Дионисий Галикарнасский. Римские древности

Римские древности

«Римские древности» Дионисия Галикарнасского были написаны на греческом языке в конце I века до н.э. Это – одно из немногих античных сочинений, которые дошли до наших дней, содержавшее последовательное изложение римской истории с незапамятных времен. Сохранилось оно не полностью. Однако первые книги остались. Это очень важно, потому что в них описаны события древнейшей истории Рима вплоть до конца ранней Республики (IV в. до н.э.), наименее освещенные в не утраченной части античной историографии.
 К тому же грек Дионисий писал для своих соплеменников, стараясь осветить непонятные им явления римской жизни. Отсюда его внимание к мелочам, к деталям, на чем обычно не останавливались собственно римские авторы, писавшие на латинском языке для римлян, которые не нуждались в объяснении того, что было неизвестно грекам. Это тоже составляет привлекательную сторону труда Дионисия Галикарнасского.
 Несмотря на высокую информативность «Римских древностей», она целиком никогда на русский язык не переводилась. Исключение составляют лишь отдельные, немногие её части или главы, что были выполнены для учебных пособий в основном теми же переводчиками, что и в данной публикации.
 Таким образом, предлагаемое издание – это первый полный перевод труда Дионисия Галикарнасского.
 Издание носит научный характер. Оно включает комментарии исследовательского плана, кроме того, его сопровождает источниковедческая статья.
 В I томе дан перевод книг I–IV; во II – с V по VIII; в III – с IX по XX. В последний том включены статья, посвященная творчеству Дионисия как историка, а также обширный указатель имен, этнических названий и предметов ко всем книгам «Римских древностей».
 Вместе с тем произведение Дионисия интересно не только для специалистов-антиковедов, но и для очень широкого круга читателей. Ведь в нем рассказано об увлекательных событиях, запечатлены яркие образы римских деятелей с их сложными судьбами, описаны ушедшие в прошлое традиции оригинальной римской культуры. Все эти сведения полезны историкам, правоведам, особенно исследователям римского права, религиоведам, филологам-классикам. Поясняющий комментарий облегчает понимание рассказа Дионисия, который расширяет знания и оживляет представления современного человека об античном мире и его неповторимой цивилизации.
 Мы надеемся, что предлагаемое издание принесет особую пользу преподавателям и студентам, не владеющим древнегреческим языком, потому что позволит впервые ввести в лекции и семинарские занятия недоступный ранее исторический источник.
 Одновременно мы выражаем надежду на то, что наш скромный труд будет стимулировать усилия по созданию новых антиковедческих работ, в том числе переводов Дионисия; т.е. послужит отправной точкой и этим в какой-то мере облегчит эти их труды.
 Перевод и комментирование осуществлены И. Л. Маяк, Л. Л. Кофановым, A. M. Сморчковым, Н. Г. Майоровой, В. Н. Токмаковым, А. Я. Тыжовым, A. B. Щеголевым. Координатором работ является Л. Л. Кофанов. Ответственным редактором издания – И. Л. Маяк.
 Москва, март 2002 Проф. И. Л. Маяк



Книга I

Размышления автора о римской державе - Выбор автором исторических изысканий о древности - Описание автором плана своего повествования - Народы, от которых ведет начало римский род - Происхождение племени энотров - Города, в которых сначала жили аборигины - Разногласия, из-за которых между народами возникла война - Происхождение племени пеласгов - Объединение аборигинов с племенем пеласгов. Их завоевания - Начало бедствий пеласгического племени - Происхождение названия племени тирренов - Ошибочное мнение того, что тирренский и пеласгический народ - это одно и тоже - Походы и завоевания эллинов - Освящение участков, алтарей и изображений богов. Установление священнодействия и жертвоприношения - Аркадцы - Приход в Италию эллинов под предводительством Геракла - Рассказ о прибытии Энея в Италию. Ссылки на исторические источники - Поход и деяния троянцев - Свидетельства о приходе Энея и троянцев в Сицилию - Предание об основании троянцами города - Объединение эллинов с аборигинами. Соглашения между обоими народами - Основание аборигинами и троянцами города Лавиний - Различные рассказы древних писателей по поводу тех времен, в какие был основан Лавиний - Война тирренов и рутулов с латинами - Основание Асканием, сыном Энея, города. Легенда о чуде, свершившимся во время основания города, а также относительно троянских святынь - Наследование власти после смерти Энея. Годы правления властителей Основание Рима. Разногласия относительно времени основания и относительно основателей города. Мифы и легенды - Изложения того, что случилось во время самого основания Рима - Обычай, сохраняемый римлянами при основании городов - Заключение. Об эллинском происхождении римлян

I. Меньше всего желая произносить избитые для вступлений к историческим сочинениям слова, я вынужден прежде сказать о себе самом, но не собираюсь превозносить себя в похвалах, что, я знаю, несносно для слушателей, и решил не злословить по поводу других сочинителей, как это сделали во вступлениях к своим историям Анаксимен[1] и Теопомп[2]. Я лишь изложу мои собственные размышления, которыми я руководствовался, когда приступил к этому труду, и поведаю об источниках, из которых я почерпнул знания о том, о чем пойдет речь далее. 2. Ведь я убежден, что тем, кто хочет оставить последующим поколениям память о своей душе, память, которая не исчезнет во времени вместе с бренными телами, а более всех тем, кто пишет исторические сочинения, в которых, как мы все верим, живет основа разума и мудрости - истина, необходимо прежде всего выбирать темы достойные, о великом, выгодно оттеняющие то, о чем пойдет речь, а затем с большим старанием и трудолюбием подготовить необходимые для разработки этой темы источники. 3. Ведь те, что полагали в основание своих работ дела либо бесславные, либо дурные, или вообще малозначительные, тщась ли достигнуть сколько-нибудь известности, желая ли продемонстрировать избыток способностей к сочинительству, не удостаиваются от потомков ни похвалы за знания, ни одобрения за усердие и оставляют славу тем, кто потом снова возьмется за их рассказы, потому что они восхвалили жизнь тех, чьи писания выпустили в свет: ведь все справедливо полагают, что сочинения - это подобие души каждого. 4. Другие же, хотя и обращаются к предметам примечательным, составляют свои труды наудачу и легкомысленно из того, что случайно ими услышано, вовсе не обретают славы за свой выбор: ведь мы не считаем, что исторические сочинения о знаменитых городах и о мужах, когда-то власть предержащих, должны создаваться скоропалительно либо легкомысленно. 5. Посчитав, что эти правила для историка являются необходимыми и первоочередными, я уделил большое внимание обоим, не пожелав ни пройти мимо них, ни поместить их в каком-либо ином месте, кроме как во вступлении.
 II. И вот, поскольку мне думается, что я взялся за тему и достойную, и величавую, и полезную для многих, нет нужды растекаться мыслью перед теми, кто совершенно не знаком со всеобщей историей. Ведь если кто-нибудь обратит свое внимание к сложившемуся с давних времен могуществу городов и народов, а затем исследует каждое явление по отдельности и в сравнении друг с другом и захочет выяснить, который из них установил большую власть и явил более блистательные деяния, как в мирное время, так и на войне, то узрит, что могущество римлян далеко превзошло все, что было до того, сообразно не только с величием их власти и блеском деяний, Из коих ни одно еще достойно не отмечено в писаниях, но и с продолжительностью времени его существования, которое длится еще и в наши дни. 2. Так, держава ассирийцев, будучи древней и восходя к мифическим временам, раскинулась лишь на небольшой части Азии. Мидийское царство, низложившее ассирийское, приобретя еще большее могущество, удерживало его недолго и было низвергнуто на четвертом поколении[3]. Персы же, покорившие индийцев, в конце концов овладели едва ли не всей Азией, но, напав на европейские народы, подчинили себе немногих и господством обладали не более двухсот лет. 3. Македонское же государство, уничтожив державу персов, величием мощи превзошло все, что было до него, но расцвет его длился недолго: после смерти Александра оно начало клониться к упадку. Ведь тотчас разъятое на части многочисленными правителями, из диадохов, хотя сохраняя после них ещё силу шествовать впереди всех вплоть до второго или третьего поколения, царство македонян ослабело из-за собственных распрей и, в итоге было сокрушено римлянами. 4. И даже оно не подчинило себе всю землю и все моря, так как оно не сделало подвластной себе Ливию за исключением лишь небольшой области, что находилась рядом с Египтом, и не завоевало всей Европы, но македоняне продвинулись на север лишь до Фракии[4], а на запад до Адриатического моря.
 III. Итак, славнейшие из держав, о которых мы знаем из истории, пережив такой расцвет и такое могущество, были уничтожены; ведь не стоит даже сравнивать с ними эллинские государства, которые не знали ни величия власти, ни столь продолжительной славы, которой обладали те державы. 2. Но Афины властвовали лишь над самым побережьем только шестьдесят восемь лет - и не надо всем даже, а только над тем, что простирается между Понтом Эвксинским и Памфилийским морем, когда их морское владычество переживало расцвет. А лакедемоняне, господствуя над Пелопоннесом и прочей Элладой, простерли свою власть вплоть до Македонии, но власти этой, продлившейся неполных тридцать лет, положили конец фиванцы. 3. А Рим правит надо всей землей, куда только можно дойти и где только обитают люди, и господствует надо всем морем, не только тем, что находится по сю сторону от Геракловых столпов, но и над Океанским простором[5], куда только можно доплыть, будучи первым и единственным из тех городов, что с древнейших времен сохранились в памяти, установив границами своей державы место восхода и захода солнца. И господство его оказалось не кратковременным, но таким продолжительным, какого не было ни у одного города или царства. 4. Рим с самого начала, тотчас после основания, принялся подчинять себе проживающие поблизости народы, сильные и воинственные, и постоянно продвигался вперед, покоряя противников; и этому в консульство Клавдия Нерона (который получил консульскую власть второй раз, и Пизона Кальпурния, избранных на эту должность в сто семьдесят третью Олимпиаду[6]) уже семьсот сорок пять лет. 5. После того как Рим обрел господство над всей Италией и отважился простереть власть вообще над всеми, изгнав с моря карфагенян, обладавших чрезвычайно сильным флотом, и подчинив себе Македонию, которая до той поры считала, что у неё великое могущество на суше, и не имея больше соперником ни варварское, ни эллинское племя, он продолжает владычествовать повсюду уже седьмое поколение. И нет ни одного народа, который состязался бы с ним в господстве или пытался бы выйти из-под его длани. 6. Поэтому, дабы мне не выбрать ничтожнейшую из тем, я решил не тратить время на мелкие и неприметные события (как я говорил), но пишу об известнейшем городе и о таких деяниях, блистательнее которых никто не смог бы явить, и я не ведаю, что еще нужно прибавить.
 IV. Так как я не без расчета и не без серьезного размышления обратился к тому, что рассказывают о древности, но будучи в состоянии дать такому выбору разумнейшие объяснения, то я хочу сделать небольшое вступление, чтобы никто из тех, кто все на свете принимает на веру и не стремится получить доказательства и кто, услышав, что воспеваемый нами теперь Рим начало имел безвестное и совершенно незначительное, недостойное упоминания в истории, а к известности и славе пришел лишь немногими поколениями ранее, когда разгромил Македонскую державу и преуспел в Пунических войнах, не упрекнул меня, будто я, имея возможность заняться какими-то значительными страницами его истории, обратился к прежней его совсем не славной жизни. 2. Ведь древняя история римского города неведома почти всем эллинам, и некие намеки, далекие от правды, но возникшие из крупиц случайно услышанного, весьма многих ввели в совершенное заблуждение, дескать, основатели города - это какие-то бездомные, бродяги, варвары, даже несвободные люди, и что он со временем обрел господство надо всеми не вследствие благочестия, справедливости и прочих добродетелей, но из-за какой-то своенравной и несправедливой судьбы, которая наугад бросает больше благ тому, кто менее всего их достоин; и потому такие люди открыто порицали судьбу за то, что она дает блага, предназначенные эллинам, самым дурным из варваров. 3. И что же говорить о прочих, если даже отдельные сочинители дерзнули написать подобное в своих книгах, охотно родня варварских царей, которые ненавидели эту державу и которым сочинители, рабски прислуживая, подносили несправедливые и неправдивые исторические труды?
 V. Желая, чтобы эти действительно ошибочные, как я сказал, суждения не удержались бы в мыслях многих читателей, а их место заняла бы правда, я в своем сочинении поведаю о тех, кто основал этот город, каковы они были, при каких обстоятельствах сошлись друг с другом, согласно какому жребию покинули отцовские жилища. И здесь я обещаю показать и то, что сами они являлись эллинами, а не сбродом из немощных или мелких народов. 2. После описания сего, я перво-наперво расскажу и о деяниях, явленных сразу же вслед за основанием города, и о тех деяниях, благодаря которым потомки основателей достигли столь великого могущества, притом не пренебрегая (насколько это будет мне по силам), историческими сочинениями, кои того достойны. Я сделаю это, чтобы познавшим истину открылось, как надо судить об этом городе, если они не питают вражды и злобы к нему, и чтобы им не тяготиться зависимостью от него, возникшей по справедливости (ведь есть закон природы, общий для всех, который не подвластен времени, дабы сильнейшие властвовали над более слабыми), и не винить судьбу, которая подарила достойному этого города столь великую мощь и на столь долгое время. 3. В самом деле, у тех, кто из исторических сочинений узнал, что многие из людей, отличившихся при основании города, не были ни излишне благочестивы, ни слишком справедливы, да и в жизни своей не отличались особым благоразумием, и что ни один город - ни эллинский, ни варварский - не имел более сильных противников в войне, рассказ мой не встретит враждебности: ведь именно ожидание невероятного и удивительного чревато ею. 4. Все, кто приписывает Риму такое величие могущества, не известны эллинам, которым не пришлось располагать историком, достойным упоминания. Ведь о римлянах не вышло - вплоть до нашего времени - ни единого исторического труда на эллинском языке, за исключением очень кратких рассказов, повествовавших лишь о самых главных событиях.
 VI. Ибо первым (насколько мне известно) римского прошлого коснулся историк Гиероним Кардийский[7] в сочинении об эпигонах; затем раннюю историю описал Тимей Сицилийский[8] в труде по всеобщей истории, но войны с Пирром Эпирским он поместил в специальный труд. Одновременно же с ними к точно таким же произведениям, но по-разному, приступили Антигон[9], Полибий[10], Силен[11], и многие другие, каждый из которых записал то, что им было собрано, вкратце и без подробностей, составив свои сочинения из случайно услышанного. 2. Подобные и ни в чем от них не отличающиеся исторические сочинения обнародовали и те из римлян, кто изложил по-гречески старинные события, происшедшие в городе. А старейшими из них можно назвать Квинта Фабия и Луция Цинция[12], чей расцвет творчества пришелся на период Пунических войн. Каждый из них описал подробно те события, очевидцем которых выступал, основываясь на собственном опыте, а прежних, случившихся после основания Рима, коснулся лишь в общем. 3. По этим-то причинам мне и не следует оставлять в стороне ту прекрасную историческую эпоху, что была забыта старшими историками: из их подробного изложения получается наилучший и блестящий итог; достойным мужам, которые исполнили то, что им было предназначено судьбой, досталась вечная слава и хвала потомков, что делает природу смертных подобной природе божественной, и дела человеческие не умирают вместе с ними. 4. А потомки этих богоравных мужей - живут ли они сейчас или придут потом - сознают, что, происходя из благородного истока, следует избрать жизнь не приятнейшую и легчайшую, но благороднейшую и в высшей степени замечательную. И им надлежит всерьез задуматься, насколько в их силах не сделать ничего, что было бы недостойно предков. 5. А поскольку я помню и о воспитании, и о прочих благах, которые я вкусил, проживая в этом вот городе, и не похвалы ради пришел к данному труду, но прежде всего помышлял об истине и справедливости, к коим должно стремиться во всяком историческом сочинении и в первую очередь явить собственное мнение, поскольку это полезно для всех людей добрых и ценящих благородные и великие дела, то мне и следует воздать хвалу городу, насколько у меня хватит сил.
 VII. Поведав о своем выборе, я хочу еще добавить о тех источниках, которыми я воспользовался, когда вознамерился приступить к этому сочинению; ведь те, кто прочитал Гиеронима, Тимея, Полибия, или кого-либо из прочих историков, о которых я говорил немного ранее как о сочинителях, небрежно составивших свои труды, и не найдя у них много того, о чем пишу я, подумают, что и я делаю все поверхностно, и посчитают необходимым узнать, откуда я получил сведения обо всем описанном. Чтобы такое представление обо мне ни у кого не сложилось, лучше разъяснить, на каких сочинениях и памятных записках я основывался, приступая к своему труду. 2. Я приплыл в Италию одновременно с окончанием внутренней смуты, которая была прекращена Цезарем Августом в середине сто восемьдесят седьмой олимпиады, после этого прожил в Риме в течение двадцати двух лет вплоть до сего дня, выучил римский язык, изучил местные писания, и в течение всего времени занимался тем, что вело меня к означенной цели. 3. Что-то я узнал от весьма сведущих мужей, с которыми мне приходилось беседовать, другое вычитал в исторических сочинениях, которые написали весьма уважаемые самими римлянами Порций Катон[13] и Фабий Максим[14], Валерий Антиец[15] и Лициний Макр[16], Элий[17] и Гелий[18], Кальпурний[19] и многие другие наряду с ними, отнюдь не безвестные люди. Основываясь на таких сочинениях (а они сходны с эллинскими хронографиями), я и приступил тогда к настоящему труду. 4. Но довольно говорить о себе. Теперь осталось сказать о самом историческом сочинении: какое время я охвачу в нем, о каких событиях буду повествовать, какой вид придам своему труду.
 VIII. Начинаю же я историю с самых древних сказаний, которые сочинители, писавшие до меня оставили в небрежении, поскольку их трудно разыскать, не приложив к этому большого старания. 2. А довожу я свое повествование до начала первой Пунической войны, которая началась в третий год сто двадцать восьмой олимпиады[20]. Я освещаю все войны с чужеземцами, которые Рим вел в это время, и внутренние смуты, всякий раз когда они его приводили в волнение. Я отмечаю, по каким причинам они возникли и посредством каких дел и слов они были прекращены; я описываю также все виды государственного устройства, которые существовали в городе как во время появления царей, так и после упразднения царской власти, и каков был порядок при каждом из них; и обычаи наилучшие, и законы славнейшие я излагаю и показываю в целом всю прежнюю жизнь Города. 3. Вид же своему труду я придаю не такой, какой давали историческим сочинениям те, кто освещал только войны, и не такой, как те, кто описывал виды государственных устройств, и не такой, как в хрониках, что сделали достоянием публики историки, занимавшиеся историей Аттики. Ведь все их работы просты и быстро утомляют читателей. А мой исторический труд, будучи сочетанием приемов всякого рода: и ораторского искусства, и заставляющих размышлять, и просто приятных для чтения, - кажется, содержит в себе достаточно, чтобы удовлетворить запросы любителей политики и тех, кто занят философскими вопросами, а также тех, кто пожелает проводить время в покое, за чтением исторических сочинений. 4. Таковым будет предмет моего повествования и таковой вид примет моя история. А составил её я, Дионисий, сын Александра, из Галикарнасса. И с этого места я начинаю.
 IX. Передают, что древнейшими и приснопамятными обитателями Города, повелителя всей земли и моря, который теперь населяют римляне, были варвары сикелы, туземный народ; о том же, что было до них - владели ли Городом другие народы или он был незаселен - никто с уверенностью утверждать не может. Но позже его захватывают аборигины, отняв его в ходе большой войны у прежних обитателей. 2. Сначала аборигины жили на горах, деревнями без оборонительных стен и отдельно друг от друга, но потом пеласги и какие-то прочие эллины, соединившиеся с ними, помогли им в войне против соседей. Принудив народ сикелов сняться с этого места, аборигины одержали победу над многочисленными городами и сделали все для того, чтобы земля, границами которой служат две реки - Лирис[21] и Тибр, оказалась бы под их властью. А реки эти, беря начало в отрогах Апеннинских гор, которые разрезают всю Италию вдоль на две части, отстоя одна от другой в устье на расстоянии около восьмисот стадиев, изливаются в Тирренское море: Тибр впадает в море севернее, близ города Остин, а Лирис - южнее, огибая Минтурну[22] (оба города - колонии римлян). 3. Аборигины же остались обитать на одном и том же месте, никем более не изгнанные, но хотя они оставались теми же самыми людьми, они дважды переменили название: ведь до Троянской войны они еще сохраняли прежнее наименование аборигинов, но при царе Патине, который правил во время Илионской войны, начали зваться латинами. 4. Когда же шестнадцатью поколениями позже падения Трои, Ромул основал город, названный его именем, они приняли прозвание, которое и сейчас носят. Со временем они достигли того, что народ из малого стал многочисленным, а из безвестного в высшей степени знаменитым, не только человеколюбивым принятием к себе искавших место проживания и предоставлением гражданских прав тем, кто благородно сражался и проиграл им в войнах, но и разрешением любому из рабов, получивших от них свободу, оставаться средь них и тем, что не пренебрегали ни одной человеческой судьбой, если человек мог принести пользу обществу. А превыше всего причина заключается в порядке государственного устройства, который они установили, пройдя через многочисленные испытания, всякий раз как только представится удобный случай, перенимая себе нечто полезное.
 X. Одни объявляют аборигинов, от которых ведет начало римский род, автохтонами[23] Италии - племенем, возникшим само по себе. Италией же я называю все побережье, какое охватывают Ионийский залив, Тирренское море, а с третьей стороны, с суши - Альпы[24]. Говорят, что первое название аборигинам было дано потому, что они породили тех, кто жил после них, так что мы могли бы назвать их родоначальниками или прародителями. 2. Другие же утверждают, что какие-то бездомные скитальцы, собравшиеся из разных весей, по воле божества встретились друг с другом именно в этом месте, основали укрепленные поселения и стали жить разбоем и пастушеством, название же им поменяли сообразно с обстоятельствами на более подходящее - аберригины[25], так как в нем они себя явили "скитальцами". Согласно этим писателям, оказывается, что племя аборигинов нисколько не отличается от тех, кого древние называют лелегами[26]; ибо они в большинстве случаев давали наименование аборигинов бездомным, полукровкам и не проживавшим ни в какой земле постоянно, как на родине. 3. А иные плетут, что они были колонистами[27] лигуров[28], граничивших с омбриками[29]; ведь лигуры живут в Италии повсюду и кочуют по ней и по Галлии. Не ясно, какая именно у них родина. Больше о них ничего достоверного не известно.
 XI. Наиболее же сведущие из римских писателей, - в их числе Порций Катон[30], тщательнейшим образом собравший генеалогии городов Италии, и Гай Семпроний[31], а также многие другие, - утверждают, что это были сами эллины, населявшие некогда Ахайю и переселившиеся оттуда за много поколений до Троянской войны. Однако они не определяют ни эллинского племени, к коему те принадлежали, ни города, от которого те отложились, ни времени, ни предводителя колонии, ни обстоятельств, в силу которых они покинули отчизну. Следуя греческому преданию, эти авторы все же никого надежного из греческих историков не нашли, так что истина осталась неясной. А если они все же правы, то пожалуй, колонисты не могли принадлежать ни какому иному племени, как к тому, что прозывается ныне аркадским. 2. Ведь именно эти эллины первыми, переправившись через Ионийский залив, под предводительством Энотра, сына Ликаона[32]; заселили Италию. Энотр был пятым от Эзея и Форонея[33], первых владык в Пелопоннесе; ведь от Форонея рождается Ниоба; а сын её и Зевса, как говорят, - это Пеласг; сын же Эзея - Ликаон; а его дочь - Деянира; а сыном Деяниры и Пеласга был другой Ликаон; от него же родился Энотр за семнадцать поколений до похода на Трою. Значит, именно в то время эллины послали колонию в Италию. 3. А Энотр выселился из Эллады, недовольный своей земельной долей. Поскольку у Ликаона родились двадцать два ребенка, понадобилось разделить аркадскую землю на столько же уделов[34]. По этой-то причине Энотр, оставив Пелопоннес и снарядив флот, пересекает Ионийское море в сопровождении Певкетия, одного из своих братьев. За ними последовали многие из их народа (ведь рассказывали, что их народ был первоначально многочисленным) и из прочих эллинов, кто имел земли меньше, чем требовалось. 4. И так Певкетий устраивает свой народ на полуострове Япигия[35], там, где они впервые в Италии высадились, и от него поселенцы этого края стали именоваться певкетами. Энотр же во главе большей части войска прибывает к другому заливу, расположенному с западной стороны Италии, который тогда назывался Авзонийским по живущим там авзонам[36]. Когда же тиррены стали господами на море, залив обрел то название, которое носит поныне.
 XII. Обнаружив обширные земли для пастбищ, обильные и удобные для земледелия, но преимущественно безлюдные или не населенные большим количеством людей, Энотр очистил часть этой страны от варваров и основал небольшие городки на горах, связанные друг с другом в соответствии с обычаем поселения у древних. И вся обширная страна, которой он завладел, стала называться Энотрией, и все люди под его властью - энотрами, поменяв в третий раз свое наименование. Ведь в царствование Эзея они превратились в эзеев, когда же власть принял Ликаон, опять-таки от него они были поименованы ликаонами. Когда же Энотр привел их в Италию, в течение некоторого времени они назывались энотрами. 2. А свидетелем того мне служит трагик Софокл своим повествованием в драме "Триптолем"; ведь у него изображена Деметра, которая поучает Триптолема необходимости пройти всю страну, засеивая её данными богиней семенами. Упомянув сначала о восточной Италии, которая расположена от Япигской возвышенности до Сикелийского залива и затем, вновь достигнув Сикелии[37], она обращается к западной Италии и перечисляет большую часть населяющих эту прибрежную область народов, начиная с поселения энотров. Достаточно только одного из ямбов, в которых Софокл говорит:
 Сзади с правой руки,
 И Энотрия вся, и Тирренский
 Залив, и земля Лигустикская[38]
 Примут тебя.
 3. А Антиох Сиракузский[39], очень старинный писатель, перечисляя древнейших обитателей Италии и, отмечая какую часть её каждый из них имел, передает о том, что энотры первые из упомянутых там народов поселились в ней, такими словами: "Антиох, сын Ксенофана, написал об Италии на основе древних преданий самое верное и очевидное, а именно: "той землей, которая ныне зовется Италией, в древности владели энотры". Затем он исследовал, каким образом они управлялись и как со временем царем у них стал Итал, по которому они были переименованы в италиков, а от него власть получил. Моргет, по которому они стали называться морготами, и что Сикел, принятый в качестве гостя Моргетом, установил собственную власть и разделил народ. И вот что приводит Антиох: "Таким образом появились сикелы, моргеты и италийцы, бывшие энотрами".
