республик с преподаванием на родном языке утвердилась модель двухкомпонент-ного содержания образования. Она апробировалась с середины 1960-х годов и обеспечивалась в полном объеме учебниками, подготовленны­ми и изданными республиканскими издательствами. Такая модель при без­условном идеологическом единстве содержания позволяла реализовы-вать принцип унификации содержа­ния школьного образования в Совет­ском Союзе через внедрение единых учебников, изданных для русскоязыч­ных школ РСФСР и выстроенных на русской и мировой культурах.
Поэтому, несмотря на жесткую критику и отказ от этой модели в 1990-е годы, она объективно может рассматриваться как инструмент реализации в рамках социалистиче­ской модернизации на базе идеоло­гии интернационализма полити­ческой программы формирования из разнородного полиэтнического со­циума единой гражданской нации — «советского народа». Из этого, как известно, ничего не вышло. Не толь­ко в силу просчетов политического руководства страны, но и очевидной ошибочности «генеральной линии партии» на реализацию концепции «некапиталистического развития» и форсированного прыжка «из феода­лизма в социализм».
Последствия такого провала ока­зались неоднозначны и были в зна­чительной мере непредвиденными. Попытки модернизации социаль­но-экономической жизни в Средней Азии и на Кавказе шли параллельно с консервацией традиционного уклада, клановых, племенных, семейно-ро-довых отношений. Невзирая на уси­ливающуюся борьбу с религией как идеологическим конкурентом, новая власть так и не смогла искоренить мусульманские обряды и обычаи из повседневного быта. Мало того. Анга­жированные Советской властью или примкнувшие к ней этнические элиты органично вросли в номенклатурную систему реализации властных отно­шений, адаптировав ее к иерархии по «кланам» и «родам».
Это было тем легче, что и традици­онное общество Кавказа и Средней (Центральной) Азии характеризо­валось сочетанием авторитаризма с патернализмом, своеобразной со­циальной справедливостью и коллек­тивизмом. Этот фактор учитывался большевиками при формировании структур управления, но не был ими понят как трансформирующий со­держание социалистического строя. В итоге, споткнувшись о сопротивле­ние многочисленных республикан­ских этнобюрократических элит и руководства РСФСР, Советский Союз распался.
Стремительный распад СССР обладал такой силой инер­ции, что сначала РСФСР, а за­тем и РФ оказались на грани развала из-за мощного всплеска этнонацио-нализма и «регионализма» в бывших республиканских автономиях, краях и областях. В условиях острейшего социально-экономического кризиса первой половины 1990-х годов Б. Ель­цин фактически занимался покупкой лояльности региональных полити­ческих элит федеральному Центру («Берите суверенитета столько, сколь­ко сможете»), которые тут же превра­тили эту самую лояльность в ликвид­ный политический товар: получение льгот и преференций в обмен на де­монстрацию поддержки.
Юридически формула «преферен­ции в обмен на лояльность» была за­креплена в Федеративном договоре 1992 года, росчерком пера превра­тившем РФ из централизованной в «договорную» асимметричную феде­рацию, где Центр и субъекты поме­нялись ролями. Теперь уже бывшие автономии стали стремиться (и не­безуспешно) ограничить компетен­цию центральной власти. Особенно ярко эта тенденция воплотилась в законах «О языках народов РСФСР», «О языках народов РФ» (1991, 1998), «Об образовании в Российской Феде­рации» (1992, 1996, 2002) и соответ­ствующих подзаконных актах, кото­рые фактически дезинтегрировали единое образовательное и культур­но-лингвистическое пространство страны, то есть подорвали тот самый принцип, который в этих законах был продекларирован. Интеллигенты из числа так называемых титульных этносов приняли в этом самое живое участие.
Показательна и динамика рос­та построения собственной систе­мы национального (этнического) образования, свидетельствующая о настойчивости и последователь­ности республик. В общей сети об­разовательных учреждений Респуб­лики Саха (Якутия) школы с родным языком обучения составляют более 40 процентов, Республики Башкор­тостан — 45, Республики Татарстан — 60, а Республики Тыва — 80 процентов. Мало того. Вслед за провозглашением политического суверенитета почти всеми «национальными» республи­ками в составе Российской Федера­ции были приняты законы о языках, которые (вместе с декларациями о суверенитете) в 1990-е годы стали юридической основой для проведе­ния дискриминационной этнической политики на территории националь­но-государственных субъектов РФ и спровоцировали процессы, ведущие к разрушению единого коммуника­тивного пространства России.
В этих (по сей день не отменен­ных!) законах «государственными» на территории субъекта Федерации про­возглашаются, как правило, два языка: язык «коренной нации» и русский язык. А иногда «огосударствляются» три языка — как, например, в Кабар­дино-Балкарии. Это означает, что до­кументооборот в этих республиках ведется не на одном, а на нескольких «административных языках». В боль­шинстве случаев республиканские законы о языке включают статьи, ле­гитимирующие льготы и преферен­ции по этноязыковому принципу для представителей так называемых ти­тульных этносов. Фактически было осуществлено новое издание «коре-низации», повлекшее за собой кад­ровые чистки в госструктурах, шко­лах и вузах Татарстана, Башкирии, Якутии, других бывших автономиях. Ситуация в республиках Северного Кавказа — просто катастрофическая: там русскоязычного населения почти не осталось, зато этнонационализм с примесью феодализма расцвел пышным цветом.
