Поезд в никуда

Я родилась в поезде. Издала свой первый жалобный крик среди миллионов полосатых матрацев, среди миллионов откидных столов, среди  миллионов таких же, как я. Это был очень длинный поезд, состоящий из самых разных вагонов: маленьких, больших или просто огромных. Первые несколько лет от меня требовалось лишь хорошо кушать, не опрокидывать горшок и слушаться кучерявую тетю, к которой меня приводили в другой конец вагона пять дней в неделю. Тетя заставляла меня держать за руку мальчика с бородавками и петь веселым голосом:

                Синий мяч, красный мяч,
                Кукла, медвежата,
                Детский сад, детский сад
                Любят все ребята

         А если весело не получалось, то жаловалась маме. Мама вздыхала, обещала «воздействовать», а дома, в купе, выводила с моих рук бородавки и тихо ругала кучерявую тетеньку.

         Когда мне минуло семь, выяснилось, что я должна завязывать только белые или коричневые банты, сидеть ровно и поднимать руку, когда хочется в туалет или что-нибудь сказать. Теперь утром надо было топать в просторное купе, и уже новая тетя жаловалась маме.

– Представляете, всю парту разрисовала…

          В купе-школе частенько рассказывали поучительные истории об Ильиче. Сначала нам показали его на портрете, а потом в актовом зале. Тот, что в актовом зале, понравился мне больше. Он был белый, гипсовый и слепой, но что самое главное, в жаркий день можно было положить ладошки на его голову, и становилось прохладно. Ильич любил подношения, особенно красные гвоздики и стихи, прочитанные на одной, самой торжественной ноте. А еще Ильич любил пионеров, карауливших его по большим политическим праздникам. Меня к нему допускали нечасто, потому что я болтала на уроках, с завидной стабильностью теряла покрасневший от двоек дневник и никак не могла научиться делать красивый узел подушечкой на алом галстуке.

– Опять «восьмерка»?! – хмурила брови вожатая, завязывала как надо и учила меня играть на хрюкающем в самый неподходящий момент горне.

           Каждый ноябрь мы маршировали возле огромной головы Ильича, путали левую с правой и гордо поднимали подбородки. Барабанщик выстукивал нечеткий ритм, горн хрюкал, вожатая ежеминутно меняла цвет. Хотелось закричать «ура» и убежать в свое купе.

            Но домой не отпускали, а заставляли ходить к разным бабушкам и дедушкам, которые когда-то воевали за поезд. У них надо было разуваться, мыть окна, чистить картошку, не воровать «Кара Кум» и соглашаться на «Ивушку». Иногда бабушек и дедушек навещали дети и внуки, которые коротко расспрашивали о здоровье, а после просили взаймы и уносили в сумках дефицит. Я же все больше старалась проводить время у старенькой соседки, к которой некому было приходить даже за деньгами.
 
– Хоть бы собачку завела, – глядя ей в след, шептали друг дружке бабушки из нашего вагона.

           Вместо собачки соседка завела меня. Я рвалась вымыть ей окна или сбегать в купе-магазин за молоком, но она не разрешала, и, угощая меня пирожками и яблоками, рассказывала истории совершенно непохожие на истории про Ильича.

           Мы подросли и должны были шагнуть на следующую высоту поклонения гипсовому бюсту, а именно, вступить в комсомол. Но тут произошло совершенно неожиданное. Ильича отнесли в заплеванный тамбур, а с нас сняли галстуки. В поезде началась рыночная экономика, хотя выглядело это так, будто она только что закончилась. На прилавках купе-магазинов появилось все, и даже то за чем приходили родственники к бабушкам-дедушкам, сражавшимся за поезд. Однако одновременно с этим у большинства пассажиров исчезли деньги, работа и вера в светлое будущее. Настроение царило такое же, как в дни, по которым едят рисовую кашу с изюмом. Довольно таки скоро поезд переименовали, а потом разделили на много частей, дав каждой свой тепловоз и свой путь.

          Нас – бывших служителей культа Ильича, это мало волновало. Мы варили джинсы, пробовали «Амаретто» и всюду таскали с собой касетники, певшие низким голосом:


                Перемен! – требуют наши сердца.
                Перемен! – требуют наши глаза.
                В нашем смехе и в наших слезах,
                И в пульсации вен: «Перемен! Мы ждем перемен!».