 XIII. Теперь покажем, откуда пошло племя энотров, подкрепив свидетельством другого человека из древних писателей, афинянина Ферекида, никому в учености из генеалогов[40] не уступающего. У него по поводу царей Аркадии сказано следующее: "От Пеласга и Деяниры родился Ликаон; он женился на Киллене, нимфе Неиде[41], от которой получила название гора Киллена". Затем, описывая их детей и местности, населяемые их потомками, Ферекид упомянул об Энотре и Певкетии, говоря так: "И Энотр, по которому именуются энотры, обитавшие в Италии, и Певкетий, по которому называются певкетии, живущие у Ионийского залива". 2. Вот так сказано древними поэтами и мифографами относительно расселения и происхождения энотров. Если действительно племя аборигинов было эллинским, как уверяют Катон, Семпроний[42], а также многие другие, я лично, следуя этому, полагаю, что оно было потомком тех самых энотров. В самом деле, я нахожу, что и пеласги, и критяне, и сколько бы других племен в Италии ни обитало, прибыли в более позднее время. И я не могу обнаружить никаких выходцев из Эллады на запад Европы в более ранние времена, нежели участники этого похода. 3. Я разумею, что энотры не только заняли многие другие области Италии, захватив частично безлюдные, частично малонаселенные края, но и от земель омбриков часть отторгли. А аборигинами они прозывались от привычки жить на горах[43] (кстати и аркадское племя любит горы), подобно тому как жители возвышенностей в Афинах называются гиперакрийцами, а приморской полосы - паралийцами. 4. Если же кто-то имеет обыкновение не принимать с ходу на веру известия о старинных событиях, пусть они не торопятся причислять лигиев, омбриков, или иных варваров к аборигинам, но, подождав сбора полных сведений, отберут из всего наиболее убедительное.
 XIV. Из городов, в которых сначала жили аборигины, до моего времени сохранились немногие. Большинство из них остаются брошенными и разрушенными из-за войн и других бедствий. Эти города стояли в Реатинской земле невдалеке от Апеннинских гор, как пишет в "Археологии" Теренций Варрон[44], ближайший из городов на расстоянии от Рима всего одного дня пути. Я перечислю известнейшие из них, следуя повестванию Варрона. 2. Так, Палатин[45] находится примерно в двадцати пяти стадиях от Реаты[46] - города, населенного римлянами еще и при моей жизни близ Квинциевой дороги; Трибола[47], отстоящая от того же города приблизительно на шестьдесят стадиев, расположена на пологом холме; Свесбола[48], удаленная на то же самое расстояние от Триболы, близ Керавнийских[49] гор. А в сорока стадиях от неё - знаменитый город Суна[50]; там находится очень древний храм Марса[51]. 3. А Мефюла[52] лежит примерно в тридцати стадиях от Суны; можно видеть её руины и остатки стен. В сорока же стадиях от Мефюлы - Орвиний[53], как и любой другой из здешних городов, славный и крупный. Ибо сохранились фундаменты его стен, некоторые почтенной древности погребения и очертания обширных погостов, раскинувшихся на высоких холмах; и там же - древний храм Минервы[54], сооруженный на возвышенном месте. 4. А в восьмидесяти стадиях от Реате путникам по Нуриевой дороге[55] вдоль горы Корета[56] предстает недавно разрушенная Корсула[57]. И виднеется некий остров, называемый Исса, который омывается водою болотистого залива. Говорят, что аборигины заселили его без оборонительных укреплений, а используя стоячие воды как городские стены. Близ же Иссы находится Марувий[58], стоящий позади того же самого болота на расстоянии сорока стадиев от так называемых Семи вод. 5. А шествующим в обратную сторону от Реате по Листинской[59] дороге встречается в тридцати стадиях Батик; Тибра же, называемая Матиеной - в трехстах стадиях. Сообщают, что в ней имелось очень древнее прорицалище Марса. А по характеру это прорицалище, как говорят, было близко известному по преданиям и существовавшему у додонцев[60]. Только передавали, что в Додоне пророчествует голубь, сидящий на священном дубе; у аборигинов то же самое совершала посланная богом птица, появляющаяся на деревянном столбе, которую они называют "пик", а эллины на своем языке дятлом. 6. В двадцати четырех стадиях от названного города отстоит Листа, метрополия аборигинов, её еще в глубокой древности, внезапно захватили сабиняне, выступив ночью из города Амитерна. Спасшиеся от плена, будучи приняты реатинцами, они предприняли много усилий вернуть прежнюю землю, но не будучи в состоянии отобрать ее у неприятелей, посвятили ее богам, словно собственную, предав проклятию тех, кто будет впоследствии пользоваться ее дарами.
 XV. В семидесяти стадиях от Реате лежит у подножия горы славный город Котилия[61]. Невдалеке от неё находится озеро сорока плетров в поперечнике, как говорят, бездонной глубины, с обильными, постоянно бьющими ключами. Местные жители считают его посвященным Виктории[62], поскольку здесь есть нечто, достойное божества; и они охраняют его как священное, оградив со всех сторон частоколом, чтобы никто не приблизился к озеру, кроме тех кто приходит в определенное время ежегодно на островок и совершает священнодействия, установленные обычаем. 2. Островок же почти пятидесяти футов в диаметре и возвышается над водой не более чем на фут. Он не стоит на месте и время от времени перемещается туда и сюда от легкого дуновения ветра. И растет на нем трава, похожая на "бутом", а также какие-то кустики. И это явление для тех, кто не знаком с чудесами природы, кажется невероятным и удивительным.
 XVI. Говорят, аборигины основали в тех местах первое поседение, изгнав из них омбриков. Двинувшись оттуда, аборигины стали воевать за землю с другими варварами, особенно с сопредельными сикелами[63]; а некая, посвященная для этого молодежь - немного людей - была послана родителями в мир искать счастья; это было, как мне известно, древним обычаем[64] и у многих варваров, и у эллинов. 2. Ведь когда в городах скапливалось чрезмерное множество народа, так что возникал недостаток в жилье и пропитании для всех, или когда из-за ниспосланных небом перемен земля не приносила обычных урожаев, или иная беда такого рода постигала города и возникала нужда в сокращении численности населения, эллины, посвящая тем или иным богам поколение молодежи соответствующего года, высылали юношей из своей земли, снабдив их оружием. Если же они воздавали должное богам за доблесть и победу в войне, принося заранее установленные жертвы, то при благоприятных ауспициях[65] выводили колонии. Если же они ощущали гнев божеств, то моля об избавлении от бедствий, совершали такие же обряды, но в печали прося прощения у юношей, изгоняя их. 3. А переселившиеся, понимая, что им не приобрести отчей земли, если они не смогут добыть новую, рассматривали другие края, которые их принимали либо по дружбе, либо в силу завоевания, как свое новое отечество. И божество, которому были посвящены эти изгнанники, как кажется, большей частью содействовало им и укрепляло поселение в соответствии с ожиданиями людей. 4. В самом деле, основываясь в те времена на этом самом законе, иные из аборигинов, по мере того как места обитания оказывались перенаселенными (поскольку они считали, что нельзя убивать никого из потомства, полагая, что нет вины худшей, чем такое убийство), посвятив кому-нибудь из богов потомство определенного года, после его возмужания выселяли из своей земли в колонию, а те, оставив свои пределы, постоянно теснили и грабили сикелов. 5. По мере того как они завоевывали некоторые местности во вражеских краях, и остальные из аборигинов, уже из соображений безопасности, нуждаясь каждый в земле, наложили руку на владения соседей и основали новые города, населенные до сих пор - Антемны, Теллены, Фикулы, которые находятся у так называемых Корникульских гор, а также Тибур, где еще и поныне часть города зовется Сикеликон. И были они наиболее тягостными для обитавших по-соседству сикелов. А из этих распрей между народами возникла война, какой никогда раньше не бывало в Италии, и продолжалась она длительное время.
 XVII. Затем иные из пеласгов, обитавшие в стране, которая называется ныне Фессалией, вынуждены были покинуть свою землю, оказались живущими вместе с аборигинами и совместно с ними начинали войну против сикелов. И аборигины приняли пеласгов, может быть, в надежде, что те будут им обязаны, а (как я убежден) более всего из-за родства с ними. 2. В самом деле, племя пеласгов было искони эллинским - пелопоннесским. Оно претерпело множество различных невзгод, но больше всего долгие скитания и отсутствие надежного места поселения; ибо ранее они, будучи туземцами, населяли так называемый ахейский Аргос, как сообщают о них многие. С самого начала они приняли для себя название по царю Пеласгу. А Пеласг был, как говорят, рожден Зевсом и Ниобой, дочерью Форонея; с ней, первой смертной женщиной, по преданию, соединился Зевс. Шестью же поколениями позже пеласги, покинув Пелопоннес, перебрались в землю, называвшуюся тогда Гаймонией, а ныне - Фессалией. Во главе переселенцев стояли Ахей, Фтий и Пеласг, сыновья Ларисы и Посейдона. Придя же в Гаймонию, они изгоняют живущих там варваров и делят страну на три части, поименовав их по предводителям Фтиотидой, Ахайей и Пеласгиотидой. Там оставались они в течении жизни пяти поколений, и достигли на долгое время процветания, пользуясь в полной мере плодами равнин Фессалии; а примерно на шестом поколении они изгоняются из Фессалии куретами[66] и лелегами, которые ныне называются этолийцами, и локрами, а также многими другими, кто обитал близ Парнаса. А предводительствовал этими захватчиками Девкалион, сын Прометея и матери Климены Океаниды.
 XVIII. Рассеянная во время бегства часть пеласгов удалилась на Крит, другая же захватила некоторые из Кикладских островов, третья поселилась около Олимпа и Оссы в местности, называемой Гестиатидой, а иные переправились в Бестию, Фокиду и Эвбею. Те же из пеласгов, которые проникли в Азию, завладели большими пространствами Геллеспонтского побережья, а также многими из прилегающих к нему островов, включая и называемый ныне Лесбосом, где смешались с теми, кто основал там их первую колонию из Эллады под предводительством Макара, сына Кринака. 2. Но большая часть пеласгов пошла через внутреннюю область к своим живущим в Додоне сородичам, с которыми никто не предполагал вести войну, так как они считались священными, и провела там определенное время. Когда же они почувствовали свою обременительность для хозяев страны, поскольку земли для прокормления всех не хватало, то они покинули её под влиянием оракула, повелевающего им плыть в Италию, которая тогда называлась Сатурнией. 3. Снарядив много кораблей, пеласги достигают Ионийского залива, стремясь достичь ближайших земель Италии. Отнесенные к северу дувшим с юга ветром, а также из-за незнания местности, они бросили якорь у одного из протоков в устье Пада, называемого Спинетом[67]. Они оставляют там суда и множество соплеменников, наименее выносливых в трудностях, выделив им охрану, чтобы располагать убежищем, если дело у них не заладится. 4. Оставшись в этой местности они окружили стоянку стеной и доставили на судах жизненные припасы, а когда им показалось, что дела у них идут успешно, то пеласги, как они и замыслили, основали город под тем же именем, что и рукав устья реки. И они достигли благоденствия более всех обитавших вокруг Ионийского моря, будучи его властелинами долгое время, и отсылали богу в Дельфы десятину самых замечательных из всех возможных даров моря. 5. Однако позднее, когда соседствующие варвары с огромным войском двинулись на них войной, пеласги покинули город Спину. Варвары же со временем были изгнаны римлянами. Таким образом погибло племя пеласгов, оставшееся в Спине.
 XIX. А те пеласги, которые продвинулись во внутреннюю область Италии, перевалили через хребет и прибыли в землю омбриков, граничащую с аборигинами. Омбрики населяли много и других мест в Италии. И был этот народ в те времена многочисленным и древним. Так что пеласги сперва овладели землями, где утвердились поначалу, и захватили некоторые городки омбриков. Когда же на пеласгов двинулось огромное войско, они испугались численного перевеса врагов и отступили, приблизившись к аборигинам. 2. А аборигины посчитали, что к ним приближаются враги, и поэтому быстро сошлись из ближайших окрестностей, чтобы изгнать пеласгов. Пеласги же по воле божества оказались в ту пору в окрестностях Котилии[68], города аборигинов, расположенного близ священного залива. Уразумев, что островок в нем действительно крутится, и услышав от захваченных в поле пленных название места, пеласги поняли, что для них сбылось прорицание. 3. Ведь в Додоне им был дан оракул, который, по его собственным словам, видел Луций Маллий[69], весьма известный муж. Оракул этот был высечен древними письменами на одном из треножников, находившихся на священном участке Зевса, и вот в чем он состоит:
 Идите, стремясь в Сатурнийскую землю сикелов
 И в Котилию аборигинов, где движется остров;
 С ними смешавшись, пошлите десятину Фебу
 И головы Зевсу Крониду, и мужа пошлите отцу.
 XX. Когда же аборигины выступили крупным войском, пеласги устремились безоружными навстречу, протягивая знаки мольбы[70]; толкуя о своей участи и умоляя по-дружески принять их под свой кров, разъясняя изречение в том смысле, что не послужат они коренным жителям в тягость, недаром ведь божество направляет их именно в эти пределы. 2. Когда аборигины убедились в их добрых намерениях, они рассудили, что следует повиноваться оракулу и заключить общеэллинский союз против враждебных им варваров, тем более что в то время сами они вели тяжкую войну с сикелами. И, соответственно, установив мир с пеласгами, аборигины выделяют им угодья из собственных земель, раскинувшихся вокруг священного залива, среди которых было много болотистых и которые теперь созвучно древнему наречию называются Келией. 3. Ведь у древних эллинов был обычай именам, которые начинаются с гласных, предпосылать "у", которое пишется одной буквой. Был этот знак подобен гамме, связанной двумя боковыми линиями в одну прямую, как это видно по "Велена", "Ванакс", "Войкос", "Ваэр"[71] и т.п. 4. Хоть доля их была не худшей, но когда земли всем хватать перестало, пеласги, убедив аборигинов сняться с места и отправиться вместе с ними, начинают войну против омбриков. Внезапным приступом они захватывают их богатый и большой город Кротон[72]. Используя его как оплот боевых действий против омбриков и укрепление, достаточно пригодное для обороны, притом имеющее сельскую округу с тучным пастбищем, пеласги овладели и множеством других территорий и вместе с аборигинами с особенным усердием принялись превозмогать тяготы войны против сикелов, до тех нор пока не изгнали их из своих пределов. 5. Много городов пеласги начали заселять совместно с аборигинами - одни ранее принадлежали сикелам, а другие ими самими были основаны. Среди них город цэритов[73], тогда именовавшийся Агиллой, Пиза, Сатурния, Алсий и ряд других, которые потом были захвачены тирренами[74].
 XXI. Но Фалерии[75] и Фесценний[76] еще в мое время населены римлянами и сохранили мало остатков пеласгийского рода-племени, а сначала принадлежали сикелам. В них пеласги сохраняли долгое время немало из древнего образа жизни, чем ранее пользовалось эллинство, например, прекрасное воинское снаряжение, арголидские щиты и копья. Так, всякий раз как они начинали войну или отражали нападавших, посылая в чужие пределы войско, некие благочестивые и безоружные мужи шествовали впереди в качестве мироносцев. Сохранялось и обустройство храмов, алтари богов, обряды очищения, жертвоприношения и многое другое. 2. А самый знаменитый памятник людям, которые изгнали сикелов, показывающий, что некогда они обитали в Аргосе, это храм Юноны в Фалериях, построенный в духе Аргосского. Бытовал там и подобный аргосскому обычай жертвоприношений, и священные жены обслуживали священный участок[77], и так называемая канефора - незамужняя дева - ведала предварительными обрядами при жертвоприношениях, и хоры девственниц распевали гимны и отеческие песни во славу богини. 3. Пеласги же владели не самой малой частью Кампанских долин, удобных для пастбищ скота, очень живописных, изгнав с них варварский народ аврунков[78]. Они же основали там разные города, в том числе и Ларису, дав ей имя по своей прародине в Пелопоннесе. 4. Кстати, из различных небольших городов имеются и такие, часто меняя состав населения, сохранились до моего времени. Что касается Ларисы, то она была опустошена с давних времен, а если и была некогда густо заселена, то о ней ясного представления сейчас ни у кого не осталось, кроме как об имени, да и то лишь у немногих людей; а находилась она невдалеке от так называемого Попилиева форума[79]. Кроме того, пеласги овладели многими другими областями как в приморской, так и во внутренней зоне, вытеснив оттуда сикелов[80].
 XXII. Сикелы же, вовлеченные в противоборство пеласгами и аборигинами и не будучи в состоянии им сопротивляться, забрали с собой детей и жен, а также все имущество из золота или серебра. Повернув на юг через хребет и пройдя всю нижнюю Италию, где их отовсюду изгоняли, сикелы со временем, снарядив в гавани плоты и установив стражу в южных водах, переправились из Италии на ближайший остров. 2. Островом же владели сиканы[81], иберийское племя, незадолго до того там осевшее, беглецы из Лигурии, которые назвали остров, прежде именовавшийся из-за его треугольной формы Тринакрией, по своему племени Сиканией. Однако на большей его части поселенцев было мало, и значительные просторы страны были еще безлюдны. Поэтому сикелы, переместившись на остров, прежде всего заселили западные его области, а затем и прочие местности, и именно по ним остров этот стал называться Сикелией. 3. Итак, сикелийское племя таким вот способом покинуло Италию, как передает Гелланик Лесбосский[82], тремя поколениями ранее Троянской войны и на двадцать шестой год жречества в Аргосе Алкионы. По его же словам, в Сикелию было совершено два вторжения: первое - переселение элимов, которые, как говорит Гелланик, были изгнаны энотрами, а после него (на пятый год) - поход авзонов, которые бежали от япигов; и царем их он объявляет Сикела, по которому и получили имя и люди, и остров. 4. Филист же Сиракузский[83] пишет, что переход из Италии состоялся за восемьдесят лет до Троянской войны, а народ, переселившийся оттуда, не был ни авзонами, ни элимами, но лигиями под предводительством Сикела. Он же, продолжает Филист, был сыном Итала, и люди по его царствованию были названы сикелами. 5. А лигуры были изгнаны из своих пределов омбриками и пеласгами. Антиох же Сиракузский[84] не указывает времени перехода, но утверждает, что сикелы переместились на остров под натиском энотров и опиков[85], сделав предводителем колонии Стратона. А Фукидид[86] пишет, что переселенцами были сикелы, а их изгонителями опики, время же - много лет после Троянской войны. Итак, таковы рассуждения достойных упоминания людей о сикелах, перенесших место обитания из Италии в Сикелию.
 XXIII. Пеласги, овладев обширной и прекрасной страной, заняли много городов, а другие возвели сами и превратились скоро в многочисленный и богатый народ и достигли всякого иного благополучия, чем, впрочем, им пришлось наслаждаться недолго. Как только всем стало казаться, что они в полном расцвете сил, они были настигнуты божественным гневом и одни из них погибли от несчастий, ниспосланных богами, а другие - по вине обитавших по-соседству варваров. Большая же часть пеласгов оказалась рассеяна по Элладе и, в том числе, по варварским землям (о чем можно бы поведать гораздо больше, если бы я намеревался писать подробно), а меньшая их часть осталась в Италии по предусмотрительности аборигинов. 2. Дело в том, что вначале пагуба в городах, вероятно, случилась по причине засухи, что опустошила поля, ибо всякий плод на деревьях, не дозревая, опадал неспелым и сколько бы ни всходило семян, ростки их не расцветали, а время, необходимое для наливания колоса, проходило согласно закону природы, и никакой травы не произрастало в достаточной мере для корма скоту, и не хватало воды для питья, некоторые источники летом мелели, а другие пересыхали. 3. Что до потомства как у скота, так и у людей, то приключилось у них нечто сходное: либо происходил выкидыш, либо плод погибал при родах, что нередко губило рожениц. Если же при родах удавалось избежать смерти, то уродливое, неполноценное или в силу других причин немощное потомство не было смысла растить. Кроме того, множество живых существ, уже будучи в полном расцвете сил, страдало от неожиданных болезней и погибало, подобно остальным. 4. Когда же пеласги вопрошали оракул, кого из богов или духов они оскорбили, раз терпят такое, и что сделать, чтобы побудить надежду на прекращение бедствий, бог ответствовал, что они, достигнув желаемого, не исполнили того, что обещали, к тому же самого сокровенного. 5. Ведь пеласги, когда у них в стране возникла всеобщая нужда, дали обет Юпитеру, Аполлону, и Кабирам[87] принести в жертву десятину всего, что у них в будущем появится. Завершив же молебствие, они отобрали часть растительных плодов и скота и принесли её в жертву богам, словно это было всё, что обещано. А повествует об этом Мирсил Лесбийский[88], сообщая об этом почти то же, что и я сейчас, кроме того, что звать их следует не пеласгами, но тирренами. О причине же этого я расскажу несколько позднее.
 XXIV. Когда пеласги узнали изреченное богом, они не сумели постичь его смысл. Но кто-то из старцев, понявший божественный глагол, разъяснил недоумевающим соплеменникам, что они заблуждаются, если мнят, будто боги осуждают их несправедливо. Ведь что касается имущества и плодов, они поступили правильно и справедливо, но надлежало отдать первинки всего, включая часть новорожденных людей, и этот дар по праву считается у богов наиболее ценным. И если на самом деле боги примут положенную часть первинок, то оракул, данный пеласгам, исполнится. 2. В результате, одним виделось, что изречение истинно, а другим - что оно толкуется как сплошь козни. После того как кто-то высказал мнение, что следует узнать у бога, любо ли ему получить десятину в виде людей, пеласги послали вопросить бога вторично. И бог изрек, что надо поступить именно так. С тех пор среди пеласгов начинается раздор по поводу способа определения десятины. И в первую очередь были взбаламучены друг другом лица, начальствующие над городами. 3. А затем и остальную толпу соплеменников обуяли подозрения в отношении руководителей. Развернулось беспорядочное переселение, которое только можно ожидать от безумства и нечестивости, и многие совсем крепкие домашние очаги оказались покинуты, так как часть семей поменяла местожительство. Ведь пеласги считали несправедливым, что близкие теряют уходящих, расстаются с ними и из любимейших становятся их врагами. 4. Действительно, первые, кто выселился из Италии, разбрелись по Элладе и по большей части варварских пределов. А после них и остальных постигла та же самая участь, и это происходило каждый год. Ибо властители общин не переставали отбирать первинки из цвета юношества, стремясь воздать богам должное и боясь скрытых мятежников. И многое было отнесено под всяким благовидным предлогом к враждебным действиям; так что произошло много выселений, и пеласгическое племя рассеялось по большей части земли.
 XXV. И переносили вражду к себе люди, обитавшие среди воинственных народов лучше многих, благодаря своему опыту в морском деле, приобретенному в опасностях из-за соседства с тирренами. Последнее побудило живущих в тяготах людей стать отважными. Это обстоятельство оказалось для них как бы вождем и наставником во всех начинаниях, так что они без труда брали верх, куда бы ни приходили. 2. Именовать же их разные люди стали как по названию страны, из которой они произошли, так и в память о древнем племени - тирренами и пеласгами равнозначно. Я высказал о них это мнение, дабы никто не удивлялся всякий раз, когда слышит от поэтов и писателей, что пеласги прозываются также и тирренами, так как один и тот же народ имеет оба наименования. 3. Например, у Фукидида имеется упоминание об Акте на Фракийском побережье и о лежащих там городах, которые населяют двуязычные народы. А по поводу народа пеласгов у него есть такие слова: "есть же там и что-то халкидское, но по большей части пеласгическое, так как тиррены некогда населяли и Лемнос, и Афины". 4. У Софокла же в драме "Инах" устами хора в анапестах дано следующее:
 Многоструйный Инах, прародителя
 Вод, Океана, дитя. Твою славу блюдут
 В утробе Аргоса, на холмах Геры
 И среди тирренов-пеласгов.
 5. Ведь название Тиррения было тогда распространено по Элладе, и вся западная Италия, лишенная наименования по народам, получила это обозначение, как это случилось повсюду в Элладе и относительно называемого так ныне Пелопоннеса. Ведь, по одному из обитавших там народов - по ахейскому - весь полуостров был назван Ахайей, а на нем проживали и аркадский, и ионийский, и многие прочие народы.
 XXVI. Времена, в которые пеласгическое племя начало испытывать напасти, почти на два поколения отстояли до Троянских событий, но продолжались они и после Троянской войны, до тех пор пока численность народа не сократилась до крайности. Ведь кроме Кротона, достойного упоминания города омбриков, если и остались ещё какие-нибудь поселения в земле аборигинов, все остальные небольшие города пеласгов погибли. Кротон же, надолго сохранив древний облик, лишь недавно поменял название и обитателей. И теперь еще существует колония римлян, которая называется Кортонией. 2. После того как пеласги оставили свою страну, их городами завладели другие различные народы, которые оказывались им соседями, а среди них большими и лучшими городами - тиррены. Тирренов же одни объявляют автохтонами Италии, а другие - пришельцами. Те, кто считает народ туземным, говорят, что название им дано по укреплениям, которые они построили на этом месте до прихода новых поселенцев. Ибо у тирренов, как и у эллинов, защищенные стенами и крышами жилища называются "башнями"[89]. По этому случаю, они полагают, им дано имя, подобно тому как в Азии - моссинойкам. Действительно, ведь и те живут в высоких бревенчатых укреплениях, как бы в башнях, называя их массивами.
 XXVII. А приверженцы преданий сообщают, будто они - какие-то приблудные, и заявляют, что Тиррен, став предводителем колонии, дал народу имя по самому себе. Родом же он был лидийцем из называемой прежде Меонии и переселился оттуда в древние времена. Утверждают также, что он был пятым рожденным от Зевса, а именно: от Зевса и Геи[90] родился Манес[91], первый царь в этой земле. А у него от Каллирои, дочери Океана, родился Котис. У Нотиса же, женившегося на Галии, дочери Тилла, рожденного Землей, появилось двое детей - Асий и Атис. 2. А от Атиса и Каллитеи, дочери Хорайя, родились Лид и Тиррен. И Лид, оставшись на родине, получил отцовскую власть, и по нему земля была названа Лидией. Тиррен же, став во главе колонии, приобрел большую часть Италии и дал свое имя участникам возглавляемого им похода. 3. У Геродота же сказано, что переселение в Италию детей Атиса, сына Манеса, которые сопровождали Тиррена, а также меонов, не было добровольным. Поскольку он передает, что в правление Атиса в стране меонов разразился неурожай, и люди, пока они испытывали глубокую привязанность к своей отчизне, прибегали ко многим средствам для отвращения беды и в иной день употребляли умеренное количество пищи, а в другой вовсе воздерживались от еды. Так как это бедствие не кончалось, они, поделив весь народ на равные части, бросили жребий для решения своей судьбы - кому выпадет исход из страны, а кто останется на месте - из детей Атиса один присоединился к одним, другой ко вторым. 4. После того, как части, бывшей с Лидом, выпала лучшая доля, другая, собрав свои пожитки, выселилась из страны и, причалив к западным берегам Италии, где имелись поселения омбриков, осталась там и основала города, существующие еще и поныне.