Благодаря усилиям этнонациона-листов оформились и укрепились тенденции регионализации и пар­тикуляризации высшего образова­ния, повлекшие за собой серьезные изменения в образовательных про­граммах и курсах гуманитарных наук (история, политология, социо­логия, философия) многих респуб­лик России. Эти изменения касаются прежде всего так называемого ре­гионального компонента образова­ния, под видом которого зачастую проводится псевдонаучное обосно­вание верховенства того или иного «титульного» («коренного») этноса. Этнонационализм, источником и распространителем которого была и остается прежде всего местная интеллигенция, препятствует стро­ительству в России национального государства. Как быть?
Прежде всего, как мне представ­ляется, надо взглянуть правде в глаза и перестать использовать двойные стандарты. Мы можем сколь угодно возмущаться национальной поли­тикой правительств Украины, Лит­вы, Латвии, Эстонии, Грузии, других государств, ущемляющих права так называемого русскоязычного насе­ления. Но при этом должны пони­мать, что иначе (без «переписывания истории», создания национальных мифов, аккультурации иноязыч­ного населения, создания единого коммуникационного пространства и т. п.) «нацию» построить нельзя. Должны помнить, что в той же Фран­ции, например, силою заставившей миллионы своих граждан в XIX веке говорить на французском языке, пре­подавание на этнических диалектах было выборочно разрешено только в 1961 году. А у нас?
А у нас в Татарстане националь­ные общественные организации собирают подписи под требовани­ем сделать татарский язык вторым государственным, а Министерство образования и науки РФ не только кладет под сукно Концепцию госу­дарственной этнонациональной образовательной политики, но и пытается исключить обязательное преподавание русского языка и лите­ратуры в старших классах. О том, что в проекте закона «Об образовании в РФ» воспитательный компонент школы вообще отсутствует, уже и не говорю. Почему, например, в США главной задачей школы признается «воспитание патриота и гражданина Америки», а у нас нет?
И это бездумное реформирование средней и высшей школы осущест­вляется в условиях, когда в нацио­нальных республиках РФ выросло целое поколение ученых и педагогов, сделавших карьеру на обосновании тезиса об исторической, политиче­ской, этнической исключительности «своего» народа и противопостав­лении местной истории, местных традиций и обычаев российскому государству, русскому и другим на­родам. Не случайно в 2008 году в школах Татарии лишь 25 процентов опрошенных на вопрос «В какой стране вы живете?» ответили: «В Рос­сии». Остальные считают, что живут в Татарстане15, где в декабре 2008-го «Милли-меджлис татарского народа» принял новую «Декларацию о неза­висимости Татарстана» и объявил об альтернативном Кабинету минист­ров РТ национальном «правитель­стве в изгнании», главой которого стал известный татарский национа­лист-эмигрант Виль Мирзаянов.1
Так что этнический национализм у нас не только не ослабел, но и обрел новые — культурные, образователь­ные и коммуникативные — формы. Ему должна противостоять политика «официального национализма» Рос­сийской Федерации, которая поми­мо полного изъятия из конституций республик в составе РФ положений о политическом суверенитете, вы­равнивания уровня и качества жиз­ни народов должна включить куль­турно-лингвистические меры по формированию «российской нации», восстановить дезинтегрированное коммуникативное и образователь­ное пространство России.
Прежде всего, необходимо создать общероссийские  программы граж­данского образования и воспита­ния для взрослых, детей и молодежи. Во-вторых, ввести эти программы в систему федеральных государст­венных стандартов образования. И наконец, осуществив этнически не­зависимую экспертизу, привести в со­ответствие с федеральными образо­вательными стандартами учебные пособия и программы образования национальных республик России, где на протяжении последних лет явно доминируют националистические тенденции и сюжеты.
Одновременно следует увеличить процент передач и программ на рус­ском языке на республиканских теле- и радиовещании, насытив их информа­цией и сюжетами из истории сотруд­ничества народов России, русской и мировой культуры. То же самое следует сделать и федеральным телеканалам, радиокомпаниям и печатным СМИ. Эти меры являются вынужденными, но абсолютно необходимыми.


Рецензии
Прежде всего, необходимо создать общероссийские программы граж­данского образования и воспита­ния для взрослых, детей и молодежи. Во-вторых, ввести эти программы в систему федеральных государст­венных стандартов образования.*
Одновременно следует увеличить процент передач и программ на рус­ском языке на республиканских теле- и радиовещании, насытив их информа­цией и сюжетами из истории сотруд­ничества народов России, русской и мировой культуры. То же самое следует сделать и федеральным телеканалам, радиокомпаниям и печатным СМИ. Эти меры являются вынужденными, но абсолютно необходимыми.* - Верные рассуждение, только вот власти РФ состоящей из евреев-полукровок, кавказцев и татар такие реформы не нужны!
Русские и славяне должны объединяться, а для этого нужно создать партию, и лишь затем думать о реформах!
Без политпросвящённости, целостности и братства русских и славян все рассуждения, останутся только рассуждениями.

Юрий Охренчук   30.05.2013 11:26     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.