          Наверное, именно тогда я заметила, что не всем сражавшимся за интересы поезда, положены медали и слава. Еще совсем не старые мужчины в камуфляже сидели на грязном полу, поставив на культи коробку с несколькими купюрами, на которые можно было купить разве что пару булок хлеба. Один из  них – безрукий, назвал меня сестрой и попросил убрать содержимое коробки ему в карман куртки. Я нечаянно столкнулась с ним взглядом. В его глазах была одна пустота. В глазах бабушек и дедушек, к которым мы приходили мыть окна, было совсем иное.

          Помню, что стало модно торговать. Хоть чем. И немодно работать на заводе. Глупо, потому что заводские трубы и без того перестали пускать дым практически во всем поезде. Мама тоже стала торговать, когда закрыли их НИИ.

– Ко-о-олготки! Ко-о-му ко-о-лготки! – кричала она в купе-рынке и очень расстраивалась, когда видела знакомых.

          Примерно тогда же пассажиры вагонов-деревень беспробудно запили. От нечего делать. Экономически-грамотные бывшие товарищи посчитали, что выгоднее закупать провиант у других поездов. Нефтедобывающая промышленность увеличивала обороты, бывшие товарищи прибавляли в весе, пассажиры вагонов-деревень уничтожали сами себя, в самом большом вагоне-столице было неспокойно. Однако пассажиров в последнем легко успокаивали обещаниями или, если это не имело действия, танками.

          Припоминается, что резко сократилось число атеистов. Бывшие члены бывшей системы потянулись в купе-церкви, размашисто крестясь и умильно взирая на иконы, чудом спасенные от идейной пасти все той же бывшей системы. Появилась новая вера. «МММ». Пассажиры уверовали в святость пирамиды, фараон с греческой фамилией в жадность пассажиров. Как итог первые лишились последних материальных ресурсов, второй получил хорошо охраняемую жилплощадь на долгие годы.

         Появилась загадочная профессия «менеджер», выпускники купе-школ сплошным потоком потянулись за юридическими и экономическими знаниями. Инженеры по ночам безо всякого волшебства превращались в грузчиков. К западным поездам направились самые образованные пассажиры, они утирали горькие эмигрантские слезы, но не оборачивались.

         А потом пассажиры из маленького, но богатого нефтью вагона объявили всем остальным джихад. Тем, с кем я слушала «Перемен требуют наши сердца», дали в руки оружие и сказали «надо», некоторым обещали заплатить, если повезет. Матери в черных платках создали новый союз. Я смотрела «Новости» и думала, что пассажиров моего вагона это не коснется, но на первый же вечер встречи в купе-школе не пришли несколько хорошо знакомых парней. Им тоже сказали «надо». Через несколько лет в поезде значительно увеличилось число людей с пустым взглядом.

        Мы стали взрослыми, у нас родились дети. Мало детей. Одно время казалось, что поезд набирает скорость, но это не так. Набирали в карманы бывшие товарищи, строили многоэтажные купе бизнес класса и открывали счета в западных поездах. Когда их цель стала очевидной, нам подсунули слово «дефолт». Мама пекла хлеб из серой муки и хорошо отзывалась об Ильиче, я старалась радоваться свободе, но почему-то не получалось.

         Прошли годы, многие из нас состарились, будучи еще молодыми, другие до сих пор верят в то, чего никогда и не было, иных просто уже нет. Меж тем поезд проехал мертвую точку. Машинисты поняли, что без кочегаров не обойтись и призвали пассажиров размножаться. Теперь в поезде много маленьких будущих кочегаров, они вырастут и будут кидать уголь в топки, долго, пока не умрут.

         А поезд  будет нестись в никуда. В нем будут ехать многие поколения, и мое тоже – то, которое не ведает что лучше: изменить маршрут или смириться, остаться или сойти. Я тоже думаю об этом, но все чаще понимаю, что даже движение в никуда – это всего лишь иллюзия. Потому что этот поезд идет без нас. Или мы без него. Что страшней? Я не знаю.            


Рецензии