 XXVIII. Как мне известно, многие писатели разделяли это мнение о тирренском племени, либо присоединяясь к изложенному, либо изменяя причины и время событий. Так, некоторые говорят, что Тиррен был сыном Геракла от лидийской Омфалы[92], что он, придя в Италию, изгнал пеласгов, но не из всех городов, а только из тех, что распологались по ту сторону Тибра, т.е. в северной части страны. Другие же писатели объявляют Тиррена сыном Телефа[93], явившегося в Италию после падения Трои. 2. Ксанф[94] же Лидиец, более чем кто бы то ни было сведущий в области древней истории, а в отношении отечественной надежный как никто из историков, не назвал нигде в своем сочинении Тиррена правителем Лидии, не знает он и колонии меонов, выведенной в Италию, и не упоминает о Тиррении как о колонизованной лидийцами, хотя помнит о других, значительных вещах. Ксанф говорит, что у Атия родились сыновья, Лид и Торэб, и оба они, поделив отцовскую власть, остались в Азии, а каждому народу, которым правили, дали название по своему имени, и заявляет следующее: "От Лида произошли лидийцы, от Торэба - торэбы". Языки же их мало различаются, и теперь еще они пользуются многими словами друг друга, подобно ионийцам и дорийцам. 3. Гелланик же Лесбосский сообщает, что тиррены назывались раньше пеласгами, а когда они поселились в Италии, то приняли наименование, которое носят и ныне. В "Форониде" у него имеется такой рассказ: "От царя Пеласга и Мениппы, дочери Пенейя, родился Фрастор, а от него - Аминтор, а от этого - Тевталид, а от него - Навас. В его правление пеласги были изгнаны эллинами и, оставив корабли у реки Спинет в Ионийском заливе, захватили город Кротону во внутренней части страны и, двигаясь оттуда, дали начало области, называемой теперь Тирсенией". 4. Мирсил же высказывает противоположное Гелланику мнение и заявляет, что, когда тиррены оставили свою землю, во время блужданий они были переименованы в пеларгов, уподобленные одному виду птиц - так называемым аистам, так как они перемещались стаями в Элладу и в варварскую землю, а у афинян сложили вокруг акрополя стену, называемую "Пеларгикон".
 XXIX. Однако мне кажется, что все, убежденные в тождестве тирренского и пеласгического народов, ошибаются. Ведь нет ничего удивительного в том, что они получили наименование друг от друга, поелику и у некоторых иных народов (как эллинских, так и варварских) происходило то же самое. Так, например, троянцев и фригийцев, живших по-соседству друг с другом, многие считали принадлежащими к одному и тому же корню, различными лишь по названиям, а не по природной сущности, и не менее часто, чем у народов, которых смешивали по названиям в различных местах, то же имело местно и в Италии. 2. В самом деле, было время, когда латинов и омбриков, авзонов и многих других эллины называли тирренами, потому что расселение народов на большом пространстве делало неясным и неточным их наименование для людей, живущих вдалеке от них. И многие писатели предполагали, что и сам Рим - тирренский город. Так вот, я убежден, что у народов изменялось название с изменением образа жизни, но не уверен, что они имели общий корень, по той причине (среди прочих), что их языки различны и не сохранили ничего общего. 3. "Ведь и кротонийцы[95], - как говорит Геродот, - не имеют единого языка ни с кем из ныне окрест живущих, как и плакиенцы[96], хотя говорят на одном языке с первыми. Но ясно, что плакиенцы, придя в эти места, принесли с собой характерные черты своего языка и сохраняют его". Хотя кто-нибудь, пожалуй, подивится тому, что с плакиенцами, живущими возле Геллеспонта, кротонийцы имеют общее наречие, но ведь оба народа в древности относились к пеласгам, с тирренами же, ближайшими соседями, их язык не имеет никакого сходства. В самом деле, если предполагать, что родство является причиной близости речи, то отсутствие родства - причиной несходства языков. 4. Ведь нельзя по одному и тому же признаку судить и о том и о другом. Одно дело, когда одни и те же народы, поселившись вдали друг от друга, уже перестают сохранять единый язык из-за общения с близживущими, но чужими людьми. В то же время, если живущие в стране люди, вышедшие из единого племени, не сходятся друг с другом ни в чем по языку, то это представляется лишенным смысла.
 XXX. Так вот, опираясь на это рассуждение, я пришел к убеждению, что пеласги отличны от тирренов. И я не думаю, что тиррены были выходцами из Лидии. Так как тиррены не имеют общего языка с ними, и нельзя сказать, что они пусть даже не употребляют близкое наречие, но сохраняют какие-то следы языка метрополии. Ведь тиррены не признают тех богов, каких почитают лидийцы, и не пользуются схожими законами и установлениями, но во всем этом больше отличаются от лидийцев, чем от пеласгов. 2. Сдается мне, что те, кто объявляет этот народ ниоткуда не пришедшим, но туземным, более близки к правде, потому что народ сей очень древен и ни на какое другое племя не похож по языку и образу жизни. И ничто не мешает эллинам называть его именем, которое он носит, как по обитанию в башнях, так и по мужу-правителю. 3. Однако римляне применяют к нему другие названия. Так по стране, в которой они когда-то жили, по имени Этрурия, они называют этих людей этрусками, а по опытности в богослужениях, в чем они отличаются от прочих, именуют тусками, - это ныне совсем непонятно, а раньше римляне точно знали их имя, как и эллины, и называли их "тюосками". Сами же они обозначают себя, по имени какого-то вождя Расенна, также расеннами. 4. О том, какие города населяли тиррены, какие порядки в них установили, какой силой они обладали, и какие приснопамятные деяния совершали, а также какая участь им выпала, будет изложено в другой книге. 5. Так вот, пеласгическое племя, все, которое не погибло и не рассеялось по колониям, но сохранилось малым числом от некогда великого, осталось согражданами аборигинов в тех же краях, где со временем их потомки вместе с другими[97] основали Рим. Вот каковы предания по поводу рода-племени пеласгов.
 XXXI. Спустя немного времени эллины отправляются в странствие в эти же земли Италии, а именно за шестьдесят лет до Троянской войны, как говорят сами римляне, выступив из аркадского города Паллантия. А предводительствовал переселенцами Эвандр, как говорят, сын Герма и одной местной аркадской нимфы, которую эллины именуют Фемидой и называют пророчицей, а писавшие о ранней римской истории называют её на отчем языке Карментой. Но возможно на элладском наречии имя нимфы было "Феспиода"[98]. Дело в том, что римляне называют песни "кармина", а женщину эту единодушно считают одержимой божественным духом, прорицающей множеству людей с помощью песни о том, что случится в будущем. 2. А поход этот самый был отправлен не по общему решению, но потому что народ[99] восстал и потерпевшая поражение часть его добровольно удалилась. Тогда же царскую власть над аборигинами обрел Фавн, как говорят, потомок Марса, человек деятельного характера и большого ума; римляне почитают его как местное божество жертвоприношениями и песнопениями. И этот вот муж, приняв с великим радушием аркадцев, немногих числом, дает им из своих земель столько, сколько они пожелали. 3. Аркадцы же, как посоветовала им Фемида, выбирают небольшой холм, невдалеке от Тибра, который находится теперь прямо-таки посреди города Рима, и устраивают близ него небольшое селение, достаточное для пристанища двум рыбачьим суденышкам, на которых они покинули Элладу. Судьба со временем возжелает вознести это селение на такую высоту, какой ни один эллинский ли, варварский ли город ни по размерам ни могуществу, ни по всему прочему не достигнет, и помнить о нем будут средь смертных больше, чем о других городах. 4. А имя этому маленькому городу дают Паллантий по их метрополии в Аркадии. Теперь, однако, он называется у римлян "Палатием"[100], потому что время смешало точность наименований, чем и предоставило многим повод для неуместных этимологии.
 XXXII. А как передают некоторые, в том числе и Полибий Мегалополитанец, название было дано в честь некоего отрока Палланта, здесь скончавшегося. Был же он сыном Геракла и Лавинии[101], дочери Эвандра. Дед по матери соорудил ему гробницу на холме, и по этому отроку место стаю называться Паллантием. 2. Я же, однако, не видал в Риме могилы Палланта, не слыхал о совершении возлияний, и не сумел обнаружить ничего другого из подобных обрядов, но род этот не оставлен в забвении и не лишен почестей, которыми люди отмечают божества. Так, я узнал о жертвоприношениях Эвандру и Карменте, совершаемых римлянами публично из года в год, так же как остальным героям и божествам; и увидел алтари, водруженные Карменте под так называемым Капитолием у Карментских ворот, а Эвандру - у другого из холмов, называемого Авентином, невдалеке от Тридимских ворот. К Палланту же, насколько мне известно, ничто из этого не относится. 3. И вот аркадцы, поселившиеся все вместе у подножия холма, принялись и во всем остальном обустраивать основанное ими поселение, согласно отчим законам, и воздвигать святилища - в первую очередь Ликейскому Пану, по велению Фемиды. Ведь у аркадцев самым древним и почитаемым из богов является Пан. Они отыскали подходящее место, которое римляне именуют Луперкалий, а мы могли бы назвать Ликейон. 4. Кстати, ныне, вследствие петой застройки вокруг священного участка, вид древней местности стал неузнаваемым. А представляла она собой, как говорят, во время оно большую пещеру под холмом, защищенную густым лесом, с подземными родниками под скалами, а также примыкающую к крутому отрогу тенистую долину с высокими ветвистыми деревьями. 5. Поставив там алтарь богу, аркадцы совершили жертвоприношение но отеческому обычаю, которое римляне отправляют вплоть до нашего времени в феврале месяце после зимнего солнцеворота, не внося никаких изменений в тогдашнее установление. О виде жертвоприношения будет рассказано далее. Выбрав на вершине холма участок, посвященный Нике[102], они и ей учредили ежегодные жертвоприношения, которые римляне соблюдают и в мое время.
 XXXIII. Аркадцы хранят предание, что Ника - дочь Палланта, сына Ликаона, и что почести от людей, которые теперь имеет, она обрела по желанию Афины, будучи вскормленной вместе с богиней, поашку Афина тотчас после рождения была отдана Зевсом Палланту и воспитывалась у него до тех пор, пока не повзрослела. Аркадцы также возвели храм Цереры[103] и приносят ей безвозлиянные жертвы с помощью женщин, как это в обычае у эллинов, который время и доныне никак не изменило. 2. Они отвели также священный участок Нептуну[104] Коннику, и учредили празднество, которое аркадцы именуют Гиппократиями, а римляне - Консуалиями, когда у них по обычаю отдыхают от работы лошади и мулы, чьи головы украшаются венками цветов. 3. Вдобавок они освятили также много других священных рощ, алтарей и кумиров богов и ввели священнодействия но отчим обычаям и жертвоприношения, которые совершаются вплоть до моего времени неизменным образом. И я не удивлюсь, пожалуй, если даже некоторые из них стерлись из памяти потомков из-за их глубокой древности, но их и теперь еще довольно, чтобы засвидетельствовать их принадлежность давним аркадским установлениям. Подробнее о них расскажем в других книгах. 4. Говорят, что первыми эллинскую грамоту принесли в Италию аркадцы, а также и мелодии, исполняемые на инструментах, которые называются лирами, треугольниками и флейтами, в то время как предшественники здесь никаким музыкальным изобретением кроме пастушьей свирели не пользовались. Именно они установили законы и изменили звероподобный образ жизни на в высшей степени культурный, и обучили здешних людей искусствам и ремеслам, а также многому другому полезному для общества. И благодаря этому аркадцы удостоились большого уважения у принявших их жителей. 5. Это второй эллинский народ, после пеласгов, прибывший в Италию, который основал общее с аборигинами поселение - в наилучшей части Рима.
 XXXIV. Немного лет спустя после аркадцев заявляются в Италию другие эллины под предводительством Геракла, который предварительно подчинил Иберию и все земли вплоть до крайнего Запада. Некоторые из прибывших, упросили Геракла отпустить их с воинской службы и остались близ этих мест, где и основали город, найдя расположенный в трех стадиях от Паллантия удобный холм, который ныне зовется Капитолийским, а тогдашними людьми назывался Сатурнийским, т.е. можно, пожалуй, на эллинском языке, сказать - Кронийским. 2. Большую часть оставшихся составляли фенеаты, которые были пелопоннесцами, и эпейи, уроженцы Эллады, которые не имели уже желания вернуться домой, так как их родина оказалась разоренной в войне против Геракла; когда Геракл овладал их городом, к ним примешалась какая-то часть пленных троянцев Лаомедонта[105], происходящих из Илиона[106]. Но мне думается, что и все остальное войско, поскольку тяготилось трудами и утомилось в своих скитаниях, испросив увольнения от военной службы, осталось в этой самой местности. 3. Как я уже сказал, некоторые думают, что название холма - древнее, и потому эпейи весьма привязались к холму в намять о холме Кроноса в Элиде. Он находится в области Писатиде, близ реки Алфей, и элейцы[107], считая его посвященным Кроносу, на общих сходках чествуют бога жертвоприношениями и другими способами в установленные для того сроки. 4. Эвксен же, древний поэт, а также некоторые другие из италийских песнопевцев думают, что имя этому месту дано самими писийцами из-за сходства с их холмом Кронием, и что алтарь Сатурну эпейи воздвигли вместе с Гераклом. Алтарь этот еще и теперь находится у подножья холма на подъеме от Форума[108] на Капитолий. Что касается жертвы, то её и в мое время римляне приносят, соблюдая эллинский закон, так, как установили её ещё эпейи. 5. По моему личному разумению, и до прибытия Геракла в Италию холм этот был посвящен Сатурну и назван местными жителями Сатурнийским[109]. И весь остальной приморский край, зовущийся ныне Италией, находился под покровительством этого бога и назывался у коренных обитателей Сатурнией, и эти сведения можно почерпнуть в некоторых Сивиллиных[110] изречениями в других оракулах, данных богами. И повсюду в стране стояли святилища этому богу, и некоторые города назывались тогда, как и вся прибрежная страна, таким же образом, в частности многие земли и даже скалы и небесные явления именовались по этому божеству.
 XXXV. А с течением времени Италия получила свое имя по правителю Италу. Антиох Сиракузский сообщает, что Итал, доблестный и мудрый от рождения, покорил всю землю между Напетинским и Скиллетинским заливами, одних из соседей силой убеждения, а других оружием. Именно этот край был первым назван Италией по Италу. Усилившись и подчинив своей власти множество людей, Итал незамедлительно обратился к захватам и овладел многими городами. Происходил же он из энотров. 2. А Гелланик Лесбосский передает такой рассказ: когда Геракл угонял быков Гериона в Аргос, он очутился в Италии, там одна из телок отбилась от стада, убежала, прошла вдоль всего берега и, переплыв морской пролив между Италией и Сицилией, оказалась в Сицилии. Тогда Геракл, преследуя телку, постоянно расспрашивал чуток понимающих эллинский язык местных жителей, среди которых он оказался, не встречал ли ее где-нибудь кто-либо из здешних людей. Поскольку на их родном языке животное в виде телки называлось, как и теперь, uitulus, то по этому слову всю страну, по которой он прошел, Геракл назвал Витулией. 3. Неудивительно, что со временем это название перешло в нынешнюю форму, ведь даже многие из эллинских названий претерпели превращение. Кроме того, будь то Италия поименована, по словам Антиоха, по предводителю (что, возможно, и более убедительно), будь то по мысли Гелланика, по теленку, но и то и другое мнение подтверждают, что страна обрела свое наименование при жизни Геракла или несколько ранее. А до этого эллины называли страну Гесперией[111] и Авзонией, местные же жители - Сатурнией, как я рассказывал ранее.
 XXXVI. Но существует и другой рассказ, отраженный местными писателями в предании о том, что до правления Зевса в этой стране правил Сатурн, и, как говорят, жизнь при нем была изобильна всем, что только ни порождает природа во все времена года, так что жизнь у прочих народов оказалась не богаче, чем у них. 2. И если кому-либо, отбросив из рассказа мифологические детали в этой истории, захотелось бы удостовериться в достоинствах страны, от которой только что возникший род людской обрел наибольшую радость, - от её земли или иным каким способом, как сообщают древние, - то он не обнаружил бы ничего удобнее данного края. Ибо при сравнении его с каким-либо другим такого же размера - не только в Европе, но и на прочих частях мира, - то наилучшей, по-моему, окажется Италия. 3. Хотя не секрет, что многие считают, будто и Египет, и Ливия, и Вавилон, и многие другие страны являются счастливыми, лично я все же полагаю, что богатство - не в одной только земле и сорте плодов, и я не завидую поселению, где лишь тучные нивы, а из прочего нет ничего полезного; мне представляется лучшей та земля, которая обладает множеством собственных благ и испытывает лишь самую незначительную нужду в привозимых, и я убежден, что Италия изобилует всем полезным в сравнении с любой другой страной.
 XXXVII. В самом деле, в ней много добрых нив, но нет недостатка в лесах, как в хлебородной стране. С другой стороны, хотя она пригодна для произрастания всех видов растений, Италия при засевании не производит скудных урожаев, словно лесистая страна. А кроме того, хотя она изобильна как зерном, так и лесом, она будто отнюдь не пригодна для скотоводства. И никто, пожалуй, не скажет, что хотя она богата плодами и в ней много лесов и прекрасных пастбищ, она, скорее, предоставляет людям непривлекательные условия обитания. Напротив, всякий скажет, что в ней полно всего для удовольствия и пользы. 2. Что же до плодородных земель, орошаемых не реками, а небесными водами, так Италия располагает так называемыми кампанскими равнинами, на которых я сам видел пашни, трижды в год плодоносящие, где вызревает посев летний - после зимнего, а осенний - после летнего; а какие там земли из маслиноносных, так это - мессапийские[112], давнийские, сабинские и многие другие, что до производящих вино - так это тирренские, альбанские и фалернские области, удивительно богатые виноградной лозой и пригодные для получения множества отменных плодов при незначительных усилиях труда. 3. Но кроме плодоносной, возделанной земли можно, пожалуй, найти и обширную часть её незасеянных полей, удобных для пастбищ, пригодных для пропитания овец и коз, но еще более замечательных - для разведения лошадей и крупного рогатого скота. Ведь изобильные болотные и луговые травы, освежаемые росой, в безграничном количестве летом и зимой, обеспечивают благополучие стад. 4. Самым удивительным из всего являются дубовые рощи вокруг скалистых кряжей, долин и невозделанных холмов, где добывают много отличной древесины для постройки судов, а также для разных поделок. И ни одно из этих мест не труднодоступно и не удалено от всего, что необходимо человеку, но все удобно расположено и достигаемо благодаря множеству рек, которые пересекают все побережье и делают легкой и выгодной перевозку плодов земли и обмен ими. 5. Край богат также источниками теплых вод, которые встречаются во многих местностях, способными доставить приятные купания и отменно вылечить хронические заболевания, и всевозможными рудами металлов. Он благоприятствует охоте на диких зверей, богат многообразными дарами моря и множеством другого полезного и удивительного. Но самое замечательное из всего - это воздух, который равно благоприятен во все времена года и наносит меньше всего вреда ужасными перепадами морозов или жары созреванию плодов и живым существам.
 XXXVIII. Так вот, ничего нет удивительного в том, что древние предполагали, будто страна эта - священная обитель Сатурна. Понеже они думали, что этот бог является подателем и умножителем всяческого благоденствия для людей. II называть бога надо то ли Кроносом, как считают эллины, то ли Сатурном, как римляне, но как бы его ни называли, божество это включает в себя всю природу мира. Древние люди видели, что страна эта исполнена всевозможными изобилием и благодатью, к коему стремится род смертных. Они также считали, что и для богов, и для людей она является самым желанным даром: горы и леса - для Папа; луга и цветущие местности - для нимф; побережья и острова - для морских божеств; а прочее - что каждому богу и божеству подходит. 2. Говорят, что древние совершали человеческие жертвоприношения Сатурну, как в Карфагене, пока существовал этот город, как это происходит теперь у кельтов и у некоторых других западных племен, умерщвляющих в этих целях людей. Геракл же положил конец обычаям подобных жертвоприношений, пожелав воздвигнуть алтарь на холме, посвященном Сатурну, и начать непорочные приношения на очищающем огне. Но, чтобы у людей, лишившихся привычных жертв, не осталось уныния в душе, Геракл научил туземцев умилостивлять бога сбрасыванием в Тибр вместо людей, которых они связывали, чтобы лишить сил, изображения, изготовленные наподобие человеческих фигур, чтобы действительно зло, что когда-то пряталось в душах, изымалось, хотя приверженность древним обычаям еще сохранялась. 3. И римляне совершают этот обряд вплоть до моего времени, проводя его ежегодно немного позднее весеннего равноденствия, в мае месяце, в так называемые Иды[113], которые они считают серединой месяца. И они хотят, чтобы в этот день, подготовив установленные священнодействия, понтифики[114], знаменитейшие из жрецов, и вместе с ними девы, хранящие неугасимый огонь[115], а также преторы и другие граждане, которые имели право присутствовать при священнодействиях, скидывали со священного моста в ноток Тибра тридцать человеческих изображений, называя их Аргеями. 4. Однако о жертвоприношениях и других священнодействиях, которые город римлян совершает и по эллинскому, и по собственному обряду, мы поведаем в другом месте, а настоящий момент требует рассказать тщательнейшим образом о прибытии Геракла в Италию и не упустить каких-либо достопамятных свершений там.
 XXXIX. Дело в том, что в сказаниях о Геракле присутствует и сказочное, и вполне правдивое. Так вот, сказочная история о пребывании его такова: когда по приказанию Эврисфея[116] Геракл наряду с другими испытаниями должен был пригнать коров Гериона[117] из Орифеи в Аргос, он завершил этот подвиг и на обратном пути миновал многие края в Италии и достиг той части земель аборигинов, которая примыкает к Паллантию. 2. Обнаружив обилие отличной травы для скота, он отпустил коров на пастбище, а сам, отягощенный усталостью, улегся на землю и предался сну. А в это время на пасущихся без присмотра коров наталкивается местный разбойник по имени Как и заманивает их к себе. Когда же он увидал, что здесь расположился Геракл, то смекнул, что не сумеет скрытно отогнать всех животных, и понял, что дело это - нелегкое. Однако, немногих из них, он укрывает в ближайшей пещере, в которой проживал сам, при этом таща каждую корову за хвост задом наперед. Это и помогло ему скрыть улики, так как путь в пещеру оказался ведущим в сторону, противоположную направлению следов. 3. Спустя немного времени, Геракл встал и пересчитал коров. Как только он понял, что некоторых недостает, то, поскольку он не знал, куда они подевались, решил, что они покинули пастбище и принялся искать их по всей стране. Когда же он вернулся ни с чем, то отправился к пещере, но хотя обманулся следами, все же подумал, что следовало бы обыскать местность. Но Как, стоя у входа в пещеру, па вопрос Геракла отрицал, что видал коров, и не позволил их разыскивать, да еще воззвал за помощью к находящимся поблизости, будто терпит оскорбление от чужеземца. Тогда Геракл, не зная, чем ещё можно помочь делу, придумал пригнать к пещере остальных коров. И вот, значит, когда находившиеся внутри пещеры коровы учуяли голос и запах стада, в котором все вместе паслись, они замычали, обращаясь к тем, кто был снаружи, и рев их разоблачил похищение. 4. Когда стало ясно, что Как совершил злодеяние, он призвал на защиту знакомых пастухов. Тут Геракл убивает его дубиной и выводит коров. Увидев, что местность подходит для совершения разбоя, он разрушает пещеру, засыпав ее вместе с вором. Очистив же себя речной водой от убийства, он воздвигает близ этого места алтарь Зевса Эврисейского[118], который находится в сегодняшнем Риме у Тридимских ворот, и приносит богу за возвращение коров одну телку в качестве благодарственной жертвы. Данное жертвоприношение римский город совершает еще и в мое время, пользуясь всеми эллинскими установлениями именно в том виде, в каком их учредил Геракл.
 XL. Как только аборигины и обитавшие в Паллантии аркадцы узнали о смерти Кака и узрели Геракла, то первого возненавидели за воровство и изумились наружности второго, в котором усмотрели нечто божественное, и воздали ему почести за большое счастье избавления от разбойника. А бедняки из них, сорвав ветви лавра, который во множестве рос в этих местах, увенчивали ими героя и себя, а цари их пришли, приглашая Геракла быть их гостем. И как только они узнали его имя и его род, ибо он поведал обо всех делах, то из дружеских чувств вручили ему страну и самих себя для дружбы. 2. Эвандр же, еще давно от Фемиды наслышанный, что Геракл, рожденный Зевсом и Алкменой, благодаря своей доблести определен судьбой поменять смертную природу на бессмертную, как только проведал про него, желая упредить всех остальных, первым стал воздавать герою божеские почести. Эвандр немедленно со всем тщанием воздвиг отдельный алтарь и принес Гераклу в жертву безъяремную телку, сообщив ему о данном богами пророчестве, и молил его возглавить священнодействия. 3. А Геракл в благодарность людям за их гостеприимство начинает угощать народ, принеся в жертву некоторых из коров и выбрав из прочей добычи десятину. Царей же он одарил большой территорией лигиев и других соседей, над которой они получили великую власть, и выслал из неё некоторых нарушавших закон людей. Говорят, что сверх этого Геракл совершил моления за местных поселенцев, так как они первые посчитали его богом, с тем чтобы они вечно воздавали ему почести, принося ежегодно в жертву безъяремную телку и отправляя священнодействия по эллинским обычаям. И дабы научить их жертвоприношениям, чтобы они всегда их ему совершали, он вменяет эту обязанность двум самым знатным семьям. 4. И были тогда обучены эллинским священнодействиям Нотации и Пинарии, потомки которых долгое время продолжали заботиться о совершении жертвоприношений в том виде, как их установил Геракл: Петиции предводительствовали священнодействиями и начинали сожжение жертв, Пинарии же были лишены в кушания внутренностей, но во всем другом, что полагалось для обоих родов, получили вторую по значению почесть. Такое умаление почести было им определено из-за опоздания, так как им было велено явиться на заре, а они прибыли в то время, когда другие уже прикоснулись к внутренностям жертвы. 5. Ныне, однако, попечение о священнодействиях уже не возлагается на их потомков, но совершают их юноши из рабов на общественный счет. По каким причинами изменился обычай и какие были божественные явления, касающиеся смены жрецов, я расскажу, когда дойду до этого в соответствующей части повествования. 6. А алтарь, на котором принес десятинные жертвы Геракл, называется у римлян Величайшим и находится близ так называемого Бычьего рынка, и местные жители чтут его как никакой другой. Ведь у алтаря даются клятвы и заключаются договоры теми, кто хочет надежно устроить дело, а также взимаются десятины всякого рода по обету. По внешнему украшению алтарь уступает своей славе. Но и повсюду в других местах Италии выделяют священный участок этому божеству и водружают алтари в городах, а также на дорогах, и редко кто сыщет там место, где бы не почитался этот бог. Вот таков мифологический рассказ о нем, каким его и передают.
