Мой разноцветный мир

Мы жили в небольшом приморском городке, на улочках которого разгуливал ветер, пахнущий йодом и солью. Пляж, каменные ступени, хурма, инжир, мушмула. Стоит лишь закрыть глаза, и я снова вижу себя маленькой девочкой с липкими от фруктов руками, в коротеньком ситцевом сарафане и стоптанных сандалиях…

                *  *  *

 – Лида! Ли-и-да! Выходи!
 – Сейчас, – кричу я с балкона. – Только переоденусь.

          Я спешу. Я тоже хочу купаться, ловить мальков на мелководье и тыкать пальцем в морскую звезду, распростертую на горячем песке. Надо заплести косы – мама ругается, когда я прибегаю с мокрыми волосами. Один бантик, второй. Я умею. Я большая. Мне семь.

           Ребята смеются: у меня разноцветные банты: розовый и голубой. Они хохочут, а я втайне завидую им. Они живут в другом – пестром  мире, где сотни оттенков, цветов, полутонов. А в моем ничего этого нет.

            Я не различаю цвета, вообще. У меня ахроматопсия. Я боюсь этой дрянной ахроматопсии, она уже забрала у меня пестрые сны, семицветные радуги, забрала обычную жизнь, вдруг она захочет отнять что-нибудь еще? Дяди-врачи в белых халатах сначала пристально смотрят мне в глаза, а после качают головой. Это означает, что мой мир навсегда останется серым. Или не останется?

– А море какого цвета? – спрашиваю я у Славки, спешно стаскивающего футболку. – Синего?
– Синего. Уж поверь мне.

             Я верю. Его авторитет бесспорен – он плавает за буйки и старше меня на целых восемь месяцев.
– А какое оно еще?
– Бескрайнее, – уверенно отвечает Славка.
– Почему?
– Так батя говорит, – уже на бегу, кидает он.

             А теперь скорее в воду: поднять сотни брызг, броситься в теплую волну и завизжать, пугая чаек. Целый день этот удивительный круговорот: море, песок, волны, причал. Забыто обещание вернуться в шесть, забыта посуда в раковине, забыто молоко на столе. Вечером, конечно, родители: укор в глазах, ремень в руках, и темнота пыльного угла. Но все это неважно, неважно, ведь завтра мы идем в цирк, билеты в первый ряд уже куплены, я-то знаю.


             В цирке шумно и пахнет, как у тети Маши в сарае с козами.
– Нам будут показывать козочек? – дергаю я за руку отца.
– Нет, собак и медведя, – говорит он, изучая программу.
– Подумаешь, собак. Их и на улице полно. Знаешь, что Бимка за мамины котлеты выделывает?!

             Мама почему-то ругается, наверное, потому что не видела Бимкино выступление. Вот нажарит котлет, непременно возьму ее с собой во двор.

– Купишь мне самокат? А то вон, даже медведь может.
– Ты будешь болтать или смотреть?
– Одно другому не мешает…
– Можно потише?! – спрашивает тетенька с соседнего ряда.
– Да можно, можно. Па-а-п, у медведя есть самокат, а я что, хуже?

              Потом на сцене появляется он – веселый человек с круглым носом. Клоун. А космы, космы, какие у него космы! Вихры во все стороны!

– Ма-а-м, а какого цвета у клоуна волосы?
– Рыжие.
– Как у дяди Юры? – пытаюсь понять я.
– Нет, ярче. Как бы тебе объяснить, почти красные…
– Я тоже хочу красные волосы, – сообщаю я шепотом.
– Зачем? – интересуется мама.
– Хочу, как он (киваю я на клоуна), всех смешить.
–А-а-а. Ну, смотри дальше…


На рынок лучше ходить с папой, потому что он сильный. А мама нет. Сколько ее не проси, нипочем арбуз не купит, говорит:
– Не допрем. Тяжелый. И так уже сумки полные.

          А папа допрет. И выбирать умеет самый-пресамый вкусный. Арбузы похожи на полосатых свинок – такие же толстые и хвостики крючком. Их продают в дальнем павильоне, поэтому я успеваю съесть и шашлык, и сахарную вату, а инжир и абрикосы мы не покупаем, у нас этого добра на улицах хватает.

– Давай, вон тот, самый большой возьмем! – я умоляюще смотрю на отца.
– Нет, Лидок, он еще не вызрел. А ну-ка, этот нам взвесьте, – указывает он на куда более маленький арбуз. – Хороший?

– Добрый, добрый, – кивает продавец, опуская арбуз на чашу весов. – Дюже добрый.

          Солнце трогает своими горяченными лапами за нос, за плечи, за спину. Раскаленный воздух медленно качается. Ветра нет, наверное, зацепился за какое-нибудь дерево и теперь никак не может освободиться. А о дожде уже никто и не вспоминает, пузатые тучи поселились в других краях. Как же, жарко!

         Папа, обливаясь потом, прет «полосатого поросенка» домой.
– А арбуз зеленый?
– Угу.
– И добрый?
– Угу…

          Мама на балконе развешивает белье.
– Смотри, что мы купили! – кричу я. – Зеленый добрый арбуз! Дюже добрый!
– Ай да молодцы! – улыбается мама. – Скорее поднимайтесь.


          Сентябрь всегда подкрадывается незаметно. Ап! И пора в школу. А неохота, потому что ранец тяжелый, потому что шесть и девять никак не складываются, потому что на место «о» так и норовит влезть «а», но самое главное, потому что есть урок, с которым ни за что не желает подружиться моя ахроматопсия.

– Лида! Лида, не вертись. Так, ребята, сегодня будем рисовать себя и своих друзей.
– А чем мы должны заниматься, ну, на рисунке? – тяну я руку.
– Чем угодно. Можно изобразить, как вы играете в мяч, можно…
– А можно просто куда-нибудь идти? – снова спрашиваю я.
– Конечно, – отвечает учительница.

          Примерно в середине урока я подхожу к ней и шепотом спрашиваю:
– А какого цвета дорога?
– Обычно серого, – спокойно объясняет она, зная о моей проблеме. – Можешь закрасить ее простым карандашом.

           Я возвращаюсь на место. Зачем мне серая дорога? У меня и так все серое. Я не хочу рисовать такую дорогу. Но ведь никто не запрещает сделать ее другим цветом. Но каким? С людьми проще, я знаю, какая я, знаю, какие у меня друзья. Как же быть с дорогой?..


* * *

Нет, нет, чудо не свершилось. И детство осталось где-то далеко-далеко, в приморском городке, на маленьком причале, на фотографии дворовой ребятни, и с ахроматопсией ничего не произошло. Но мой мир не сер. В нем, как на том самом рисунке, есть цвета. Да, вот же он, в рамке на стене. Этот человечек с красными волосами – я, а эти зеленые – мои друзья, а это дорога, по которой мы идем. Почему она такого цвета? Потому что я верю, что бывают такие дорогие. Синие-синие. Как море.










          
            
          



          


Рецензии