 XLI. А более правдивое, чем то, каким воспользовались многие из излагавших деяния Геракла в виде истории, таково: став сильнейшим из всех в его время полководцем, предводительствуя большими силами, пройдя всю землю вплоть до Океана, уничтожая всякую тиранию, тягостную и горестную для подданных, или город, оскорбляющий и позорящий близлежащие города, или преобладание людей дикого образа жизни, применявших нечестивые убийства чужестранцев, Геракл учредил законные царства, мудрое управление и для всех приемлемые и человеколюбивые обычаи. Сверх того, он перемешал эллинов и варваров, живших в глубине страны, с прибрежным населением, отношения которых до той поры были недоверчивы, и которые были отчуждены друг от друга. Он основал в пустынных землях города и повернул реки для орошения равнин, прорубил тропы в неприступных горах, а также изобрел еще и другое, так что вся земля и все море стали открытыми для всеобщей пользы. 2. Геракл прибыл в Италию не в одиночку и не вслед за стадом коров (ибо местность не лежала на пути переправлявшихся в Аргос из Иберии и не считалась достойной чести проходу через неё), но для подчинения и властвования в ней над людьми, ведя за собой большое войско и уже прибрав к рукам Иберию. Он вынужден был провести в Италии долгое время из-за отсутствия флота, наступившей зимней погоды и поскольку не все народы, обитавшие в Италии, охотно к нему присоединялись. 3. Ведь помимо прочих варваров многочисленное и воинственное племя лигуров, поселившееся в проходах Альпийских гор, попыталось оружием воспрепятствовать его вторжению в Италию. И произошло у них такое великое сражение с эллинами, что даже все стрелы во время битвы у них иссякли. Об этой войне из древних поэтов рассказывает Эсхил в "Освобожденном Прометее". Он говорит, как Прометей, предсказывая Гераклу будущее, знает в том числе и о том, как именно случится с ним каждое событие во время похода к Гериону и, конечно, о том, какой нелегкой будет Лигистикская[119] война. В поэме сказано следующее:
 Ты идешь на бесстрашное войско лигуров,
 Где, я знаю точно, если ты неутомимый,
 За битву не будешь судьбу порицать, ведь
 Определено судьбой стрелам тебя миновать.
 XLII. Когда же Геракл, покорив лигуров, овладел годными проходами, некоторые из их союзников добровольно открывали ему города, особенно те, что имели эллинское происхождение или не обладали достаточными силами для сопротивления, большая же часть была подчинена войной и осадой. 2. Среди побежденных в битве оказался Как, отмеченный в римских преданиях, вождь вполне варварский, предводительствовавший совершенно дикими людьми; обитал он в неприступных местах и в силу этого представлял немалую трудность для соседей. Когда же Как узнал, что Геракл расположился лагерем в соседней долине, он, по-разбойничьи изготовившись, совершил внезапный набег, пока войско спало, окружил и угнал все, что сумел захватить из неохраняемой добычи. 3. Позже Как был осажден эллинами, охрана его силой взята была в плен, а затем и он сам был уничтожен в своих укреплениях. Когда крепости были уничтожены, спутники Геракла - аркадцы, которые были с Эвандром, и Фавн, царь аборигинов - взяли и поделили между собой окрестные земли. Пожалуй, можно предположить, что те эллины, что остались там, а это эпеи и аркадцы из Фенея, а также троянцы, были оставлены победителем для защиты страны. 4. В самом деле, среди деяний Геракла это присуще ему как воителю и ничуть не менее иных достойно удивления. Ведь, он привлек изгнанников из покоренных тогда городов к участию в походе, а после того как воодушевил их на совместное военное предприятие, начал расселить их по завоеванным краям и даровал богатства, отнятые у других. Именно благодаря этому деянию возвеличилось имя и воссияла слава Геракла в Италии, а вовсе не из-за того, что он-де проследовал через страну, в чем не содержалось ничего достойного преклонения.
 XLIII. Иные передают, что Геракл в тех местах, кои ныне населяют римляне, оставил детей от двух женщин: во-первых, Палланта - от дочери Эвандра, имя которой, говорят, было Лавиния; во-вторых Латина - от некой гиперборейской[120] девы, которую он взял себе, отданную отцом в залог, и хранил её непорочной для брака. Но приплыв в Италию, Геракл влюбился в неё, и она понесла, а когда он вознамерился вернуться в Аргос, то отдал её в жены царю аборигинов Фавну. По этой причине многие считают, что Латин был сыном Фавна, а не Геракла[121]. 2. Ещё рассказывают, что Падлант, не достигнув юношеского возраста, умер, Латин же, возмужав, взял власть над аборигинами. Так как он, сражаясь против соседних рутулов, погиб, не оставив мужского потомства, власть перешла к Энею, сыну Анхиса[122], который был зятем Латина. Но это случилось уже в другие времена.
 XLIV. Когда же Геракл установил по Италии все по своему усмотрению и к нему прибыл из Иберии в целости и сохранности военный флот, он принес богам десятину из добычи и основал названное по нему поселеньице[123], где у него стоял на якоре флот, которое и теперь населяют римляне. А расположено оно между Неаполем и Помпеями на берегу залива и обладает надежными гаванями в любое время года. Достигнув у всех жителей Италии славы, восхищения и богоравных почестей, Геракл отбыл в Сицилию. 2. Оставленные же им в Италии ополченцы и поселенцы обосновались около Сатурнийского холма и пока стали сами управлять собой. Но спустя немного времени, объединив свои уклад жизни, законы и святилища богов с аборигинскими, подобно аркадцам (а еще раньше пеласгам), они воссоединились в одном и том же городе и сошлись на том, чтоб считаться единым народом. Пусть этого будет достаточно сказано о походе Геракла и о пребывании пелопоннесцев в Италии. 3. Двумя же поколениями после отбытия Геракла (и на 55-м году от этого события, как считают сами римляне) царем аборигинов стал Латин, сын Фавна, потомок Геракла, который удерживал власть тридцать пять лет.
 XLV. В это время троянцы, которые спаслись бегством вместе с Энеем из И ли она, после взятия города врагом, прибыли к Лавренту на побережье Тирренского моря, расположенное невдалеке от устья Тибра, которое принадлежало аборигинам. Получив от аборигинов место для поселения и все, чего ни посчитали нужным, троянцы основали на холме невдалеке от моря город, и нарекли его Лавинием[124]. 2. А спустя недолгое время, троянцы поменяли свое древнее наименование и стали вместе с аборигинами прозываться по имени царя этой страны латинами[125]. Выселившись из Лавиния вместе с туземцами, они основали более крупный, окруженный стенами город, который назвали Альба. Тронувшись из него далее, они возвели и другие города так называемых древних латинов, из коих многие обитаемы вплоть до моего времени. 3. Шестнадцатью же поколениями позднее взятия Илиона латины вывели колонию в Паллантий и в Сатурний, где устроили первое поселение пелопоннесцы и аркадцы и где еще сохранялись остатки древнего племени. Латины начали заселять эти места и окружили Паллантий стенами, так что тогда он впервые приобрел вид города. Основанному городу они дают имя Рома по выславшему колонию Ромулу, который являлся потомком Энея в семнадцатом колене. 4. Но поскольку одним писателям рассказ не известен, а у других он звучит по-разному, мне хочется не походя, а собрав сведения у наиболее достойных доверия эллинов и римлян, поведать о появлении Энея в Италии.
 XLVI. После захвата Илиона ахейцами то ли обманом с помощью деревянного коня, как говорится у Гомера, то ли из-за предательства Антеноридов[126], то ли как-то иначе, масса людей в городе - и троянцы и союзники - были застигнуты и умерщвлены еще в постелях - действительно, так случилось, что на них, беззащитных, ночью обрушилось бедствие. Эней же и те, кто находился при нем в качестве помощников илионцев, т.е. троянцы из городов Дардана и Офриния, а также все прочие, кто заранее почуял опасность, сколько их осталось в живых после падения нижнего города, сообща ускользнули в крепость Пергам[127] и захватили акрополь, защищенный особой стеной. В нем у троянцев хранились и отеческие святыни, и огромные денежные богатства (что принято было содержать в укрепленном месте), а также отборная часть войска. 2. Очутившись там, они принялись отбивать попытки врагов взобраться на кручу и путем тайных вылазок, поднимать на гору толпу, рассеянную в поисках спасения от плена, для чего использовали теснины в обрывистых кручах. Так большинство жителей избежало пленения. Эней разгадал замысел врагов внезапно уничтожить город целиком, и, дабы укрепленный город с ходу не был весь Захвачен, замыслил собственный план. Проницательно глядя в будущее и понимая, насколько безнадежно спасать город, большая часть которого уже утеряна, он задумал уступить противнику часть стены, лишенную защитников, а живую силу, отеческие святыни и сколько можно унести денег спасти. 3. Сообразуясь со своим планом, он приказывает детям, женщинам, престарелым и всем прочим, кто вынужден медленно передвигаться, покидать город по дорогам, ведущим к Иде[128], пока ахейцы, рвавшиеся захватить крепость, не додумались преследовать толпу, ускользающую из Трои. Одну часть войска Эней выделил охранять беглецов, чтобы по возможности обезопасить и облегчить их бегство. Этим же воинам было велено занять наиболее неприступные отроги Иды. Остальное войско, самое отборное, он оставил на стенах и обеспечивал уходящим щадящие условия для бегства, благодаря тому что враги в схватке за стену оказались разобщены. 4. Когда же Неоптолем[129] вместе с товарищами ворвался в одну из частей акрополя при общей поддержке ахейцев, Эней оставил крепость врагам и, открыв ворота, ушел с выстроенными колонной остатками беглецов, увозя на лучших колесницах отца, отчих богов, жену, детей, а также прочий люд и наиболее ценное имущество.
 XLVII. Тем временем ахейцы овладели городом и предались грабежу, тем самым предоставив беглецам полную свободу для спасения. А спутники Энея, нагнав уже по дороге своих и, объединившись, заняли самую укрепленную из вершин Иды. 2. К ним явились не только тогдашние жители Дардана[130], которые как только увидели огромное пламя, бушующие в Илионе, покинули ночью опустевший город (кроме тех, кто вместе с Элимом[131] и Эгестом[132] подготовили несколько кораблей и еще ранее отчалили оттуда), но и все население Офриния и остальных троянских городов, жаждавших свободы. И военные силы у троянцев вскоре стали весьма значительны. 3. Конечно спасенные вместе с Энеем от порабощения, обретаясь в этих местах, спустя некоторое время возымели надежду вернуться назад в свои земли, когда враги отплывут. Ахейцы же, поработив полис и близлежащую округу, перерезав стражников, стали готовиться прибрать к рукам и тех, кто оказался в горах. 4. После того как троянцы отправили вестников с предложением прекратить военные действия и просили не заставлять их вновь браться за оружие, ахейцы, сойдясь на народное собрание, заключили с ними перемирие на следующих условиях: Эней и его спутники, забрав столько имущества, сколько спасли во время бегства, в назначенный срок удаляются из Троады, передав ахейцам укрепления. Ахейцы же, согласно договору, предоставляют изгнанникам безопасность на всей захваченной ими земле, а также и на море. 5. Эней принимает эти условия, посчитав их в данных обстоятельствах самым лучшим и посылает старшего из детей, Аскания[133] вместе с отрядом союзнического войска, в большинстве состоявшего из фригийцев, в землю, называемую Даскилитийской, где расположен Асканийский залив. Ведь Асканий был призван местными жителями царствовать над ними, но проживал там недолго. После того как к нему явились Скамандрий[134] и другие Гекториды[135], отпущенные из Эллады Неоптолемом, он повел их в отеческую землю и прибыл в Трою. 6. Вот что сообщается об Асканий. Собрав остальных своих детей, а также отца и изображения богов, Эней со снаряженным для этого флотом, переплыл Геллеспонт, держа курс на близлежащий полуостров, который лежит у побережья Европы, а зовется Паллена. Владел же им союзный фракийский народ, именуемый крусейским, который проявил наибольшую преданность из всех, поднявшихся вместе с троянцами на войну.
 XLVIII. Так выглядит самый достоверный рассказ о бегстве Энея, которым из числа древних писателей воспользовался Гелланик в своем повествовании "О троянских делах". Но у некоторых других писателей встречаются и иные сообщения о том же самом событии, каковые лично я полагаю менее убедительными. Пусть каждый из читателей судит, как он пожелает. 2. Так, трагик Софокл в драме "Лаокоон" изобразил Энея в тот момент, когда городу предстояло пленение, собирающимся по приказу отца Анхиза на Иду, памятуя о тех, за кого просила Венера[136] и о тех знамениях в отношении Лаоконтидов, какие все вместе возвещали грядущую гибель города. И содержатся в драме следующие ямбы, которые произносит некто под видом вестника:
 И вот Эней, сын богини, находится в воротах,
 Неся на плечах отца, орошающего слезами
 Мягкую ткань на пораженной молнией спине;
 А кругом - вся масса ойкетов[137],
 И сопровождает толпа, которую ты не представляешь,
 Как говорят, присоедините к этой колонии фригийцев.
 3. Менекрат же Ксантий[138] заявил, что Эней предал город ахейцам из вражды к Александру[139], и благодаря этому благодеянию ахейцы согласились на то, чтобы была спасена его семья. Примыкает же этот рассказ к тому, который начинается с похорон Ахилла, таким образом: "Тоска взяла ахейцев, и им показалось, что войско лишилось головы. Однако после погребального костра они стали воевать в полную силу, пока не был пленен ими Илион, отданный Энеем. Ведь будучи отлученным от святых даров из-за Александра, Эней отверг Приама. Совершив же это, он превратился в одного из ахейцев". 4. Некоторые же другие уверяют, будто Энею случилось в то время оказаться у троянской корабельной стоянки, а иные - что он с войском был послан Приемом по какой-то военной надобности во Фригию; но находятся и такие, которые изображают его изгнание более сказочно. Пусть каждый держится своего убеждения.
 XLIX. То же, что произошло после ухода Энея, ставит многих перед еще большими трудностями. Ибо одни доводят его до Фракии, говоря, что он окончил жизнь там, - в их числе Кефалон Гергитий[140], а также Гегесинп[141], написавший о Паллене, мужи старинные и достопамятные. Другие же, выводя его из Фракии, доводят его странствия до Аркадии и уверяют, что он поселился в аркадском Орхомене и в местечке Остров, который, хоть и расположен на суше, но получил название от влажных низин и реки. И добавляют, что Энеем и троянцами были основаны так называемые Капни[142], а прозваны они так по троянцу Капию. Рассказывают, что данные об этом встречаются и у других писателей, в том числе у Ариайта[143], создавшего "Аркадику". 2. Находятся и такие, кто упоминает, будто Эней пришел в Аркадию, однако конец жизни встретил не в тех краях, но в Италии, об этом же свидетельствуют и многие другие и в числе прочих поэт Агатилл Аркадский, который пишет в элегии:
 Он пришел в Аркадию и поселил
 На Несе двух детей от ложа Кодоны и Антемоны.
 Сам же поспешил в Гесперийскую землю,
 А сына произвел Ромула.
 3. Относительно прибытия Энея и троянцев в Италию являются надежными свидетелями все римляне, да и деяния их, нашедшие выражение в жертвоприношениях и празднествах, указывают на это событие, и речения Сивиллы и пифийских оракулов[144], как и многое другое, чем никто из-за величия дела не станет пренебрегать. Много ясных сведений сохраняется у эллинов до сего времени: где троянцы бросили якорь и среди кого пребывали, отказавшись от продолжения плавания из-за погоды. Хотя таких данных несть числа, суть их я изложу настолько кратко, насколько сумею. 4. Сначала троянцы достигли Фракии, полуострова Паллены, и бросили там якорь. Владели же полуостровом, как я упоминал, варвары-крусеи. Они предоставили пришельцам безопасное пристанище. Пережидая зимнее время, троянцы воздвигли здесь на одном из мысов храм Венеры и основали город Энея[145], в котором оставили тех, кто не способен был продолжать плаванье из-за усталости, и всех тех, кто хотел там задержаться, чтобы обосноваться, как на родной земле. Город этот существовал вплоть до начала власти македонян, которая установилась при диадохах Александра. Но в правление Кассандра, когда был основан горел Фессалоники, он подвергся уничтожению, и энеаты вместе со многими другими народами перебрались в новый город.
 L. Покинув Паллену, троянцы прибывают на Делос, в то время когда им правил Аний[146], и много следов присутствия Энея и троянцев на Делосе сохранилось до тех пор, пока остров был населен и процветал. Затем, переправившись на другой остров, Киферу[147], который расположен близ Пелопоннеса, они воздвигают там святилище Венеры. 2. Совершая плавание от Киферы, они одного из спутников Энея, скончавшегося Кинетия, погребают невдалеке от Пелопоннеса на одном из мысов, что по нему ныне носит имя Кинетий. Памятуя о своем родстве с аркадцами (о чем я поведаю в следующем рассказе[148]), троянцы остановились ненадолго в этих местах и оставили некоторых сотоварищей. Наконец, троянцы добираются до Закинфа[149]. 3. Надо сказать, закинфяне приняли их дружески благодаря родственным связям; говорят ведь, что у Дардана, сына Зевса, и Электры Атлантиды, имелось двое детей, от Батейи - Закинф и Эрихтоний[150], из них второй стал предком Энея, а Закинф - первым поселенцем острова. В самом деле, изгнанники задержались здесь подольше как в память об этом родстве, так и в ответ на расположение туземцев, к тому же лишенные возможности продолжать плавание. Они приносят около сооруженного святилища жертву Венере (её закинфяне совершают сообща вплоть до настоящего времени) и устраивают состязания эфебов[151] в разных видах борьбы и в беге, а победной награды удостаивается вбежавший в храм первым. Бег называется Энеевым и Венереным, а в храме поставлены деревянные статуи обоих. 4. Оттуда морем троянцы попадают на Левкаду[152] в те времена, когда этим островом владели акарнанцы. И в ней они опять-таки воздвигают святилище Венеры, которое и сейчас еще сохраняется на островке между Диориктом и городом, а зовется оно храм Венеры Энеады. Снявшись оттуда с якоря, по направлению к Акцию, они пристают к мысу в Амбракийском заливе. А оттуда они посещают город Амбракий, где правил царь Амбрак, сын Дексамена, сына Геракла. И там и там они оставляют памятники своего пребывания: в Акции - храм Венеры Энеады и близ него - святилище великих богов (оба действующие в мое время), в Амбракий - святилище той же богини и героон Энея близ небольшого театра, в котором находилось маленькое деревянное старинное изображение Энея, о котором уже говорилось, и почитали его жертвами люди, называемые у них прислужниками.
 LI. Направляясь из Амбракий на корабле вдоль берега, Анхис вместе со спутниками, достиг Бутрота[153], в заливе в Эпире. Эней же с воинами самого цветущего возраста, совершив двухдневный переход, прибывает в Додону, дабы вопросить бога[154], и застает там троянцев, бывших с Эленом[155]. Получив же оракул по поводу колонии и отблагодарив бога различными троянскими дарами, в том числе медными сосудами, некоторые из которых еще сохранились, а весьма древние надписи указывают на тех, кто их возложил здесь, они прибывают к стоянке флота после примерно четырехдневного пути. Присутствие в Бутроте троянцев подтверждается неким холмом, известным как Троянский, которым тогда воспользовались для разбивки лагеря. 2. Из Бутрота, идя вдоль берега до залива, тогда называвшегося Анхисовым, а теперь непонятно как, они воздвигли и здесь святилище Венеры, и переправились через Ионийское море. Водителями их флота были акарнанцы, которые добровольно отплыли вместе с ними, увлекая за собой тех, кто был с фурийцем Патроном[156]. Когда войско в целости и невредимости высадилось в Италии, большинство из них снова разошлись по домам. Патрон же, убежденный Энеем совместно основать колонию, и ряд его друзей остались вместе с ним продолжать поход. Некоторые писатели сообщают, что троянцы остались жить в сицилийском Алунтии. В память об этом благодеянии римляне со временем и подарили акарнанцам Левкаду и Анакторий, лишив такого подношения коринфян, и позволили эниадцам[157], желающим того, отложиться, а также разрешили жителям Эхинадских островов[158] собирать плоды сообща с этолийцами. 3. Что же касается Энея и его спутников, то они сходили на берег не в одном только месте Италии, большинство кораблей пристали к мысу Япигии, который тогда назывался Салентином, а другие на остальных кораблях шли по так называемому Атенею и высадились там, где и сам Эней вступил в Италию. Это был мыс, а рядом с ним - летняя гавань, которая с той поры зовется гаванью Венеры. Так вот, они проследовали до пролива, имея по правую руку Италию, оставив и в этих местах следы своего пребывания, в том числе в святилище Юноны - медный фиал с древней надписью, содержащей имя Энея, одарившего богиню.
 LII. Приблизившись к Сицилии, троянцы, то ли решив бросить здесь якорь, то ли прибитые неблагоприятными ветрами, какие дуют в этом море, высаживаются на острове у так называемого Дрепана[159]. Там они встречаются с троянцами, которые во главе с Эгамом и Эгестом ранее вышли из Трои. Подстегнутые удачей и попутным ветром - к тому же не отягощенные грузной поклажей, - те быстро переправились прямо в Сицилию и поселились у реки Кримис, в земле сиканов, приняв от них по дружбе это местечко, благодаря родству их с Эгестом, родившимся и воспитанным в Сицилии вот по какому тяжкому случаю. 2. Кто-то из его предков, знаменитый муж троянского происхождения, воспротивился Лаомедонту, и царь, схватив его по какому-то обвинению, предал смерти его и все мужское потомство со страха, как бы не претерпеть чего от них. Дочерей же их, бывших еще девицами, умертвить он посчитал не приличествующим, но пренебречь тем, что они живут вместе с троянцами - небезопасным. Поэтому он отдает их купцам, приказав отвезти как можно дальше. 3. Вместе с ними отплыл некий отрок из знатных, охваченный любовью к одной из дев, на которой женился по прибытии в Сицилию. И родилось у них в Сицилии дитя по имени Эгест, который изучил обычаи и язык местных жителей. После смерти своих родителей в царствование в Трое Приама он добился того, чтоб ему дозволенно было вернуться. Эгест перенес вместе с троянцами войну против ахейцев, а после того как троянский град пал, он снова отплыл в Сицилию, совершив побег вместе с Элимом на трех кораблях, которые имелись у Ахилла, когда тот грабил города Троады, но поскольку они сели на подводные рифы, Ахилл их бросил. 4. Встретившись с упомянутыми мужами, Эней благосклонно принимает их и закладывает для них городки Эгесту и Элиму, а также оставляет в них некоторую часть своего войска - как мне кажется, по доброй воле, чтобы отягощенные усталостью или иначе пострадавшие на море обрели бы отдых и безопасные стоянки. Но по словам некоторых, после потери части флота, которую подожгли некие женщины, измученные блужданиями, Эней поневоле оставил там весь сброд со сгоревших кораблей, который по сей причине был лишен возможности продолжать совместное плаванье.
 LIII. Имеется много других свидетельств о приходе Энея и троянцев в Сицилию, но самые явные - это алтарь Венеры Энеады, воздвигнутый на высоте Элимы, и святилище Энея в Эгесте. Первый Эней водрузил здесь в честь матери, второе же - отставшими от похода в честь своего спасителя. А троянцы с Элимом и Эгестом осели в этих местах и зажили под именем элимов[160]. Ведь Элим, будучи царского рода, отличался достоинством, потому от него все остальные и обрели имя. 2. А Эней со спутниками, плывущие из Сицилии через Тирренское море, сначала пристали к Италии в заливе Палинур[161], который, как говорят, получил это название от одного из кормчих Энея, здесь скончавшегося. Затем они причалили к острову, которому дали имя Левкасия по двоюродной сестре Энея, почившей неподалеку от этого места. 3. Направившись оттуда к глубокому и прекрасному заливу в стране опиков, троянцы после смерти и там одного из знатных людей, Мисена, по нему окрестили этот залив. Волею случая пристав к острову Прожита и мысу Кайета, странники по той же причине, желая увековечить память умерших тут троянов, так их называют. Как передают, одна из них была родственницей Энея, а другая кормилицей. Наконец, изгнанники в Италии[162] достигают Лаврента, где и закончили странствия. Они воздвигают укрепления, а место, где они разбили лагерь, с той поры зовется Троей. Оно отстоит от моря примерно на четыре стадия. 4. А поведал я обо всем об этом и отступление сделал в силу необходимости, поелику одни из писателей утверждают, будто Эней с троянцами не достигал Италии, другие - что приходил совсем другой Эней, рожденный (не от Венеры и Анхиса, третьи же - что это был Асканий, сын Энея, а иные уверяют, будто заявлялись какие-то другие люди. Но есть и такие, кто рассказывает, что Эней, сын Венеры, отправив в Италию отряд, вновь возвратился домой и царствовал в Трое, а присмерти оставил царство сыну Асканию, и род, пошедший от него, удерживал власть очень долго. Но мне лично кажется, что они были сбиты с толку неверно понятыми словами Гомера. 5. Ведь у него в "Илиаде" выведен Посейдон, который предсказывает будущее чудесное явление относительно Энея и его потомков таким манером:
 Будет отныне Эней над троянцами царствовать мощно,
 Он, и сыны от сынов, имущие поздно родиться[163].
 Потому-то предполагая, будто Гомер знал, кто властвовал во Фригии[164] (ибо невероятно, живя в Италии, царствовать над троянцами), писатели и измыслили возвращение Энея. На деле, возможно, что Эней властвовал над троянцами, которых привел с собой, хотя и создававшими государство в других краях. Но у кого-нибудь, может быть, найдутся и иные причины поддаться обману.
 LIV. Если же некоторых смущает, что повсюду рассказывают о могилах Энея и показывают их, хотя невозможно быть похороненным в нескольких местах, то - принимая во внимание, что именно это обычно затрудняет всех, особенно коли речь заходит о мужах блистательной судьбы, но проведенной в скитаниях жизни, - пусть смущающиеся постигнут, что место упокоения их тел было единственным, памятники же им установлены во многих краях и весях из-за благорасположения людей, испытавших от них добро, в особенности, если остаются от последних некие следы, например, основанный город или знаки их длительного и милосердного пребывания и деяний. Вот такие предания мы знаем об этом герое. 2. В самом деле, Эней сделал для Илиона так, чтобы город не погиб окончательно в пылу погрома, и дал возможность вспомогательному отряду найти спасение в так называемой Бебрикии[165]. Во Фригии же он поставил царем своего сына Аскания, а в Паллене основал город под тем же именем. В Аркадии он выдал замуж дочерей, а в Сицилии оставил часть войска, во многих других краях явил свое человеколюбие, за что и встретил везде искреннее расположение, благодаря чему, оставив земной мир, он был повсюду почтен возведенными в его честь памятниками и героонами[166]. 3. Разве возможно измыслить причины установления ему памятников в Италии, не правь он в тех местах, не пребывая в них и будучи совершенно у них не известен? Но об этом опять-таки пойдет речь тогда и в том случае, если повествованию потребуются объяснения.
 LV. Причинами, по которым троянская экспедиция не двинулась дальше в Европу, стали как предсказания, исполненные в этих краях, так и многократно являвшее свою волю божество. Ведь вначале те троянцы, которые пристали в Лаврентской бухте и разбили на морском берегу палатки, страдали от жажды, так как место было безводным, (я сообщаю то, о чем узнал от местных жителей). Но затем они узрели родники с вкуснейшей водой, бьющие сами по себе прямо из-под земли. Из них потом утоляло жажду и все воинство, а участок стал орошаем до моря, куда стекала вода из всех ключей. 2. Однако ныне родники уже не так полноводны, чтобы переливаться через край, но лишь немного воды собирается во впадине, которую местные жители зовут Солнечным святилищем. А близ него показывают два алтаря троянцев: один - обращенный к востоку, другой же - к западу. На алтарях, рассказывают, Эней совершил первое благодарственное жертвоприношение богу за воду. 3. Затем, поскольку им пришлось трапезничать прямо на земле, для чистоты многие подстелили сельдерей послужить столом для яств, которыми стали, по словам некоторых, пшеничные лепешки. Когда же с пищей покончили, кто-то съел самую нижнюю лепешку, принялись и за подстилку из сельдерея. И так случилось, что то ли один из детей Энея, то ли из разделивших с ним шатер спутников, воскликнул: "Ну вот, у нас уже и стол съеден!" Лишь только эти слова достигли ушей остальных, все сразу всполошились и закричали, что сбылась первая часть пророчества. 4. Дело в том, что троянцам было дано прорицание, по словам одних, в Додоне, а по письменам других - в прорицалище Иды в Эритрах, где проживает местная нимфа, предсказательница Сивилла. Она молвила им плыть на запад, пока не достигнут они того места, где съедят столы; когда же они узнают, что это произошло, то сделают своим вожаком четвероногое животное и там, где оно притомившись остановится, изгнанники и заложат город. 5. И правда, вспомнив об этом пророчестве, одни, по приказу Энея, принялись выносить на предназначенные места кумиры богов из корабля, другие - устанавливать для них постаменты и алтари, женщины же, стеная и приплясывая, сопровождали святыни. Эней со товарищи приготовив жертвы, с венками на головах окружили алтарь.
 LVI. Во время совершения молебствия супоросая свинья, предназначенная в жертву, как только жрецы подступили к ней, задрожала и, вырвавшись из рук державших её, бросилась прочь. Эней же, сообразив, что этот четвероногий вожак и являет собой пророчество, устремился с немногими людьми преследовать свинью, держась от нее поблизости из спасенья, как бы от шума преследователей свинья не отклонилась от предначертанного божеством пути. 2. Свинья же, промчавшись без малого двадцать четыре стадия[167] вглубь от моря, подбегает к какому-то холму и, сраженная усталостью, валится с ног. Когда Эней увидел (ибо стало ясно, что предсказанное свершилось), что местечко не имеет пригодной земли и далеко от моря, к тому же лишено удобной корабельной стоянки, то ему сделалось не по себе, и он пришел в недоумение, неужели, веря пророчеству, суждено осесть именно здесь, и провести безрадостную жизнь, не изведав ничего хорошего, им надлежит следовать далее на поиски лучшей земли. 3. Во время его размышлений об этом и порицаний богов, Энею внезапно, как сообщают, послышался из леса некий глас, причем сам возвещавший остался незрим. Глас повелел остановиться здесь, поспешить заложить город, и не отвергать хотя еще не наступившего, но грядущего счастья, если он устроит жизнь в благодатной земле, презрев трудности в настоящем. 4. Ведь ему выпало на долю, положив началом это унылое и крохотное поселение, со временем приобрести обширную и благодатную землю, а детям его и потомкам предстояло править, обладая огромной властью, весьма длительное время. И хотя теперь именно это поселение послужит убежищем троянцам, через такое количество лет, сколько свинья принесет поросят, его потомками будет основан другой город, счастливый и большой. Услышав такое и сочтя, что изреченное гласом - из рода божественного, Эней поступает, как велел ему бог. 5. Другие же уверяют, что сему мужу, впавшему в уныние и изнемогшему от горя до того, что он не смог ни вернуться в лагерь и ни добыть хлеба, но провел в этом месте ночь, предстало во сне великое и восхитительное видение, образом подобное одной из богинь его краев, которое подтвердило изложенное нами чуть немного, раньше. Насколько это правда, известно только богам. На следующий день, говорят, свинья родила тридцать поросят, и столько же лет спустя троянцами был основан новый город в соответствии с прорицанием, о чем я поведаю в своем месте.
 LVII. Эней же посвятил потомство свиньи вместе с производительницей отеческим богам в том самом месте, где ныне высится его храм, который лавинийцы, охраняя совместно с другими как зеницу ока, считают священным. Приказав троянцам раскинуть лагерь на холме, он на самом лучшем участке воздвигает кумиры богов и тотчас же с головой окунается в обустройство города. Рыща по окрестностям, Эней завладевает всем, что потребно для строительства поселения, преимущественно железом, деревом и земледельческими орудиями, что обескуражило тех, кто лишился всего этого. 2. Латину же, который был тогда царем, воевавшим против соседнего народа рутулов и терпел неудачи в битвах, доносят о том, что творится, в очень преувеличенном виде, будто бы все побережье разоряется иноземным войском и, если он поспешно не пресечет все бесчинства, то тяжкая борьба с соседними городами покажется шуткой. В душу Латина, услышавшего такое, вселяется беспокойство, и он, тотчас оставив текущую войну, обрушивается на троянцев с большим войском. 3. Но при виде троянцев, вооруженных подобно эллинам и ожидающих сражения в боевом строю в полной готовности и бесстрашии, Латин мигом отказывается от рискованного предприятия, ибо ему не одолеть их первым же натиском, как он намеревался, выходя из дому. Расположившись лагерем на холме, Латин предпочел сначала дать роздых войску, утомленному долгим путем и изматывающим преследованием противника. 4. Проведя ночь под открытым небом, Латин принимает решение с восходом зари сойтись с врагами. Но представшее ему во сне одно из местных божеств просветило его, что надлежит принять эллинов в страну для совместного житья. Ведь они явились в качестве серьезной помощи Латину и для общего блага аборигинам. А посетившие той же самой ночью Энея отечественные боги призывают его убедить Латина добровольно предоставить им поселение в том месте, где они пожелают, и воспользоваться эллинским войском, как скорее союзным, чем враждебным. Таким образом обоим видения во сне помешан! начать битву. А как только занялся день и боевые силы изготовились к сражению, примчались гонцы, передавшие, чтобы предводители обеих сторон в едином порыве сошлись друг с другом на переговоры. И это свершилось.
 LVIII. Первым же Латин, обвиняя пришельцев во внезапной и необъявленной войне, посчитал необходимым потребовать, чтобы Эней доложил, кто он таков и чего желает, раз грабит местность, не претерпев никаких обид и зная, что всякий защищается от развязавшего войну. Местные жители могли бы по доброй воле предоставить ему из чувства дружбы помощь, в которой он нуждается, но пренебрегши законными требованиями людей, он решил получить то же самое гнусно, неблагородно и насильно. 2. После того как Латин высказал это, Эней ответствовал: "Мы родом троянцы, а произошли из славного среди эллинов града. Когда он был захвачен ахейцами в итоге десятилетней осады, то мы оказались скитальцами. Блуждая вокруг в поисках города и края, в которых нам суждено прожить в силу безысходности, мы и прибыли сюда, ибо мы повинуемся велениям богов. И для нас, как говорится в предсказании, конечной пристанью скитаний станет единственно данная земля. И мы добываем себе в краю то, что нам необходимо, скорее из горести, чем для обогащения, в то время как до сих пор желали только самого малого. 3. Но мы взамен возместим ущерб многими добрыми деяниями, вручая вам и тела и души наши, достаточно привыкшие ко всяческим бедам, чтобы вам использовать нас по своему усмотрению для защиты вашей земли от разора или для совместного и единодушного приобретения новой у врагов. И мы умоляем вас не принимать содеянное во гнев, а учесть, что не с намерением обидеть, но подгоняемые нуждой, творили мы это. А все, что совершено без умысла, достойно прощения. 4. И вам не следует решать, что надо попытаться как-то навредить нам, тем, кто протягивает вам руки. В противном случае мы, прося богов и гениев[168], которые владеют здешней землей, о снисхождении за наши невольные проступки, предпримем все усилия для защиты от вас, если вы начнете военные действия. Понеже ныне уже не первой и не самой тяжкой войны мы хлебнем". 5. Выслушав это, Латин сказал Энею: "Лично я питаю расположение ко всему эллинскому роду и весьма сокрушаюсь по поводу вынужденных страданий людских. Я расценил бы превыше всего ваше спасение, если бы ясно убедился, что вы пришли в поисках крова и земли в количестве достаточном, а не чрезмерном, и по дружбе станете сообща с нами владеть тем, что будет вам подарено, но что вы не намереваетесь отобрать у меня власть силой. Если речь мря покажется вам искренней, то, по моему разумению, надо взаимным образом обменяться залогами, которые будут блюсти наше соглашение без обмана".
 LIX. После одобрения Энеем сказанного, между обоими народами заключаются клятвенные соглашения такого рода: аборигины выделяют троянцам земли столько, сколько считают нужным - около сорока стадиев во все стороны от холма. Троянцы же разделят с аборигинами ведущуюся теми в настоящее время войну и будут сообща сражаться, где бы те ни потребовали. И обе стороны приложат все усилия чтобы стоять друг за друга и словом и делом. 2. Заключив такой договор и подкрепив доверие взаимной отдачей детей в заложники, они вместе двинулись войной против городов рутулов. Немного времени спустя аборигины и троянцы, прибрав к своим рукам все, что было у рутулов, возвращаются к небольшому городку троянцев, еще наполовину недостроенному, и все войско, в едином порыве, обносит его стенами. 3. А имя городу Эней дал "Лавиний", как полагают сами римляне, в честь дочери Латина, которую, говорят, звали Лавинией; но по сообщениям отдельных эллинских сказителей - в честь дочери царя делийцев Ания, имя которой тоже было Лавиния[169], так как она скончалась от болезни примерно во время закладки первого города; поскольку ее погребли там же, где она страдала, то город сделался ей памятником. Передают, что она сопровождала троянцев, отданная отцом Энею, который нуждался в ней как в мудрой прорицательнице. 4. Согласно легендам относительно города Лавиния, троянцев посетили следующие знамения: когда самопроизвольно вспыхнул огонь, волк, таща в пасти сухое полено из рощи, бросил его в огонь, а прилетевший орел раздул взмахами крыльев пламя. Лиса же, замышляя обратное, стала бить намоченным в реке хвостом и тушить разгорающийся пожар; и тогда те, что поджигали, брали верх, а лиса старалась им помешать, но в конце концов победила первых двоих и удалилась, в бессилии что-либо еще сделать. 5. Эней, узрев такую картину, объявил, что колония станет и знаменитой и дивной, и шествующей к вершинам славы, но с ростом превратится в предмет зависти и укоризны для соседей, однако все же осилит противников, обретя по воле богов лучшую долю, невзирая на людскую корысть. Таким образом, говорят, были явлены полису ясные знаки грядущего. И на форуме лавинийцев сохранились памятники этих знамений в виде медных фигурок животных, издревле оберегаемые.
 LX. После основания троянцами своего города, всех охватило воодушевление обрести обоюдную пользу, и первыми пример подают цари, укрепив достоинства местного и пришлого племен взаимными браками - например, Латин отдал свою дочь Лавинию в супруги Энею. 2. А затем и прочий люд перенял от царей то же стремление и в скором времени они смешали обычаи, законы, святилища богов, а также священнодействия богам, завязали родство друг с другом, и стали сообща воевать. Все они вкупе обозначили себя по имени царя аборигинов латинами и нерушимо соблюдали условия соглашения, так что уже никаким обстоятельствам не суждено было отторгнут их друг от друга. 3. В итоге, сошлись вместе и объединили свой жизненный уклад следующие народы, от которых пошел римский корень, прежде чем населить существующий ныне город: во-первых, это были аборигины, которые изгнали из этих мест сикелов, они родом были древними эллинами из Пелопоннеса (после того как они вместе с энотрами переселились из области, называемый ныне Аркадией, в чем я лично убежден); затем из тогдашней Гемонии, ныне Фессалии, пришли пеласги; третий же поток перебрался вместе с Эвандром в Италию из города Паллантия; вслед за ними появились воевавшие вместе с Гераклом пелопоннесцы - эпейи и фенеаты[170], с которыми смешалась какая-то часть троянцев; наконец, прибыли с Энеем спасенные троянцы из Илиона, Дардана и других троянских городов.
 LXI. О том, что троянский народ по большей части принадлежал к эллинскому и некогда выселился из Пелопоннеса, отмечено у некоторых старинных писателей и будет поведано вкратце мной. Суть легенды такова. Первым царем в нынешней Аркадии был Атлант, обретавшийся близ Таумасийской горы[171]. У него родилось семь дочерей, которые ныне, как говорят, находятся на небе под именем Плеяд. Одну из них, Электру, взял в жены Зевс и произвел от нее детей - Ясона и Дардана. 2. Так вот, Ясон остался холостым, Дардан же женился на Хрисе, дочери Палланта, от которой у него родились дети - Идей и Деймант. В то время когда они, восприняв власть Атланта, правили Аркадией, во всей стране произошло страшное наводнение, равнины оказались залиты водой и на долгое время непригодны для земледелия. Людям пришлось жить на горах, с трудом добывая себе пропитание. Тогда по зрелому размышлению они пришли к заключению, что оставшейся в их распоряжении земли не хватит всем для прокормления, и разделились на две части. Одни из них остались в Аркадии, выбрав царем Дейманта, сына Дардана, а прочие, собрав пожитки, отправились в дальнее странствие из Пелопоннеса. 3. Плывя вдоль европейского побережья, они достигают Меланского залива и случайно пристают к какому-то острову близ Фракии - не могу сказать, был ли он ранее заселен или необитаем. И они наделяют его прозвищем, составленным из имен человека и места - Самофракия. Ведь островок относился к Фракии, а основателем колонии был Самой, сын Гермеса[172] и нимфы Киллениды, которая звалась Репой. 4. Недолго странники оставались на острове из-за тяжкой доли, ибо им приходилось бороться со скудной землей и бурным морем. Поэтому они, оставив на острове немногих поселенцев, в большинстве своем возобновили путешествие в Азию, где сделали основателем колонии Дардана (поскольку Ясон, как гласит молва, скончался на острове от удара молнии, ибо возжелал взойти на ложе Деметры). Сойдя с кораблей в Геллеспонте, они осели в краю, позднее названном Фригией. Идэй, сын Дардана, с частью воинства обосновался в горах, которые теперь в честь него зовутся Идэйскими. Там он воздвигнул святилище Матери богов и учредил таинства и празднества, кои справляются во Фригии и по сию пору повсеместно. Дардан же основал в Троаде город своего имени, поскольку выделил ему для этого землю Тевкр[173], отчего и земля эта в старину звалась Тевкрией. 5. Многие однако, в том числе Фанодем[174], написавший "Аттические древности", приписывали ему переход в Азию из Аттики в качестве правителя дома ксипетэев, и приводили немало свидетельств в пользу этого предания. А Тевкр, повелевая страной обширной, благодатной и мало населенной, охотно принял Дардана и прибывших с ним эллинов в надежде на союз с ними в войнах против варваров, а так же чтобы земля не оставалась безлюдной.
 LXII. Однако необходимо прояснить происхождение самого Энея; что я и сделаю кратким отступлением. Когда пришел срок скончаться Хрисе, дочери Палланта, которая подарила Дардану первых детей, он женился на Батиэе, дочери Тевкра. От нее родился у него Эрихтоний, который, как говорят, оказался благополучнейшим из всех людей, так как унаследовал власть от отца и деда по матери. 2. От Эрихтония и Каширой, дочери Скамандра, произошел Трос[175], который и передал народу свое имя. От Троса и Акаллариды, дочери Эвмеда, родился Ассарак; от него и Клитодоры, дочери Даомедоига, - Капис; от Каписа же и наяды Гиеромнемы - Анхис; а от Анхиса и Афродиты - Эней. А об исконных эллинских корнях троянского рода я уже сообщал.
 LXIII. Существуют иные мнения разных авторов о времени основания Лавиния. Мне представляется, однако, более вероятными те, что переносят это событие на второй год исхода из Трои. Ведь Илион пал уже летом, за семнадцать дней до летнего солнцеворота и в восьмой день до конца месяца Таргелиона[176] по афинскому летоисчислению, поэтому в том году выпали лишние двадцать дней, наступившие после солнцеворота. В течение тридцати семи дней после падения Трои ахейцы, я думаю, расселились но окрестностям, приняли посольства от переметнувшихся к ним племен и обменялись с ними клятвами. 2. На следующий же год после падения Трои около времени осеннего равноденствия троянцы, с молитвами, снимаются с места, переправляются через Геллеспонт и, добравшись до Фракии, зимуют там, принимая в свою среду товарищей по изгнанию и готовясь к дальнейшему плаванию. С началом весны они из Фракии совершают промежуточный морской переход до Сицилии. Бросив там якорь, троянцы проводят лето и вторую зиму на острове, участвуя в заселении городов вместе с элимами. 3. Когда же открылся сезон мореплавания, троянцы покидают остров и направляются в Тирренское море. Наконец, в середине лета они достигают Лаврента на побережье племени аборигинов. Заняв местность, троянцы основывают в ней Лавиний на второй год после пленения Трои. И мое мнение об этом уже изложено выше.
 LXIV. Эней же, устроив в городе святилища и другие живописные сооружения, большая часть которых сохранялась еще и по сию пору, в следующем году - на третий год от исхода - стал править одними троянцами. На четвертый же год, после смерти Латина, Эней принимает и его царство по причине как свойства по супружеству (ибо Лавиния стала наследницей Латина), так и ожидавшихся стычек с соседями. 2. Ведь от латинов вновь отложились рутулы[177], избрав себе предводителем некоего перебежчика но имени Тиррен[178], родственника супруги Латина Аматы. Тиррен порицал своего свойственника Латина за замужество Лавиний, потому что та пренебрегла узами родства, вступила в брак с чужеземцем, да и Амата подстрекала своего родича, нашлись также другие пособники. В результате Тиррен с возглавляемым им войском присоединился к рутулам. 3. Поскольку из-за этих козней разразилась война и жестокая битва, уже после смерти Латина, то Тиррена и всех прочих одолевают все те, кто был с Энеем. С этого момента Эней и принимает царскую власть, оказавшуюся у него ранее благодаря свойству. Процарствовав три года после смерти Латина, он погибает во время войны. 4. Дело в том, что рутулы единодушно двинулись против Энея, а с ними царь тирренов Мезенций, опасавшийся за свои владения. Ему было отчего беспокоиться, наблюдая за усилением и численным ростом эллинского войска. В ходе кровопролитной битвы близ Лавиния, в которой пали многие с обеих сторон, с наступлением ночи вражеские войска были разделены, но тело Энея нигде не могли обнаружить. Поэтому одни уверяют, что он вознесся к богам, а другие, - что погиб в реке, на берегу которой разыгралось сражение. 5. Латины устроили ему героон, отмеченный таким посвящением: "Отцу и подземному божеству, который разгоняет воды реки Нумик". Но находятся такие, кто утверждает, что этот памятник сооружен Энеем Анхису, почившему за год до этой войны, От него остался небольшой холмик, а вокруг него - деревья, выросшие в ряд, приятно ласкают взор.
 LXV. После того как Эней покинул мир людей, точно на седьмой год после гибели Илиона, предводительство над латинами принял Эврилеон, еще во время скитаний получивший имя Аскания. Троянцы в тот период подверглись осаде, причем силы врагов все возрастали, а латинские войска были бессильны оказать помощь осажденным в Лавиний. 2. Вначале Асканий со товарищи попытались склонять неприятелей к дружбе и к справедливым соглашениям. Но так как те не шли ни на какие уступки, латины вынуждены были обратиться к ним с предложением прекратить войну на условиях, которые те сочтут приемлемыми. Однако царь тирренов выставил им как почти порабощенным всякие непосильные условия, в том числе доставлять тирренам ежегодно все вино, производимое на латинской земле. Латины посчитали это бремя нестерпимым и постановили, чтобы священный плод виноградной лозы принадлежал Юпитеру. Эту мысль подал им Асканий, после чего латины, ободряя друг друга, призывая к борьбе и моля богов разделить с ними опасную долю, в безлунную ночь совершили вылазку из города. 3. Тотчас же они обрушились на ту часть лагеря врагов, что была расположена ближе всего к городу и являлась передовым укреплением остального войска. Он был разбит на хорошо защищенной местности, и в нем находился цвет тирренской молодежи, которым предводительствовал сын Мезенция по имени Лаве. Внезапным приступом латины Аскания с легкостью овладели этим оплотом. После захвата сего укрепления неприятель в лагере на равнине, увидев неурочные огни и услышав вопли гибнущих людей, бросил лагерь и устремился с равнины в горы. 4. Тотчас всех охватило сильное смятение и начался переполох, обычный при ночном передвижении войска, так все боялись, что на него внезапно нападут враги, пока оно в беспорядке и при расстроенных боевых рядах. Когда же латины захватили внезапным натиском крепость и обнаружили, что остальное войско врагов рассеяно, они обрушились на них, сея смерть и преследуя. Никому из тирренов не пришло в голову не то чтобы проявить боевой дух и сопротивляться, но даже осознать, в каком тяжком положении они очутились. От смятения и неразберихи одни погибали, бросаясь с круч, другие попадали в плен, застревая в непролазных ущельях, большинство же, не узнавая друг друга во тьме, всех и вся принимали за врагов, а потому гибли страшной смертью от рук своих же. 5. Мезенцию удалось захватить с горсткой людей какой-то холм, где он узнал о судьбе сына. Но когда от недостатка припасов он лишился всего войска на том самом пятачке, где он закрепился, он принялся слать гонцов в Лавиний для мирных переговоров. Асканий счел положение безопасным и посоветовал латинам решить его судьбу по-хорошему. Поэтому, заключив перемирие, Мезенций удалился вместе с остатками войска, и с той поры навсегда прекратил вражду и сделался надежным другом латинов.
 LXVI. На тридцатый год после основания Лавиния сын Энея Асканий закладывает новый город, согласно явленному Энею знамению, и переводит как жителей Лавиния, так и часть других латинов, кто возжелал лучшей доли, во вновь созданное поселение, назвав его Альбой[179]. А на эллинском языке Альба значит "Белая"; и чтобы легче было отличить название города от одноименного другого, то его обозначили по его форме. Таким образом, название города оказалось сложенным из двух - Альба Лонга, или "Белая Длинная". 2. Ныне она в запустении, ибо в правление римского царя Тулла Гостилия Альба Лонга была разгромлена, потому что вступила в распрю с колонией из-за верховенства; но население ее принял Рим, уничтоживший метрополию. Но это произошло гораздо позже; в самом же начале заселения город был выстроен между горой и озером, и они служили как бы оборонительной стеной города, делающей его неприступным. Ведь гора в тех краях очень кряжистая и высокая, а озеро глубокое и широкое, и равнина принимает его словно через открытые ворота, так что люди пользуются водой вдоволь. 3. А раскинувшиеся вокруг долины - дивные на вид, плодородные и обильные виноградом и всяческими плодами, нисколько не уступающими дарам природы остальной Италии. Особенно же славится Альбанское вино, сладкое и вкусное, оно превосходит по своим качествам все прочие, за исключением, разумеется, небезызвестного Фалернского.
 LXVII. Во время основания города случилось, как говорят, великое чудо. После того как в неприступном месте был сооружен храм для богов, статуи которых Эней вывез из Троады и водрузил в Лавиний, а затем кумиры были перенесены во внутреннее помещение святилища, с наступлением ночи - при том, что двери были заперты, стены ничуть не повреждены и крыша не тронута - они были обнаружены поставленными на прежних постаментах в Лавиний. 2. А когда их опять переправили из Лавиния с молитвами и умилостивительными жертвами, они вновь заняли прежнее положение. И люд терялся в догадках, как поступить в подобных обстоятельствах, не желая ни разделить людей и богов на две части, ни вернуться на покинутое поселение. Вдруг их осенила мысль, способная утолить обе возможности: дозволить богам пребывать на старом месте, а людей для попечения о них, возвратить из Альбы в Лавиний для проживания. И были выделены шестьсот блюстителей священнодействий, которые перебрались обратно вместе со своими домочадцами. Предводителем их был назначен Эгист. 3. Именуют же римляне этих богов Пенатами. Перелагая их имя на греческий язык, одни толкуют их "Отечественными", другие - "Родовыми", третьи видят в них "Основателей", иные - "Внутренних", а прочие переводят как "богов Домашнего очага". Но складывается впечатление, что каждый нарицает их по чему-то близкому ему самому, и сдается, что все подразумевают одно и то же. 4. Вид и форму кумиров описывает Тимей: это железные и медные жезлы и троянские глиняные сосуды, которые установлены в качестве святынь в заповедном месте в Лавиний, - а узнал он об этом от местных жителей. Я же лично полагаю, что не следует глазеть всем на все и расписывать все, что узрели, и не полезно слушать всяческие россказни от видавших. И я негодую на охотников совать нос, куда не следует, и разузнавать больше дозволенного обычаем.
 LXVIII. Но то, чему я сам был очевидцем и без всякой опаски могу поведать об этом, состоит в следующем: в Риме недалеко от Форума по кратчайшей дороге, ведущей к Каринам[180], возведен храм, довольно угрюмый и небольшой, а место на тамошнем[181] языке зовется Вашей. Вот там-то находятся изображения троянских божеств, которые открыты для обозрения, а сопроводительная надпись сообщает, что это и есть Пенаты[182]. 2. Они представляют собой двоих сидящих юношей с копьями, которые являются творениями древнего мастерства. Мы лицезрели в древних святилищах немало иных изображений тех же богов, но всегда в виде двух юношей в облике воинов. И действительно, видеть их можно, а узнать и сообщать о них следует то, что рассказывает Каллистрат[183], оставивший сочинение о Самофракии, и Сатир[184], собравший древние предания, а также многие другие, старейшим из которых, как мы знаем, был поэт Арктин[185]. 3. Так вот, передают следующее: дочь Палланта Хриса, выданная замуж за Дардана, принесла в качестве приданого дары Афины: Палладий и святыни великих богов, будучи сама сведущей в обрядах этих таинств. Когда же аркадцы, спасаясь от наводнения, покинули Пелопоннес и обосновались на острове "Фракия", Дардан поставил там святилище этих богов, сокрыв от других людей их собственные имена, и учредил мистерии в их честь, которые совершаются самофракийцами вплоть до данного времени. 4. Когда Дардан перевел большую часть народа в Азию, то предоставил святыни богов и мистерии пожелавшим не покидать остров, Палладий же и изображения божеств он собрал и увез с собой. Гадая о выборе поселения, Дардан среди прочего и по поводу сохранности святынь получил любопытный оракул:
 В город, который ты заложил,
 Доставь предметы вечные почитания
 И блюди их с помощью стражи, и жертв, и хоров.
 Пока на нашей земле будут стоять эти святыни,
 Дары твоей дочери Зевса для супруга,
 Город твой останется невредим на вечные времена.
 LXIX. Дардан в городе своего имени выделил специальные места для хранения святынь. Когда же основал позднее поселение Илий[186], святыни были перенесены туда потомками Дардана. А илионцы воздвигли для них храм и священный участок на вершине неприступной горы и стерегут его с величайшим тщанием, на какое только способны, рассуждая, что они ниспосланы им богами в качестве залога спасения города. 2. После того как была захвачена низовая часть Трои, Эней продолжал удерживать крепость и спас из неприступных укрытий святыни великих богов и Палладий[187], еще сохраненный (ведь, существуют домыслы, что следующей ночью проникнув в Илион, его выкрали Одиссей с Диомедом). Эней же вынес Палладий, покидая город, и доставил его в Италию. 3. По словам же Арктина, Дардану Зевсом был дарован единственный Палладий, именно он был сокрыт в неприступном убежище и оставался в Илионе вплоть до падения города. А копия его, изготовленная с целью обмануть злоумышленников, ни в чем не отличалась от оригинала и выставлялась открыто, ее-то и похитили злокозненные ахейцы. 4. Итак, я следую помянутым выше авторам, святыни доставленные Энеем в Италию были изображениями великих богов, которых из всех эллинов более всего почитают священнодействиями самофракийцы, а также Палладием, который, как известно, хранят святые девы. Он находится в храме Весты[188], где поддерживается неугасимый огонь, о чем будет сказано в свою очередь. Все же остальное в сравнении с изложенным, для нас, непосвященных, сокрыто мраком. А потому ограничимся сказанным о троянских святынях, и этого будет довольно.
 LXX. По завершении на тридцать восьмом году царствования Аскания правление принял его брат Сильвий, родившийся уже после смерти Энея от дочери Латина Лавиний. Поговаривали, что его воспитывали в горах пастухи. 2. Ведь после того как Асканий вступил на царствование, Лавиния, будучи в тугости, опасалась какой-либо каверзы с его стороны, поскольку приходилась ему лишь мачехой. Поэтому она вверила себя попечению некоего Тиррена[189] из царских свинопасов. Она знала, что он слыл самым близким советником у Латина. Тиррен же отвел ее в непролазный лес, словно простолюдинку, из опасения, как бы не углядели знакомые. Там он содержал ее в срубленном им домишке в мало кому известной лесной долине. Родившееся у неё дитя Тиррен забрал к себе и стал воспитывать, нарекши его Сильвием от слова "лес", что на эллинском языке звучит как "Лесовик". 3. По прошествии срока он проведал, что латины сбились с ног в поисках царицы, а в глазах простонародья на Асканий лежит вина за убиение младенца. Тогда Тиррен раскрыл народу правду и призвал Лавинию вместе с ребенком из леса. Таким вот образом благодаря уготованной ему необычайной судьбе Сильвий обрел означенное имя, а после него и весь его род. Когда его брат скончался, возникло сомнение в правах на царство одного Юла, старшего из детей Аскания, считавшего себя достойным принять отеческую власть. 4. Но народ вынес справедливое решение не без влияния всяческих соображений и более всего того, что мать Сильвия была единственной наследницей царства. Юл же вместо царской власти был наделен некой священной силой и почетом, как для безопасности свойственной монархии, так и для приятной жизни[190], чем еще и в мою пору пользуется пошедший от него род Юлиев. Род этот прославился величием и вместе с тем стал блистательнейшим из всех родов, какие мы знаем. Он дал самых выдающихся полководцев, доблести которых не позволяют усомниться в их благородном происхождении. Подробнее о них будет рассказано в другой книге.
 LXXI. Сильвий двадцать девять лет находился у власти. Сын его, Эней, унаследовал ее и царствовал тридцать один год. А вслед за ним пятьдесят один год правил Латин; затем тридцать девять лет - Альба; после же Альбы двадцать шесть лет - Капот; потом двадцать восемь лет - Капис. А после Каписа около тринадцати лет владел троном Кальпет. 2. Его сменил Тиберин, который процарствовал всего восемь лет. По слухам, он погиб в бою у реки и был унесен ее потоком. В память об его имени река получила название Тибр, вместо прежнего - Альбула. Потомок Тиберина, Агриппа, властвовал сорок один год. 3. Вслед за Агриппой в течение девятнадцати лет власть пребывала в руках Аллодия, который отличался тираническими повадками и был ненавистен даже богам. Презирая все божеское, он велел изготовить некие подражания молниям и механизмы, издававшие шумы, подобные громам. Они использовались по его требованию для устрашения людей, будто бы их насылало божество. Когда же настоящие ливень и молнии поразили его жилище, а озеро, на берегу которого, как получилось, стоял его дом, словно по волшебству, вышло из берегов, Аллодий потонул и погиб со всеми домочадцами. И теперь еще, когда определенный участок озера просвечивает, а вода схлынет, а рябь устоится, то на дне видны обломки колоннад и другие руины. 4. От Аллодия власть перешла к Авентину, по которому получил имя один из семи холмов Рима. Он удерживал ее тридцать семь лет, а вслед за ним Прока - двадцать три года. Затем Амулий неправым образом отнял царскую власть у Нумитора, который приходился ему старшим братом, и правил сорок два года. 5. Когда же Амулий был свергнут Ромулом и Ромом[191], родившимися от священной девы, как вскоре будет сказано, то власть по закону вернулась к Нумитору, деду этих юношей по матери. А в следующем году правления Нумитора и на четыреста тридцать второй год после взятия Илиона альбанцы, выслав колонистов под водительством Ромула и Рома, основывают Рим в первый год седьмой Олимпиады, в которой победил в беге на стадий Даикл Мессенский, в то время как у афинян архонтом был Хароп в первый год десятилетия[192].
 LXXII. Поскольку существует много разногласий относительно как времени, так и основателей Рима, мне и самому кажется, что не следует без предварительных замечаний подступить к рассказу, как если бы все были согласны. Так, Кефалон Гергитий, писатель очень древний, сообщает, что город был основан при втором поколении после Илионской войны людьми, спасшимися из Илиона вместе с Энеем; a основателем он объявляет предводителя колонии Рома, который был одним из детей Энея. По словам Кефалонау Энея было четверо детей - Асканий, Эврилеон, Ромул и Ром. Демагор[193] же, Агатилл и многие другие согласны с ним в отношении как времени, так и личности основателя колонии. 2. Но создатель[194] истории жриц Аргоса и событий, происходивших при каждой, утверждает, что Эней прибыл в Италию вместе с Одиссеем от молоссов[195] и, стал основателем города, а назвал его по одной из троянок Ромой[196]. Именно она, продолжает он, устав от блужданий, подговорила остальных троянок сообща сжечь корабли. С ним соглашается Дамаст Сигейский[197] и некоторые другие. 3. Но философ Аристотель дает свое толкование, что некоторые из ахейцев, возвращавшиеся из-под Трои, после того как обогнули мыс Малею[198], были застигнуты суровой бурей и сбитые с пути гонялись ветрами по волнам туда и сюда, наконец, достигли того самого места Опики[199], которое простирается вдоль берега Тирренского моря и называется Латанием[200]. 4. Исполнившись радости при виде земли, они выволакивают на берег корабли и зимуют, готовясь к дальнейшему плаванию с наступлением весны. Но после ночного поджога кораблей они лишились возможности сняться с места, а потому против воли и по нужде они обосновываются в том краю, где оказались. Приключилось с ними это из-за пленных женщин, которых они увезли из Илиона. Они-то и спалили суда из страха, что по возвращении ахейцев домой им предстоит рабство. 5. Каллиас же, описавший Агафокловы деяния, упоминает, что какая-то троянка Рома из прибывших вместе с другими троянцами в Италию вышла замуж за Латина, царя аборигинов, и родила ему трех детей - Рома, Ромула и Телегона[201]... которые заложили град и нарекли его именем матери. Писатель Ксенагор[202], сообщает, что у Одиссея и Кирки[203] родилось трое сыновей - Ром, Антей и Ардей, которые основали каждый по городу и дали им свои имена. 6. А Дионисий Халкидийский[204] объявляет основателем города Рома и заявляет, что он, по одним версиям, был сыном Аскания, по другим - Эматиона[205]. Но есть и такие, кто уверяет, будто Рим был основан Ромом, сыном Итала, а матерью его была Левкария[206], дочь Латина.
 LXXIII. Хотя можно привести мнения многих других эллинских писателей, которые по-разному именуют основателей города, дабы не показаться многоречивым, я перейду к писателям римским. Так вот, у римлян нет ни одного старинного писателя или логографа[207]. Однако сохранились древние писания на священных таблицах, и каждый потом в своих сочинениях что-либо заимствовал из них. 2. Одни утверждают, что основателями Рима являются Ромул и Ром, сыновья Энея; другие же - что они являлись детьми дочери Энея, не уточняя отцовства, и уверяют, что они были даны Энеем царю аборигинов Латину в качестве будущих заложников, когда у местных жителей с чужестранцами будут заключены договоры о доверии. Латин же полюбил их, окружал всяческими заботами и, умирая без мужского потомства, оставил их преемниками своей власти над какой-то частью страны. 3. Другие же отстаивают мнение, что после смерти Энея Асканий, став единоличным властителем над латинами, разделил страну и власть на три части между собой и братьями - Ромулом и Ромом. Сам он основал Альбу и другие небольшие города; Ром - Капую, названную по имени прапрадеда Каписа, Анхису - по пращуру Анхису, Энейю (позднее ставшую Яникулом) - по отцу, и Рим, наименованный по себе самому[208]. Рим на какое-то время был покинут, но после того как появилась новая колония, которую вывели альбанцы во главе с Ромулом и Ромом, город принял свое древнее имя. Таким образом, Рим был основан дважды: в первый раз спустя немного времени после Троянских событий, а во второй - через пятнадцать поколений после первого. 4. Если же кому-нибудь придет охота заглянуть еще дальше вглубь веков, то он сможет обнаружить и третий Рим, еще древнее первых двух, и возникший раньше, чем Эней и троянцы явились в Италию. Но об этом не поведал никто ни из старинных, ни из современных писателей, а только Антиох Сиракузский, о котором я упомянул ранее. Он уверяет, что в царствование в Италии Моргета - а Италией называлась тогда прибрежная страна от Таранта до Посейдонии - явился к нему некий беглец из Рима. И рек он следующее: "Когда Итал состарится, воцарится Моргет. А к нему прибудет беглец из Рима. Имя ему - Сикел". 5. Действительно, согласно сиракузскому историку, существовал какой-то древний Рим, предшествовавший троянской эпохе. Я лично не могу прийти к определенному выводу, так как Антинох оставил неясным, стоял ли он в тех самых краях, где ныне находится заселенный город, или иное место носило такое название. Как бы то ни было, я полагаю, что вполне достаточно высказался по поводу древних оснований Рима.
 LXXIV. Тимей Сицилийский, не знаю, на основании каких источников, передает, что возникновение последнего по времени поселения Рима или его основание, или как бы иначе ни назвать это событие, произошло одновременно с основанием Карфагена[209] за триста восемь лет до первой Олимпиады. Луций же Цинций[210], муж из сенаторского совета, относит его примерно к четвертому году двенадцатой Олимпиады, а Квинт Фабий[211] к первому году восьмой Олимпиады. 2. Порций Катон, не разделяя эллинского летоисчисления, но как никто заботясь о собирании фактов древней истории, заявляет, что основание произошло позже Троянских дел на четыреста тридцать два года. Срок этот, согласно "Хронографиям" Эратосфена[212], падает на первый год седьмой Олимпиады. А о точности используемых Эратосфеном канонов летоисчисления и о порядке соразмерение римских дат с эллинскими, изложено у меня в другой истории. 3. К тому же я не счел оправданным, как Полибий Мегалополец[213], ограничиться только заявлением, что убежден, будто Рим основан на втором году седьмой Олимпиады, и оставить без внимания доказательство, содержащееся в одной-единственной таблице, хранящейся у жрецов[214]. Но я решил в центр внимания поставить свои обоснования, которые окажутся полезными для желающих разобраться в данном вопросе. 4. Так вот, в той таблице содержится точное указание, но подробности о выводах, заключенных в ней, воспоследуют далее. А дело обстоит таким образом: нашествие кельтов, во время которого был захвачен город римлян, что признается почти всеми, произошло, когда архонтом в Афинах был Пиргион, иными словами в первом году девяноста восьмой Олимпиады. Период же от захвата до первых в Риме после ниспровержения царей[215] консулов Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина, охватывает сто двадцать лет. 5. Еще более проясняют дело и многочисленные так называемые цензорские списки, которые передаются от отца к сыну и выше всего ценятся потомками как семейные святыни; и немало выдающихся мужей из цензорских семей хранят их. В этих заметках я нахожу двумя годами ранее захвата города цензовую перепись римского гражданства, в которой, как и в других, отмечено его время: "В консульство Луция Валерия Петита и Тита Манлия Капитолийского на сто девятнадцатом году после изгнания царей". 6. Как видим, кельтское нашествие, случившееся на второй год после того ценза, отстояло на сто двадцать лет от первого консульства. Поскольку данный период укладывается в тридцать Олимпиад, необходимо согласиться, что первые избранные консулы приняли власть, когда в Афинах архонтом был Исагор, т.е. на первом году шестьдесят восьмой Олимпиады.
 LXXV. Так вот, время, исчисляемое от изгнания царей до первого правителя города Ромула, составляло двести сорок четыре года. Оно устанавливается по количеству царей и по времени правления каждого. Считается, что основатель города Ромул владычествовал тридцать семь лет. А после смерти Ромула город оставался без царя в течение одного года[216]. 2. Затем Нума Помпилий, избранный народом, царствовал сорок три года. После же Нумы Тулл Гостилий правил тридцать два года. А вслед за ним царствовал двадцать четыре года Анк Марций. После же Марция Луций Тарквиний, прозванный Приском[217], находился у власти тридцать восемь лет. Наследовавший ему Сервий Туллий занимал трон сорок четыре года. Устранивший Сервия Луций Тарквиний, человек тиранического склада и заслуженно прозванный за надменность Супербом[218], удерживался у власти двадцать пять лет. 3. А поскольку исполнилось двести сорок четыре года правления царей и прошла шестьдесят одна Олимпиада, остается признать, что первый правитель города, Ромул, принял власть в первый год седьмой Олимпиады, когда в Афинах в первый год десятилетия архонтом был Хароп. Ведь это вытекает из подсчета лет. А число правления лет каждого из царей мне кажется точным, благодаря свидетельству таблицы, изложенному выше. 4. Таковы рассуждения обремени возникновения господствующего ныне города как моих предшественников, так и мои собственные. А кем являлись основатели Рима, какими судьбами они создали колонию и какая разноголосица звучит при рассказах многих об этом событии, обо всем поведаю и я, но все же ограничиваясь наиболее правдоподобными сведениями. Начнем же так.
 LXXVI. Приняв царствование над альбанцами, Амулий[219] отстранил старшего брата Нумитора от трона отцов, отняв у него власть насильно, высказав полное презрение ко всякой справедливости. Он совершил и другое злодеяние, замыслив в конце концов из страха перед неотвратимым возмездием и из желания никогда не потерять власть лишить дом Нумитора продолжения рода. 2. Давно задумав это, он сперва завлекает только еще взрослеющего сына Нумитора Эгеста в лес и подбивает на охоту, предварительно устроив в потайном месте засаду. Решившего же поохотиться племянника он приказывает убить и подстраивает все так, чтобы после злодеяния разнесся слух, будто юноша погиб от рук разбойников. Однако надуманная ложь не заслонила Амулия от правды, которую он пытался скрыть, и у многих вопреки опасности достало смелости говорить о том, что было действительно содеяно. 3. Нумитор прознал об этом, но предпочтя расчет чувству, притворился, что ничего не ведает, решив отложить возмездие до более подходящего случая. Амулий же в уверенности, что преступления в отношении отрока остались сокрыты в тайне, совершает второе, вот какое деяние: дочь Нумитора Илию, а, как именуют ее некоторые, Рею и по прозвищу Сильвию, находящуюся в брачном возрасте, он назначает жрицей Весты[220], так, чтобы она не вошла в сношения с мужчиной и не родила мстителей за свой род. Не менее пятилетнего срока[221] нужно было священным девам оставаться безбрачными. На них была возложена обязанность поддержания неугасимого огня, и все другие таинства, что были установлены законом и исполнялись девами ради общего блага. 4. Амулий же воспользовался для своих целей благовидным предлогом, как бы во имя чести и славы рода. Притом, он не сам вводил закон, a принудил брата последовать общему правилу, ведь в обычае (причем добром) у альбанцев было назначать служительницами Весты самых знатных девственниц. Нумитор же почуял, что брат руководствуется в этом отнюдь не лучшими побуждениями, но не стал проявлять гнев, чтобы не вызвать недовольства народа, и затаил в себе обиду за эту каверзу.
 LXXVII. Четыре года спустя Илия посещает как-то священную рощу Марса[222] ради святой воды, которую она намеревалась использовать для жертвоприношений, и в этом святом месте подвергается насилию со стороны кого-то. Некоторые рассказывают, что это был один из женихов девушки, влюбленный в нее с детства. Иные же сообщают, что это был сам Амулий, скорее не из похоти, а по злому умыслу, прикрытый доспехами, в которых он собирался выглядеть устрашающе, так что смог сделать свою известную всем внешность неузнаваемой. 2. Большинство же предпочитает сказ о явлении божества, которому принадлежала эта роща, и наряду с этим о многих других божественных знамениях, возбуждающих чувства, а именно: о затмении солнца, о тьме и мраке в небе. Видение имело необычайно дивный облик, который превосходил человеческий статью и очарованием. И, говорят, что надругатель, утешая горюющую деву, произнес нечто такое, что прояснило его божественную сущность, - что нечего огорчаться из-за приключившегося, ибо она вступила в союз с божеством, владеющим этой местностью, и произведет на свет двух мальчиков, самых могучих среди людей по доблести и по воинственности. Изрекши такие слова, он окутался облаком и, оторвавшись от земли, вознесся ввысь. 3. Здесь не место решать, как же следует относиться к взглядам на это происшествие: то ли пренебречь ими как примером человеческого легковерия касательно богов (хотя божество не способно к какому-либо поступку, недостойному его бессмертной и блаженной природы), то ли принять эти предания как проявление смешанной сущности мироздания - т.е. о находящейся между богами и смертными некоей третьей природе, каковой является племя демонов, норой смешивающихся с людьми, порой - с богами, из чего, как говорят, рождается мифологический род героев. Как я уже сказал, тут не время рассуждать об этом, да и к настоящему времени философы достаточно высказались по этому поводу. 4. Так вот, после насилия девушка на людях выглядела немощной (необходимость такого поведения ей внушила мать ради ее безопасности и благочестия к богам), она уже не приближалась к святыням, но пребывала среди других дев, которые исполняли все те обязанности, что были возложены на нее.
 LXXVIII. Амулий же, то ли зная о том, что случилось, то ли одолеваемый подозрениями о вероятном ходе дел, учинил следствие, по какой-такой причине происходит столь длительное воздержание племянницы от святынь, и пригласил наиболее доверенных знахарей. А когда женщины принялись растолковывать, что существует неведомая для мужчин хворь, он приставил к деве соглядатаем собственную жену. 2. Она-то сумела изобличить причину тягости девушки, с женской сообразительностью догадавшись о непонятном для мужчин, и сообщила об этом мужу. Тогда Амулий приставил к девушке водруженную стражу, чтобы она не родила тайно, ведь она была на сносях. А сам он, призвав брата на совещание в сенате, стал обличать скрытую для остальных пагубу потери девственности и обвинять родителей в сообщничестве с ней, а также потребовал от Нумитора не прятать виновника и привести его на суд. 3. Нумитор возразил, что слышит чудовищные речи и что дочь неповинна в предъявленных прегрешениях. Он потребовал времени для выяснения истины. С трудом добившись отсрочки, Нумитор выведал подробности дела от своей жены, которая сообщила, что именно рассказала сама девушка. После этого он объявил о насилии, совершенном божеством, и сообщил о его словах по поводу рождения близнецов, а также потребовал установить их истинность - окажется ли потомство после родов именно таким, как предсказал бог. Ведь дева вот-вот родит, так что, если она бесчестна, это скоро обнаружится. Поэтому он приставил к девушке прислужниц в интересах расследования, дабы ни одна из улик не была оставлена без внимания. 4. Во время речи Нумитора большинство сената склонилось к признанию правоты его доводов, но Амулий не признал его требования здравыми, а изо всех сил старался погубить роженицу. Пока суть да дело, примчались отряженные наблюдать за родами и доложили, что дева произвела на свет младенцев - близнецов мужского пола. И Нумитор тотчас же в пространной речи объявил это делом бога и потребовал не подвергать девушку противозаконным карам, ибо она невиновна в своем позоре. Однако Амулию почудились какие-то людские махинации в связи с родами, будто бы кто-то из повитух тайком от стражи или при ее содействии подложил второго младенца, и он долго распространялся на этот счет. 5. Когда же члены сената уяснили, что царь преисполнен непреклонной решимости, они также осудили запятнанную, как он того и требовал, т.е. что надлежит применить закон, предписывающий опозорившую свое тело весталку забить палками до смерти, а ее отродье выбросить в речной поток[223]. Теперь, однако, священный закон велит таких закапывать заживо.
 LXXIX. До этого момента большинство писателей излагают почти одно и то же, склоняясь, одни к мифологическому варианту, другие к житейскому. Но в изложении последовавших событий они расходятся. 2. Ведь одни говорят, что дева была умерщвлена немедленно, другие - что она сгинула в неизвестной темнице, что дало народу повод подозревать о тайной казни. Амулий же был подвигнут на это из-за своей собственной дочери, которая умоляла его пощадить двоюродную сестру, ибо они вместе воспитывались, были ровесницами и любили друг друга, как родные сестры. И будто бы Амулий из любви к дочери, поскольку она была у него единственной, избавляет Илию от казни, но запирает ее в темницу. Однако со временем после смерти Амулия, она была освобождена. 3. Насколько древнейшие сказания об Илии разнятся друг с другом, настолько каждое содержит зернышко истины. Поэтому я и упомянул об обеих версиях, а какой нужно верить, пусть каждый из читателей решает сам. 4. О судьбе потомства Илии Квинт Фабий, прозванный Пиктором (ему следовали и Луций Цинций, Катон Порций, Пизон Кальпурний, и большинство других сочинителей) написал, что некие слуги по приказу Амулия, положили младенцев в корыто и отнесли к реке на расстояние от Альба-Лонги примерно в сто двадцать стадиев. 5. Приблизившись к Тибру, слуги застали его в разгар половодья вздувшимся от непрерывных бурь и затопившим долины. Они спустились с вершины Паллантия к поднявшейся воде, - ведь они сумели приблизиться лишь к тому месту, где разлив реки достигал предгорья, - и бросили корыто в воду. Корыто некоторое время держалось на воде, а затем вода немного отступила от залитых участков и корыто, зацепившись за камень, перевернулось, и младенцы вывалились из него. 6. Они лежали в образовавшемся болоте, хныча, но тут появилась недавно ощенившаяся волчица с налитыми млеком сосцами и вложила их в уста младенцев, принявшись слизывать языком грязь, в которой они полностью вымазались. Случайно в это время пастухи выгоняли стада на пастбище - поскольку луга уже обнажились для прохода, - и один из них, увидав как волчица ласкала младенцев, на какое-то время застыл с разинутым ртом от изумления, не веря глазам своим. Затем, он бросился прочь, собрал, сколько мог из людей, пасших поблизости скот, и повел их взглянуть на это чудо, ибо словам его не поверили. 7. Когда же и остальные пастухи приблизились и увидели, что волчица обходится с близнецами, как со своими детенышами, а они льнут к ней, как к матери, то они возомнили, что узрели нечто божественного рода, и всем скопом подступили поближе, пугая зверя криком. А волчица, не селившаяся при виде людей, но словно ручная, спокойно отошла от младенцев и удалилась с полным безразличием к толпе пастухов. 8. Неподалеку имелось священное урочище, густо заросшее дремучим лесом, а в нем - полая скала с бьющими из нее родниками. Поговаривали, что роща принадлежит Пану и помещался там алтарь этого бога. В этом-то месте волчица и скрылась. Так вот, священная роща уже не существует, но пещера, из которой изливается струя, расположенная рядом с Паллантием по дороге, ведущей к Цирку[224], еще виднеется. И поблизости расположен священный участок, где стоит бронзовое изделие старинной работы, изображающее это явление - волчица, протягивающая сосцы двум детям. Говорят, что это место считалось некогда самым священным у аркадцев, живших здесь с Эвандром. 9. Когда же зверь отошел, пастухи подбирают младенцев, и порываются их накормить, поскольку боги возжелали их спасти. Среди них был один добродетельный человек, смотрящий за царскими свиными хлевами, по имени Фаустул, который оказался в городе по какой-то надобности как раз тогда, когда обнаружились погибель Илии и рождение детей. Когда после этого младенцев доставляли к реке, он шел по той же самой дороге вслед за несущими их, держа путь по божескому наитию к Паллантию. Смешавшись с прочими и делая вид, будто бы в неведении об обстоятельствах дела, он просит уступить ему младенцев, с общего согласия забирает их у пастухов и относит жене. 10. Застав ее после родов и опечаленную, поелику ребенок оказался мертвым, он утешает ее и взамен него как бы подменяет его детьми, поведав с самого начала всю постигшую их судьбу. Когда они подросли, он дает имена - одному Ромул, другому Ром. Возмужав, они внешней статью и остротой ума выказали себя не свинопасами, не пастухами, но всякий готов был отнести их к царскому роду или считать их порождением божественного семени, как распевается еще и теперь римлянами в отечественных гимнах. 11. Но жизнь они вели пастушескую и пропитание добывали собственным трудом, живя в горах в хижинах, которые они построили из дерева и покрыли камышом. Одна из них стояла еще в мое время на кряже Паллантия, обращенном к Цирку. Называется она Ромуловой, ее как святыню охраняют те, в чье попечение она входит. И ничего в ней не утрачивают, но чинят ее и возвращают ей прежний облик, буде в ней что-нибудь приходит в негодность от непогоды и времени. 12. Когда же близнецам исполнилось около восемнадцати лет, у них возник спор с пастухами Нумитора, которые держали загоны вокруг Авентина, - холма прямо напротив Паллантия. Они нередко обвиняли друг друга то в делении пастбища ненадлежащим образом, то в том, что только одна группа занимает общий луг, то в чем-то еще. И из-за этих перепалок вспыхивали драки то в рукопашную, а то и с оружием. 13. Люди же Нумитора, получив множество увечий от юношей и потеряв нескольких своих людей и будучи изгнаны уже силой соперников с этой земли, стали строить козни против них. Они устроили засаду в скрытой части лещины и, условившись о времени нападения с теми, кто поджидал юнцов в засаде и остальные целой толпой ночью набросились на их загоны. Так вышло, что Ромул в это самое время вместе с наиболее уважаемыми из поселян направился в местечко под названием Ценина, собираясь справить там священнодействия на общее благо в соответствии с обычаями отечества. 14. Ром же, проведав о нападении противников, быстро схватил оружие, собрал немногих из поселян и бросился на выручку брату. Но враги уклоняются от боя с ними и отступают туда, куда хотели, чтобы, развернувшись в удобном для себя месте, напасть на преследователей. Ром же, не подозревая до поры до времени об их кознях и преследуя их, минует место засады, тотчас же оттуда выскакивают люди, а бегущие разворачиваются назад. И все они, окружая соратников Рома и забрасывая их градом камней, захватывают в полон попавших в их руки, так как они получили приказание от хозяев доставить юношей живыми. Вот таким образом схваченный Ром и был ими уведен.
 LXXX. А как пишет Элий Туберон, почтенный муж, старательно собиравший сведения по истории, люди Нумитора, узнав, что юноши собираются праздновать посвященные Пану[225] Луперкалии[226] по аркадскому обычаю, который установил Эвандр, и устроили засаду, подгаданную ко времени, когда полагаюсь, чтобы живущие вокруг Паллантия юноши, принеся жертву и выйдя из Луперкала, нагими обежали селение, прикрыв стыд свежими шкурами жертвенных животных. Эта церемония служила неким очищением поселян, и оно совершается и поныне. 2. Вот тогда-то пастухи и сделали в теснине засаду юношам, отправлявшим священные обряды; когда же появился перед ними первый отряд во главе с Ромом - остальные же, которые были с Ромулом, а также третьи, запаздывали (они были разделены на три отряда и бежали на расстоянии друг от друга), - то не дожидаясь этих отставших, пастухи двинулись против первых, с дружным кличем окружив их, и забросали их кто дротиками, кто камнями - что у кого оказалось под рукой. Будучи приведенными необычайным нападением в замешательство и не зная что делать, сражаясь безоружными против вооруженных, близнецы со товарищи были с легкостью пленены. 3. Затем Ром, оказавшись в руках врагов, как передал Фабий, был в оковах препровожден в Альбу. Когда Ромул узнал о беде брата, то вознамерился тотчас преследовать похитителей с самыми отборными пастухами, чтобы перехватить Рома еще в пути. Но его удержал от такого шага Фаустул. Он видел, что рвение юноши слишком безрассудно. Считаясь их отцом и сохраняя до сих пор для отроков тайну, он поступал так, чтобы они не отважились быстро на что-либо рискованное, прежде чем вступят в пору расцвета. Но теперь Фаустул, побужденный необходимостью, рассказал обо всем Ромулу наедине. 4. Когда же юноша узнал подробности о постигшей их участи, с самого начала он был тронут страданиями матери и заботами Нумитора. Поэтому после многократных бесед с Фаустулом он решил удержаться от немедленного броска, но подготовив силы побольше, освободить всю свою семью от беззакония Амулия. И он отважился на крайний риск за величайшие награды судьбы и уже вместе с дедом по матери совершить то, что тому показалось бы угодным.
 LXXXI. Когда Ромул решил, что так будет лучше всего, он созвал всех поселян и попросил их поспешить изо всех сил в Альбу, но не входить всем вместе в одни и те же ворота, дабы у находящихся в том городе не возникло никакого подозрения, а затем дожидаться на площади и быть готовыми выполнить любое приказание, после чего сам он первым отправился в город. 2. Тем временем те, кто вел Рома, представили его царю и начали рассказывать про все оскорбления, полученные от близнецов. Они выставляли свои раны, грозясь покинуть загоны, если не добьются отмщения. Амулий же, возжелав угодить как сошедшейся толпе, так и Нумитору (тот случайно присутствовал там и разделял негодование вместе с клиентами[227]), а также стараясь, чтобы в стране был мир и вместе с тем с подозрением глядя на самонадеянность юноши, в чьих словах сквозила непреклонность, изрекает такой приговор: назначить Нумитора ответственным за наказание Рома, говоря, что лучше всего, чтобы совершивший ужасное деяние претерпел бы за это не от кого иного, как от пострадавшего. 3. Пока пастухи Нумитора вели Рома со связанными сзади руками и осыпаемого оскорблениями, сопровождавший их Нумитор был поражен какой-то царственной красотой тела юноши и заметил благородство духа, которое тот сохранил в тяжелых обстоятельствах, не взывая к жалости, не проявляя назойливости, как поступают все в подобных случаях, но шел навстречу своему жребию в благопристойном молчании. 4. Когда же они добрались до своего поселения, Нумитор, приказав прочим удалиться, спросил оставшегося с ним наедине Рома, кто он и из каких, так как он способен оказаться не тем человеком, кем был. На это Ром ответствовал, что знает от своего воспитателя лишь то, что он с братом-близнецом еще младенцем был выброшен в лес сразу после рождения и воспитан, подобранный пастухами. Помедлив немного после краткого раздумья, Нумитор, то ли заподозрив толику правды, то ли по внушению божества, для прояснения дела говорит ему: 5. "То, что ты оказался передо мной, Ром, дабы претерпеть, что бы я тебе ни присудил, и так как доставившие тебя сюда много ущерба понесли от твоих рук и свято уверены, что ты должен умереть, - все это понимающему человеку объяснять не надо. Если же я избавлю тебя от казни и всякого другого наказания, почувствуешь ли ты ко мне благодарность и поможешь ли мне в нужде, что послужит общему благу для нас обоих?" 6. Отрок в ответ заявил, что надежда на спасение вдохновляет лишенного ее все говорить и обещать владыкам. Нумитор, повелев освободить его и всем уйти прочь, знакомит его со всеми перипетиями собственной судьбы: как его брат Амулий, лишил его царства и отнял у него детей, тайно умертвив сына на охоте и заключив дочь в темницу, а кроме того совершал все прочие злодеяния, обращаясь с ним, как господин с рабом.
 LXXXII. Высказав это и пролив много слез вместе со словами, Нумитор начал просить, чтобы Ром сделался мстителем за все бедствия, причиненные его семье. После того как юноша охотно принял его предложение и потребовал, чтобы тот немедленно приступил к делу, Нумитор похвалил его пыл и сказал: "Я выберу подходящее время, а ты пока пошли брату тайно от всех других весть, давая знать, что ты жив, и требуя, чтобы он явился как можно скорее". 2. Вслед за ним находят и отправляют того, кто способен добросовестно выполнить службу. Тот же, встретив невдалеке от города Ромула, разъясняет доверенную ему весть. Ромул же возрадовался и устремился к Нумитору. Заключив обоих в объятья, он сначала приветствует их, а затем рассказывает о том, как его с братом выбросили и воспитали и обо всем прочем, что он узнал от Фаустула. А так как остальные ждали, чтобы история оказалась правдой, то нуждались в немногих свидетельствах, чтобы поверить, и рассказ был им в радость. Когда же они узнали друг друга, то сразу условились обо всем и стали раздумывать, каким способом и случаем удобнее предпринять нападение. 3. Пока они занимались этим, Фаустула отводят к Амулию. Поскольку он из опасения, как бы Нумитору не показалось неправдой, то, что говорит Ромул, который оказался обличителем столь важного дела без достаточных доказательств, захватив в качестве свидетельства корыто, в котором выбросили младенцев, вскоре поспешил в город. 4. Но когда он проходил в большом смятении через ворота и больше всего старался, чтобы никто не понял, что он несет, его заметил один из стражников (так как из опасения перед нападением врагов ворота охраняли самые верные царю люди). Этот страж хватает Фаустула и, считая, что можно разузнать то, что он скрывал, силой срывает с него одежду. Но как только он увидел корыто и опознал смущенного человека, он потребовал сказать, откуда такое смущение и с каким намерением он не вносит открыто барахло, которое не имеет смысла скрывать. 5. Тем временем к нему стекаются многие стражники, один из них узнает корыто, в котором он сам доставлял детей к реке, и он возвещает об этом присутствующим. Тогда собравшиеся влекут Фаустула к самому царю и рассказывают о том, что случилось. 6. Амулий начал запугивать Фаустула угрозой пытки, если он добровольно не скажет правду, но прежде спросил, живы ли дети. И как только узнал об этом, поинтересовался, каким образом они спаслись. А после того как Фаустул изложил, как все случилось, царь сказал: "Ну-ка, коли ты действительно владеешь истиной, скажи, где они теперь могут находиться? Несправедливо ведь им влачить жизнь среди пастухов, в то время как мне они приходятся родственниками и спасены не иначе как по промыслу богов".
 LXXXIII. Фаустул же, заподозрил неладное в такой необъяснимой нежности и встревожился, что тот говорил не то, что думал на самом деле, а поэтому отвечает такими словами: "Дети находятся в горах, ведя жизнь пастухов, я же лично был послан ими к матери, чтобы открыть ей, какова их участь. Услыша, что она под твоей охраной, я намеревался связаться с твоей дочерью, чтобы она отвела меня к ней. А корыто я нес, чтобы сопроводить слова ясными доказательствами. И вот теперь, когда ты решил доставить юношей сюда, я рад. Так что отправь, кого хочешь вместе со мной. Я предоставлю пришедшим детей, и они расскажут им о твоих намерениях". 2. На самом деле он так сказал, пытаясь найти для юношей отсрочку от верной смерти и вместе с тем надеясь скрыться от ведущих его, когда он окажется в горах. Амулий же срочно посылает вернейших из оруженосцев с тайным приказом схватить тех, на кого им укажет свинопас, и как можно скорее доставить к нему. Проделав это, он замыслил тотчас призвать брата и держать его под стражей без оков, до тех пор пока обстоятельства не улучшатся. Так что он призывает Нумитора под видом каких-то дел. 3. Но отправленный вестник, благодаря расположению к находящемуся в опасности Нумитору и жалея его в беде, и из сострадания к его судьбе, изобличает перед Нумитором замысел Амулия. Нумитор, указав юношам на нависшую над ними опасность и приказав им проявить себя доблестными мужами, прибыл ко дворцу, ведя немалый вооруженный отряд из клиентов, друзей и верных слуг. К ним присоединились люди, крепким боевым строем пришедшие с полей в город, минуя Форум, спрятав под одеждой мечи. Все они единым натиском преодолевают вход, охраняемый немногими тяжеловооруженными пехотинцами, без труда закалывают Амулия и после этого захватывают крепость. Такое освещение событий дано Фабием.
 LXXXIV. Другие же, уверенные, что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических росказней, утверждают, что выбрасывание младенцев так, как было приказано слугам, невероятно. Они насмехаются также над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей, свойственной драматургическому жанру. 2. Возражающие против этого говорят, что, когда Нумитор узнал о беременности Илии, приготовив других новорожденных, он подменил у роженицы младенцев. Затем он дал присутствующим при родах избавиться от чужого потомства, то ли купив верность за деньги, то ли замыслив подмену детей с помощью женщин. Амулий, взяв их, действительно каким-то способом избавился от них. А дед по матери, выше всего ставя спасение рожденных <Илией, вручил их Фаустулу. 3. Фаустул же этот, говорят, был родом аркадец из потомков тех, что прибыли с Эвандром, а жил он около Паллантия, опекая владения Амулия. И угодил он Нумитору взятием на воспитание детей, послушавшись своего брата по имени Фаустин, который пас около Авентина стада Нумитора. 4. Добавляют, что выкормившая детей и давшая им сосцы была не волчицей, но, вероятно, женщиной - сожительницей Фаустула по имени Ларенция[228]. Так как она предоставляла свое цветущее тело в общее пользование тем, кто проживал около Паллантия, то ей дали прозвище "Лупа". Это эллинское древнее наименование, которым наделяются те, кто получает плату за любовные утехи - ныне они называются более пристойным именем гетер. Некоторые же неосведомленные писатели сочинили миф о волчице, так как на языке латинского народа этот зверь зовется "лупой"[229]. 5. Когда же дети были отняты от груди, они были отданы воспитателям в город Габии[230], расположенный недалеко от Паллантия, чтобы они усвоили греческое образование. И там у людей, которые были связаны узами частного гостеприимства с Фаустулом, они и росли вплоть до юношеских лет, изучая литературу, музыку и владение греческим оружием. 6. А когда они вернулись к тем, кто считался их родителями, возникла у них ссора с пастухами Нумитора по поводу пастбищ. После они их даже побили как прогонявших стада. Сделано это было по указанию Нумитора, чтобы дать повод к обвинению и одновременно создать предлог для присутствия в городе толпы пастухов. 7. Когда это случилось, Нумитор взывает к Амулию, заявляя, что терпит ущерб от его пастухов, и требует, что, если за ним нет ни в чем вины, следует пастуха и его сыновей передать ему, Нумитору, для суда. Амулий же, желая очистить себя от обвинения, приказывает не только тем, кто действительно виновен, но и всем прочим, обвиненным в участии в этих событиях, явиться пред Нумитором, чтобы тот все-таки произвел разбирательство. 8. А когда многие пришли вместе с обвиненными под предлогом суда, дед по матери подробно рассказал юношам о доставшейся им судьбе и, сказав, что сейчас (или никогда) наступил удобный миг для воздаяния, внезапно вместе с толпой пастухов напал на Амулия. Вот что сообщается о рождении и воспитании основателей Рима.
 LXXXV. А к изложению того, что случилось во время самого основания Рима (ведь мне остается еще эта часть сочинения), я теперь и перехожу. Так вот, когда Амулий умер, Нумитор восстановил свою власть, спустя немного времени вернул прежние порядки в городе, пребывавшему до последнего времени в расстройстве, и тотчас задумал подготовить для юношей их собственную власть путем основания другого города. 2. Вместе с тем, когда толпа граждан[231] возросла, он подумал, что было бы полезно избавиться от какой-то части людей, особенно некогда несогласных с ним, чтобы ему не питать к ним подозрения. Договорившись с юношами и получив их согласие, он выделяет им земли, которыми им предстоит править, расположенные там, где они детьми воспитывались. И в частности он решил, что не только оказавшиеся у него на подозрении в том, что вот-вот устроят переворот, но и все те, кто желал добровольно, могли удалиться. 3. Были же среди них, как это обычно бывает в городе при отселении, множество простого люда, но также знатнейшие из наилучшей части народа, а также из троянцев признаваемые благороднейшими, потомки которых сохранились еще до моего времени, - а именно пятьдесят семей. И Нумитор стал собирать для юношей и деньги, и оружие, и хлеб, и рабов, и тягловый скот и все прочее, потребное для строительства города. 4. После того как юноши вывели своих людей из Альбы и смешали их с местными жителями на Паллантии и вокруг Сатурнии, они поделили всю эту массу на две части. Это было сделано для возбуждения честолюбия и стремления во взаимном соперничестве скорее завершить начатое даю, но это же стало причиной величайшего зла - их распри. 5. Суть в том, что каждая часть присоединившихся к близнецам, восхваляя своего предводителя, стала возвеличивать его как способного начальствовать над всеми; и сами братья, более не испытывая согласия и не считая нужным питать друг к другу братские чувства, так как каждый предполагал командовать другим, отбросили принцип равенства власти и стали стремиться к преобладанию. До поры до времени их корыстные побуждения не были заметны, а затем прорвались при следующих обстоятельствах. 6. Местность, где они намеревались основать свой город, каждый выбрал свою. Так, у Ромула была мысль заселить Паллантин среди прочего и потому, что место оказалось счастливым, так как предоставило им и спасение, и пропитание; Рому же представлялось нужным заселить участок, теперь называемый по нему Реморией. Действительно, там было место, подходящее для города, - холм, неподалеку от Тибра, примерно в тридцати стадиях от центра Рима. И из этого соперничества вскоре стала проступать разобщающая страсть к власти. Ведь для уступившего в выборе места победа брата грозила распространиться вообще на все.
 LXXXVI. При этом время тянулось, а раздор нисколько не стихал, тогда они прибыли в Альбу поведать деду по матери о своих замыслах. Он же предложил им такой выход: сделать судьями богов, дабы они определили, кому принадлежать колонии и кому иметь власть в ней. Назначив определенный день, Нумитор приказал им сесть на заре отдельно друг от друга в том месте, которое каждый из них сочтет достойным для себя, и, заранее принеся богам установленные жертвы, поджидать вещих птиц; тому же, кому птицы первому окажут благоволение, и править колонией. 2. Юноши, воздав хвалу этому решению деда, удалились и в соответствии с соглашением явились в условленный для проверки день. Ромулу местом для птицегадания послужил Паллантий, где он счел нужным основать колонию, Рому же - лежащий напротив него холм, называемый Авентином, а как передают некоторые - Реморией. И к обоим была приставлена стража, дабы не позволить им объявить то, что не было явленным. 3. Когда же они заняли надлежащие места, Ромул некоторое время спустя от ревности и зависти к брату, - а может быть и божество подталкивало его к тому же, - и даже прежде чем увидеть какое-либо знамение, послал к брату вестников и потребовал, чтобы он как можно быстрее шел, так как он первым увидал вещих птиц. В то время как посланные им, посчитав обман позором, двигались не спеша, Рому дали знак шесть коршунов, летящих справа. И он, увидев птиц, возликовал, но немного времени спустя, посланные Ромулом, попросили его подняться и повели на Паллантий. 4. Когда они сошлись вместе, Ром спросил Ромула, каких именно птиц он увидал первым, а Ромул оказался в затруднении, не зная, что ответить. И в это время появились двенадцать вещих коршунов. При виде их Ромул осмелел и, указывая на них, ответил Рому: "Что тебе за нужда узнать о случившемся прежде, ты ведь, небось, сам видишь этих птиц". Тот же вознегодовал и посчитал ужасным, что он обманут братом, поэтому заявил, что не уступит ему колонии.
 LXXXVII. А от этого вражда разгорается пуще прежнего, так как каждый тайно преследуя цель получить преимущество, открыто присоединяется к законному равенству по следующим причинам. Ведь дедом по матери им было установлено: кому первому показался знак в виде большего числа птиц, тому и править колонией. Так как род птиц обоим явился одинаковый, то один утверждал, что победил тот, кто увидел их первым, а другой, что тот, кто насчитал большее число птиц. Остальной люд также ввязался в их ссору и, кое-как вооружившись, развязал войну без приказа вождей; и разразилась жестокая битва, и много крови пролилось с обеих сторон. 2. Некоторые говорят, что во время этой битвы Фаустул, который вскормил юношей, желая покончить с враждой братьев, но ничего не в состоянии сделать, безоружным ворвался в гущу сражающихся, ища скорой смерти, что и случилось. Сообщают также, что каменный лев, который стоял на римском Форуме в самом лучшем месте около ростр[232], был воздвигнут над телом Фаустула, которого нашедшие погребли там, где он упал. 3. Поскольку Ром погиб в этом бою, Ромул, одержавший несчастную победу над братом и соплеменниками, хоронит Рома на Ремории, потому что при жизни тот сам определил это место для поселения. Сам же Ромул с горя и раскаяния в содеянном, потеряв интерес к жизни, впадает в угнетенное состояние. Так как Ларенция которая, приняв новорожденных, вскормила их и любила не меньше чем мать, умоляла и утешала его, он, повинуясь ей, воспрял духом. Собрав латинов, всех, избежавших гибели в бою, числом чуть более трех тысяч из той, вначале весьма многочисленной толпы, когда он выводил колонию, Ромул строит город на Паллантии. 4. Итак, мне кажется, что мое мнение наиболее убедительно из всех рассказов о конце Рома. Однако, если кто-нибудь сумеет передать это по-другому, пусть поведает. Все же, некоторые говорят, будто уступив первенство Ромулу, Ром в печали и гневе на обман, когда была построена городская стена, желал показать, что защита эта негодная, заявил: "Пожалуй, любой из ваших врагов перешагнет ее без труда, как и я", - и тотчас перепрыгнул через стену. А Целер[233], один из стоявших на стене, который был надзирателем за строительными работами, воскликнул: "Ну, что до этого-то врага, то кто угодно из нас может отразить его без труда", - ударил Рома заступом по голове и тут же на месте убил его. Так вот, рассказывают, закончилась вражда братьев.
 LXXXVIII. Когда же не осталось никаких препятствий для основания города, Ромул назначил день, в который он намеревался, умилостивив богов, положить начало строительству, приготовил все, сколько необходимо для жертв и для приема людей, и собрался употребить это с пользой для дела. Как только наступил условленный час, он и сам первым принес жертвы богам и приказал остальным делать по мере сил то же самое. Сначала же он замечает вещих птиц, которые дают благоприятные знамения. После этого, повелев зажечь костры перед палатками, он выводит людей, чтобы они прыгали через пламя ради очищения от скверны. 2. Когда Ромул решил, что все, что было угодно богам, уже исполнено, он созывает весь люд в намеченное место и начертывает на холме плутом четырехугольник, проводя с помощью быка, сопряженного с телкой, длинную борозду, на которой будет воздвигнута стена. С того времени при основании городов у римлян сохраняется этот обычай опиливания их территории. Закончив это и принеся в жертву обоих животных, а также совершив многие другие жертвоприношения, он приставляет людей к работам. 3. Еще и по сию пору город римлян ежегодно чествует этот день, считая, что он не менее значителен, чем любое другое празднество, а называют его "Парилии"[234]. В этот день в начале весны земледельцы и пастухи приносят умилостивительную жертву за приплод четвероногих. Но проводили ли раньше этот день в отдохновении и поэтому "Ч. ш именно его наиболее подходящим для основания города, или он знаменовал начало города и священным днем сделали его те, кто полагал, что следует почитать в этот день богов -покровителей пастухов, я точно сказать не могу.
 LXXXIX. Вот, что удалось найти мне, с большим тщанием изучив многочисленные сочинения эллинов и римлян о корнях римского племени. Так что действительно любой, отважившись многократно повторить "прощай" тем, кто представляет Рим убежищем варваров[235], беглецов и бездомных, может утверждать, что это - город эллинский, показав, что он - самый общедоступный и приветливый из городов, обратив также внимание на то, что племя аборигинов было энотрским, а оно в свою очередь - аркадским. 2. Следует вспомнить и о поселившихся вместе с ними пеласгах, которые, будучи родом аргивянами, оставили Фессалию и пришли в Италию. Надо учесть также, прибытие Эвандра и аркадцев, которые осели близ Паллантия, где аборигины предоставили им место; а еще сказать о пелопоннесцах - спутниках Геракла, которые поселились на холме Сатурний; наконец, об изгнанниках из Троады, которые смешались с предыдущими. Ведь, пожалуй, не найдешь ни единого средь народов ни более древнего, ни более эллинского. 3. А смешение с варварами, вследствие чего полис подзабыл многие из древних установлений, началось в более поздние времена. И для многих, размышляющих об этом, пожалуй, поразительно, как это Рим весь не варваризовался, приняв опиков и марсов, самнитов и тирренов, бруттиев, и омбриков, а также лигиев, иберов и кельтов, и мириады других народов вдобавок к уже названным, одних - из самой Италии, прочих - пришедших из других мест, не имевших ни общего языка, ни схожего образа жизни; и естественно, поскольку жизнь случайно собравшихся вместе людей пришла в расстройство из-за такого разноязычия, это вносило много нового в древнее устройство полиса. 4. Так как другие народы, жившие среди варваров, спустя какое-то время утратили все эллинское, так что и не говорили по-эллински, и не пользовались эллинскими нормами жизни, и не почитали тех же самых богов, и не пользовались подобающими законами (чем особенно отличается эллинская природа от варварской), и не принимали других признаков эллинства и вообще чего бы то ни было эллинского, это доказывают живущие по берегам Понта[236] ахейцы: элейцы по происхождению, т.е. из глубин эллинства, являющиеся ныне самыми дикими из всех варваров.
 ХС. Римляне же не употребляют ни чисто варварской речи, ни полностью эллинской, но, говорят на какой-то смешанной из обеих, основная часть которой - эолийская, испытывая от смешения многих народов только то неудобство что они не все звуки произносят правильно. В отношении же всего остального есть признаки их эллинского происхождения. Они, как никто другой из покинувших родину, сохранили их, сразу начав жить в дружбе со всеми, а не теперь только, когда имеют великую и удачно текущую судьбу, являясь наставником прекрасного, и не оттого, что сперва устремились к заморским краям, сокрушив владычество карфагенян и македонян, но все время с тех пор, как они воссоединились здесь для основания города, они ведут жизнь на эллинский манер. И они не упражняются ни в чем более выдающемся в доблести ныне по сравнению с прошлым. 2. Я имею бесчисленные возможности поведать об этом и в состоянии подкрепить мои слова множеством свидетельств, а также привести суждения людей, достойных доверия, но я все это оставляю для своего повествования, которое будет посвящено их государственному устройству. Теперь я продолжу по главам свое сочинение, подытожив вкратце во введении к следующей книге то, что содержалось в данной.
[1] Анаксимен из Лампсака, греч. писатель-историк, живший в конце IV в. до н.э.
[2] Теопомп (Феопомп) Хиосский, греч. историк IV в. до н.э.
[3] Поколение у Дионисия – около 30 лет.
[4] Фракия – территория к востоку от Македонии и Эпира, ограниченная с юга Эгейским, а с востока Черным морями.
[5] Геракловы Столпы – Гибралтар. Здесь речь идет о так называемом «Внутреннем, или Нашем море», т.е. о Средиземном море. (Страбон. География. V. I. 18).
[6] Олимпиада – календарный срок в четыре года. Дата первых Олимпийских игр (776 г. до н.э.) реконструирована в IV в. до и. э.
[7] Иероним Кардийский – греческий историк второй половины IV – первой половины III в. до н. э
[8] Тимей Сицилийский – греческий историк второй половины IV – первой половины III в. до н.э.
[9] Антигон – греческий историк, творивший после Тимея (см. примеч. 47), но до Полибия (см. примеч. 50).
[10] Полибий – величайший греческий историк эпохи эллинизма. Сведения о древнейшей истории Рима из его труда, к сожалению, сохранились лишь в скудных фрагментах. См. примеч. 210.
[11] Силен – из Кале Акте греческий историк, живший в конце III – начале II в. до н.э.
[12] Луций Цинций Алимент – старший анналист, как и Фабий (см. примеч. 14), писал на греческом языке.
[13] Марк Порций Катон Цензорин (или Старший) (234–149 гг. до н.э.), римский политический деятель, прославившийся строгостью цензуры, и историк, писавший на латинском языке. От его труда «Происхождение» сохранились лишь фрагменты.
[14] Дионисий имеет в виду Квинта Фабия Пиктора – старшего анналиста (III в. до н.э.), писавшего на греческом языке.
[15] Валерия Анпиат – историк, – принадлежал к «младшим анналистам» (I в. до н.э.), писал на латинском языке.
[16] Гай Лициний Макр – младший анналист.
[17] Квинт Элий Туберон – (I в. до н.э.) – анналист младшего поколения, написал историю Рима от основания города до гражданских войн после смерти Цезаря.
[18] Геллий Гней – историк, принадлежавший к так называемым средним анналистам (2-я половина II в. до и. э.), писал на латинском языке.
[19] Луций Кальпурний Пизон Фруги – так называемый «средний анналист».
[20] 205 г. до. н.э.
[21] Лирис – река (древний Кланис, современный Лири), течет южнее Рима.
[22] Минтурны – город к югу от Рима, между Формиями и Синуессой (Страбон. География. V. III. 6).
[23] Автохтоны – греч. «местные, туземцы». Это одна из версий объяснения лат. этнонима, связанная с ab origine, т.е. «изначально», «древнего происхождения».
[24] Дионисий не случайно называет северной границей Италии Альпы, так как со времени завоевания римлянами в 222 г. до н.э. области бассейна р. Пад (совр. По) и до 49 г. до н.э., т.е. до получения её населением прав римского гражданства, север современной Италии до р. Рубикон назывался Цизальпинской Галлией. Италией же первоначально считалась лишь южная часть Апеннинского полуострова.
[25] Наименование аберригинов Дионисий связывает с лат. глаголом aberrare (блуждать), что соответствует греч. ;;;;;;.
[26] Лелеги – догреческое население Малой Азии, Средней и Южной Греции и прилегающих островов, неясной этнолингвистической принадлежности. Античные авторы чаще всего сближают их с карийцами (Геродот. I. 171; Павсаний. I. 39. 6; III. 1, 1; IV. 1. 1; VII. 2. 8) либо из-за места их совместного обитания (Гомер. Илиада. 21. 86; Каллистрат.п. F. Gr. H. 124. F. 25), либо из-за зависимости от последних (Phil. П. F. Gr. H. 741), либо из-за происхождения (Страбон. Геогафия. VII. 7. 1, 2).
[27] Т.е. жителями выселок, Позднее жители которых теряли гражданство в метрополии.
[28] У Дионисия – лигии, лигустины, лат. лигуры; племена, населявшие с эпохи неолита обширные территории современной Испании, Франции, Швейцарии и Италии (Страбон. Геогафия. IV. 1. 3, 5. 7; 6. 1–2, 6; V. 1. 3, 10; 2. 1. 5), не получившие в науке точной этнолингвистической характеристики, некоторые считают их язык индоевропейским.
[29] Омбрики – лат. умбры; племя, обитавшее в восточной Италии, родственное оскам, говорившее на языке, относящемся к италийской ветви индоевропейцев.
[30] Порций Катон Цензорий, Марк (см. примеч. 13).
[31] Семпроний, Гай – историк, живший в последней трети II в. до н.э., автор сухих без прикрас сочинений.
[32] Ликаон – в греческой мифологической традиции аргосский царь, сын Пеласга и Деяниры.
[33] Фороней – в греческой мифологии аргосский царь, сын Инаха и нимфы Мелии, дед Пеласга, сына Зевса и Ниобы.
[34] Греч, «клер» (жребий, жеребьевка) – наследственный участок по жребию на условиях владения, позднее – собственности.
[35] Япигия – область на юго-востоке Италии, ограниченная Тарентинским заливом, Адриатическим морем и Апеннинами, населенная племенами япигов, позднее вошла в состав Апулии (современные области Пулья и Калабрии).
[36] Авзоны (лат. аврунки) – племя италиков, близкое оскам, обитавшее в Центральной Италии.
[37] Сикелия – лат. Сицилия.
[38] Лигустикская – Лигурийская, см. примеч. 28.
[39] Антинох – сицилийский историк, живший во второй половине V в. до н.э.; см. также примеч. 82.
[40] Специалисты, изучающие происхождение отдельных людей, семейных, родоплеменных, этнических групп.
[41] Неида, или Наяда – нимфа вод в греч. мифологии.
[42] Имеются в виду Марк Порций Катон и Семпроний Азеллион, авторы II в до н.э.
[43] Попытка объяснить название аборигинов, связав слог «ор» с греческим словом ;;;; (гора).
[44] Упоминаемое здесь не сохранившееся сочинение М. Теренция Варрона (116–27 гг. до н.э.) называлось «Древности деяний человеческих и божеских» и содержало важнейшие сведения по истории и культуре архаического Рима.
[45] По-гречески Палатион, лат. Palatinum – Палатинский холм в Риме.
[46] Реате – сабинский город, родина М. Теренция Варрона.
[47] Трибола – лат. Требула, вероятно Trebula Mutuesca в Сабинской области.
[48] Свесбола – вероятно, Суесса (лат. Suessa Aurunca или Suessa Pometia) в Лации, скорее чем Свессула (лат. Suessula) – город в Кампании.
[49] Керавннйские горы – совр. Monte Rotondo.
[50] Суна – город в Сабинской области, точное местоположение не определено.
[51] Греч. Apec, бог войны, аналог италийского Марса, или Маворса
[52] Мефюла – лат. (Mephyla) город в Сабинской области.
[53] Оруинион – лат. Орвиний (Orvinium), город на востоке Сабинской области.
[54] Минерва – лат. аналог греч. богини Афины.
[55] Нуреева дорога в сабинской области, между Реате и Интерамной названная в честь М. Курия Дентата.
[56] Гора Корета не известна.
[57] Корсула – может быть Карсеоли (Carseoli), латинский город на Валериевой дороге, скорее, чем Карсулы (лат. Carsuli), город в Умбрии.
[58] Марунон – лат. Марувий (Maruvium), одноплеменный город марсов на Фуцинском озере.
[59] Есть другие чтения – ;;;;;;; (Латинской), ;;;;;; (Болотистой).
[60] Жители Додоны в Эпире.
[61] Котилия – город, находившийся к востоку от Реате близ минеральных источников и озера Аквы Кутилиевы (лат. Aquae Cutiliae).
[62] Греч. Ника, богиня победы, аналог рим. Виктории.
[63] Сикелы – лат. сикулы.
[64] Древний обычай «священной весны», практиковавшийся всеми италиками. В условиях перенаселения родоплеменные общины высылали юношей на поиски новых земель и их колонизации. Это было заменой убийства «лишних» людей, т.е. непроизводительных групп населения – детей и стариков. См.: Fest. О значении слов. С. 519, ver sacrum.
[65] Ауспиции – птицегадания.
[66] Куреты – мифическое племя, жившее на греческих островах, в том числе на Крите. Отождествлялись с кабирами и корибантами (Аполлодор. I. 1. 6–7; 8. 3; II. 3. 1; III. 3. 1). См. примеч. 86.
[67] Спинет – один из рукавов р. Пад (совр. По) при впадении в Адриатическое море.
[68] Котилия – впоследствии принадлежала cабинам (сабинянам). См. примеч. 55.
[69] Луций Манлий, вероятно, Ацидин – римский политический деятель. В 208 г. до н.э. находился в качестве посла в Греции (Ливии. XXVII. 35. 3–4).
[70] Знаки мольбы – увитые лентами ветви оливы.
[71] Греческие слова, видимо, ахейского диалекта, три последние означают «правитель>, «дом», «воздух».
[72] Кротон – греческая колония в южной Италии. Дионисий спутал здесь этот город с Кортоной, городом, находившимся севернее Тразименского озера и вошедшим в состав северного этрусского Двенадцатиградья.
[73] Цэриты – жители города, заселенного и переименованного этрусками в Цэре (Caere), что близ Рима на правобережье Тибра.
[74] Греки называли тирренами этрусков.
[75] Фалерии – город фалисков, родственного латинам племени, расположенный при впадении р. Трейи в Тибр, в 394 г. до н.э. сдавшийся римлянам (Ливии. V. 27; Валерии Максим. VI. 5. 1; Плутарх. Камилл. 10), но затем в союзе с этрусками в 293 г. до н.э. и во время первой Пунической войны воевавший с Римом (Jueuщ. Ер. 20; Полибий. I. 65. 1–2; Диодор. XIV. 96. 5), после чего он был разрушен, а жители его переселены во вновь выстроенный поблизости город. Согласно мифологической традиции, Фалерии были основаны аргивянином Алезом (Овидий. Фасты IV. 73; Сервии. Комментарии к Энеиде. VII. 695).
[76] Фесценний или Фесценния – город в Этрурии, откуда, согласно преданию, были заимствованы римлянами насмешливые песенки, фесценнины (Фест. О значении слов. С. 76, Fescennini).
[77] «Священный участок» – греч. ;;;;;;;, соответствующий лат. templum.
[78] Аврунки – см. примеч. 36.
[79] Форум Попилия (Forum Popilii).
[80] Сикелы – лат. сикулы, племена, родственные лигурам (см. примеч. 28). После заселения во II тыс. до н.э. Апеннинского полуострова италиками, часть их, родственная латинам, ассимилировала сикулов и приняла их название.
[81] Сиканы в латинской традиции часто идентифицировались с сикулами. Но, возможно, это было первоначально неиндоевропейское, неродственное лигуро-сикулам население.
[82] Гелланик Лесбосский – греч. писатель V в. до н.э. из Мителены, видный логограф, автор «Генеалогий», первый из аттидографов, т.е. из историков, писавших специально об Афинах.
[83] Филист Сиракузский – греческий историк, живший в последней четверти V – первой трети IV в. до н.э., автор «Сицилийской истории», сохранившейся в незначительных отрывках.
[84] Антиох Сиракузский – греческий историк (V в. до н.э.), автор книг «Сицилийские дела» и «Италийские дела», от которых сохранились немногие фрагменты.
[85] Опики или оски – племя италиков, населявшее юг Лация и запад Кампании.
[86] Фукидид – великий греческий историк V в. до н.э.
[87] Кабиры – в греческой мифологии хтонические божества малоазийского происхождения, особенно популярные на греческих островах и в Беотии. Их считали детьми нимфы Кабиро и Гефеста, свидетелями рождения и хранителями младенца Зевса. Входили в окружение Реи, Великой матери, отождествлялись с демонами корибантами и куретами. См. примеч. 66.
[88] Мирсил Лесбийский, или Лесбосский (III в. до н.э.) родом из г. Метимны, автор истории Лесбоса и парадоксографического сборника, т.е. собрания удивительных, странных случаев.
[89] По-гречески «турсис» (=. лат. turris) – башня, слово пеласгического происхождения. Его сближали в древности с тирсенами, тирренами или этрусками.
[90] Гея – греческая богиня Земли.
[91] Манес согласно античной традиции был отцом Атиса и дедом Лида и Тиррена (Гесиод. I. 7, 94; VII. 74), а также Асия, сына Котик (Гесиод. IV. 45).
[92] Омфала – в греческих легендах лидийская царица, вдова Тмола, у которой Геракл по одной версии был рабом, а по другой – мужем (Аполлодор. I. 9. 19; II. 6. 3–4; 7. 8).
[93] Телеф – греческий герой, сын Геракла и Авги (Аполлодор. I. 8. 6; П. 7. 4.), по более поздней версии, отраженной в Оксиринхском папирусе (11.1359), троянец.
[94] Ксанф Лидийский (V в. до н.э.), сын Кандавла, родом из Сард, автор лидийской истории на греческом языке, от которой остались немногие отрывки.
[95] Кротонийцы, они же кротониаты – жители Кротона, греческого города в южной Италии.
[96] Плакиенцы – жители греческого г. Плакия на Геллеспонте (Геродот. I. 57).
[97] Население Рима было гетерогенным, в его состав вошли потом этруски и другие племена, но преобладали разные группы латинов и сабинов. См.: Маяк И. Л. Рим первых царей. М., 1983.
[98] «Феспиода» по гречески буквально означает «божественно поющая», «вдохновенная богом», «вещая».
[99] Народ (демос) – как социальная категория, т.е. население, организованное в родоплеменную общность, либо граждане города, либо в позднюю эпоху – простонародье, противостоящее сначала родовой аристократии, а потом – городской верхушке.
[100] Т.е. Палатином.
[101] В латинской версии предания Лавиния была дочерью Латина.
[102] Ника – греческая богиня победы, её римский вариант – Виктория.
[103] Греч. Деметра – греческая богиня плодородия, отождествляемая с Церерой.
[104] Греч. Посейдон – греческий бог водных стихий, позднее в римском варианте – Нептун.
[105] Лаомедонт, сын Илия и внук Троса, царь Трои, отец Приама, в греческой мифологической традиции рисуется как обманщик, за что его с сыновьями кроме Приама убил Геракл.
[106] Илион – одно из названий Трои, происходит от имени Илия, ИДЯ Ила, сына Троса, правнука Дардана.
[107] Эпейи – древнейшие греческие поселенцы Діиды, народ, известный по Гомеру (II. 2. 619), по Пиндару (Оды. 9, 54 и след.), Страбону (VIII. П. 30) и Павсанию (V. 1. 4. 4). Позднее были переименованы в элейцев.
[108] Форум – городская площадь, место проведения народных собраний и рынок в Риме.
[109] Латинский Сатурн, согласно мифам, отождествлялся с греческим Кроносом, сыном Урана (бога Неба) и Геи (богини Земли), младшим из титанов. Оба были символами «золотого века» всеобщего благоденствия.
[110] Сивиллы – легендарные пророчицы, обитавшие в разных странах. Названы по имени первой, которая считалась дочерью Дардана, сына Зевса. В Риме почиталась Кумекая сивилла, современница царя Тарквиния Древнего, или Тарквиния Гордого (VI в. до н.э.). Ей приписывалось составление так называемых Сивиллиных книг, т.е. сборника пророчеств, почитавшегося римлянами.
[111] Гесперия – греч. «Западная (страна)», с точки зрения жителей Эллады.
[112] Мессапы обитали на юго-востоке Италии, дивны были их северными соседями. Их сближают с иллирийцами. Первоначально составляли часть Япигии, затем – Апулии. Сабины – оскское племя.
[113] Иды – в римском календаре средний день месяца; в марте, мае, июле и октябре падали на 15-е число, в остальные месяцы – на 13-е.
[114] Понтифики (лат. ponlifices) – жреческая коллегия, согласно античной традиции, учрежденная вторым царем Нумой Помпидием, возглавлялась Великим понтификом. Этимологию дает Варрон (О лат. языке. V. 83) со ссылкой на Квинта Сцеволу: слово составлено на основе posse (мочь) и facere (делать), т.е. «могущие действовать»; по мнению же самого Варрона – на основе pons (мост) и facere, т.е. «мостостроители». К. Циглер толкует pons как «тропу», «дорогу», «путь», иными словами, они – «прокладывающие дорогу». Первоначально понтифики, видимо, следили за границами Рима посуху и по воде, выступали хранителями сакрального права, позднее стали верховной коллегией, ведавшей всей сакральной общественной и частной жизнью в Риме, составляли записи об основных политических, религиозных и метеорологических событиях.
[115] Весталки – жрицы-хранительницы неугасимого огня Римской общины.
[116] Эврисфей, царь Тиринфа и Микен в Пелопонесе.
[117] Герион – в греческой мифологии трехголовое огромное чудовище с мифического острова Эритии, владевший прекрасными коровами, которых, исполняя 10-й подвиг, похитил Геракл.
[118] Соответствует лат. Юпитеру Создателю.
[119] Лигистикская война – война с лигурами, см. примеч. 28.
[120] Гиперборейская, т.е. живущая на севере.
[121] По другой версии античной традиции Лавиния была дочерью Латина и женой Энея (Ливии. I. 1.9.)
[122] Анхис – в греческой мифологии внук троянского царя Ила, от Афродиты, имел сына Энея, по легенде переселившегося после гибели Трои в Италию.
[123] Геркуланум – вместе с Помпеями и Стабиями погиб во время извержения Везувия в 79 г. н.э.
[124] Остатки Лавиния идентифицированы с совр. Пратика ди Маре, несколько южнее Лаврента. Уже в древности эти два города путали (Сервий. Комментарии к Энеиде. 4. 620: laurolavinium).
[125] Древние латины (Latini Veteres, или Prisei) – жители Древнего Лация, латинских городов, входивших в древнейший Латинский союз и отличавшихся от древних колоний Рима в области Лация, основанных тоже еще в царскую эпоху, а также от поселенцев Нового Лация, т.е. включавшего территории эквов и вольсков, покоренных римлянами в течение IV в. до н.э.
[126] Антенориды – потомки гомеровского героя, троянца Антекора, советовавшего вернуть Елену грекам, за что при взятии Трои его дом и семья были пощажены. По одной версии традиции обосновался в Кирене, по другой – на Адриатическом побережье Италии (Ливии. 1.1; Вергилий. Энеида. I. 242 и мед.; Страбон. География. V. 212).
[127] Пергам – цитадель Трои.
[128] Ида – горный хребет на территории Мизии и Фригии в Малой Азии близ Трои.
[129] Неоптолем – в гомеровском эпосе сын Ахилла, герой, участник Троянской войны, изображался убийцей троянского царя Приама, пытавшегося отомстить ему за убийство сына, – троянского царевича Полита (Вергилий. Энеида. II. 547). В поздней эллинистической и римской литературе Неоптолем именуется Пирром.
[130] Дардан – город на Геллеспонте, согласно античной традиции, основан Дарданом, сыном Зевса, переселившимся в Малую Азию из Аркадии через Самофракию, одним из родоначальников троянцев.
[131] Элим – согласно античной традиции, побочный сын Анхиза, переселившийся вместе с группой троянцев в Сицилию, и ставший их эпонимным героем (Вергилий. Энеида. V. 73). См. примеч. 159.
[132] Эгест – по другой версии традиции, идущей от Вергилия (Энеида. 7. 718; см. также – Serv. Аеп. I. 550, Сервий. Комментарии к Энеиде)., сын троянки Эгесты, или Сегесты, посланной отцом в Сицилию для спасения от морского чудовища. Там она родила от речного бога Кримиса Эгеста, или Алкеста, оказавшего Энею в Сицилии гостеприимство. См. гл. 52–53.
[133] Асканий – внук Анхиза, сын Энея и троянки Креусы, основатель города Лавиний в Лации, который был назван им в честь своей супруги, дочери царя Латина.
[134] Скамандрий, или Астианакт – по античной традиции, внук Приама, сын троянского вождя Гектора и Андромахи. После пленения Трои был сброшен с городской стены (Гомер. Илиада. 6. 400 и след.; Овидий. Метаморфозы. 13. 415 и др.).
[135] Гекториды – потомки Гектора, величайшего троянского героя.
[136] Греч. Афродита – аналогична римской Венере.
[137] Ойкеты – греч. «домашние рабы».
[138] Менекрат Ксантий – греческий историк IV в. до н.э., автор «Ликийской истории»
[139] Александр – Парис, троянский герой, соблазнивший Елену.
[140] Кефалон Гергитий – псевдоним Гегесианакта из Александрии в Троаде, поэта, грамматика и историка конца III – начала II в. до н.э., написавшего сочинение астрономического характера «Явления», а под фиктивным именем роман о Трое.
[141] Гегесинп из Мекиберны близ Олинфа, историк IV в. до н.э.
[142] Капни – Капля, центр Кампании в Италии. См. I. 73. 3. Название получено по альбанскому правителю, потомку Энея (Jueuщ. I. 3; Агшиан. О царях. I. 1).
[143] Ариайт, или Ариэт, как и Агатилл Аркадский, известен лишь по упоминаниям у Дионисия Галикарнасского.
[144] Пифийские оракулы – пророческие изречения, которые давали в ответ на вопросы частных лиц и властителей жрицы в храме Аполлона в Дельфах, названные в память о победе бога над чудовищным змеем Пироном пифиями.
[145] Существование города Энея на севере Балкан упоминается Ливием и получило археологическое подтверждение: обнаружены монеты первой половины I тыс. до н.э. с именем героя. См.: May M. F. Ainos, its history and Coinage. Oxf., 1950.
[146] Аний в греческой мифологии – царь, сын Аполлона и Креусы, родившийся по одной из версий на Делосе. Он жил там с тремя дочерьми-волшебницами, был пророком, предсказал ахейцам взятие Трои лишь через 10 лет после начала войны.
[147] Кифера – остров в Миртойском море, омывающем северо-восточное побережье Пелопоннеса.
[148] См. гл. 61.
[149] Закинф – остров у западного побережья Пелопоннеса.
[150] Эрихтоний – по одной из версий мифологической традиции сын Дардана, родоначальника троянцев (см. примеч. 129), и отец Троса, царь дарданов.
[151] Эфебы – греческие 19-ти и 20-тилетние юноши, проходившие обязательную для граждан воинскую службу.
[152] Левкада – северный из островов Ионийского моря, примыкающих к побережью Акарнании в Центральной (Средней) Греции.
[153] Бутрот – город в Эпире против о-ва. Коркиры (совр. Корфу).
[154] В эпирском городе Додоне, находился древнейший в греческом мире оракул, который по легенде, переданной Геродотом (II. 54–58), был основан священной египтянкой, похищенной и проданной финикийцами на Балканский полуостров пеласгам. Гадание происходило по шелесту листьев посвященного Зевсу дуба и по журчанию бившего рядом с ним источника.
[155] Элен – троянский царевич, сын Приама и Гекубы, предсказавший грекам гибель Трои лишь при содействии Филоктета и Неоптолема. После смерти последнего получил в наследство часть его эпирских владений.
[156] Патрон – по версии, переданной Вергилием (см. Сервий. Комм, к Энеиде. 298), был родом акарнанцем из Тирия (Thyreum), или Фирия, а не из Фурий.
[157] Эниады – название города и его жителей, которые входили в Этолинекий союз, но после покорения греков римлянами были в 196 г. присоединены ими к Акарнании (Ливии. 38. 11.9; Полибий. 21. 32. 14).
[158] Эхнадские о-ва, Эхинады – греческие острова близ побережья Акарнании у впадения р. Ахелой в море.
[159] Дрепан – город на западном побережье Сицилии. Название означает по-гречески «серп», обычно им нарекали порты, сами имевшие серповидную форму или такой же конфигурации вдающиеся в море косы.
[160] Элимы – догреческое население западной Сицилии, согласно традиции именовавшиеся по переселившемуся туда троянцу Элиму. Названия их городов (Ерике, Сегеста, Энтелла) Лигурийского происхождения указывают на то, что лигуро-сикулы в Сицилии предшествовали им.
[161] Палинур – один из героев «Энеиды», предназначенный Венерой к гибели ради спасения Энея и бежавших с ним других троянцев.
[162] См. примеч. 124.
[163] Гомер. Илиада. XX. 307–308. {пер. Гнедича).
[164] Фригия – страна в Малой Азии. Фригийское царство было образовано на развалинах Хеттской державы в последние века II тыс. до н.э. переселенцами с севера Балкан, из Македонии и Фракии. Фригийцы помогали троянцам против греков.
[165] Бебрикия – район близ Лампсака на Геллеспонте, местопребывание племен бебриков, причисляемых Страбоном преимущественно к фригийцам, затем к фракийцам. (Страбон. География. VII. 3. 2; XII. 3. 3; ХГ;. 5. 23).
[166] Герон – святилище героя. В Риме и в Лации были распространены герооны в честь обожествленных правителей, основателей городов. См. I. 54. 4.
[167] Около 4,5 км.
[168] Гений – по римским религиозным представлениям, добрый гул; римлянина, рождавшийся вместе с ним, а после смерти витавший поблизости от места его жизни и почитавшийся вместе с божествами – хранителями, духами дома, семьи и селения. Позднее в Риме поклонялись гениям всей общины, государства и императора.
[169] Существует другое чтение – Лавна.
[170] Фенеаты – древнейшее греческое население Аркадии, известное еще Гомеру (Илиада. 2. 605).
[171] Таумасийская гора – букв. «Чудесная», находится в Аркадии. Согласно мифологической традиции, переданной Павсанием (VIII. 36. 2), на ней под защитой гигантов скрывалась беременная Зевсом Рея, спасаясь от ожидаемого покушения Кроноса на их ребенка. Существует чтение – Кауконийская гора.
[172] Греч, бог Гермес аналогичен римскому Меркурию.
[173] Тевкр – в Греч, мифологической традиции первый троянский царь, сын речного божества Скамандра и нимфы Идайи, или Идэи. Радушно принял Дардана, переселившегося из Самофракии в Малую Азию, дал ему землю и дочь Батиэю в жены.
[174] Фанодем, сын Диилла из Афин, nu в IVв. до н.э., был автором «Этических древностей» из девяти книг, сохранившихся в незначительных отрывках и освещавших эпоху не позднее времени Кимона, т.е. первой четверти V в. до н.э., особенно сакральную сферу.
[175] Трос – сын Эрихтония, внук Дардана – эпонимный герой Трои, отец Илия, или Ила, предок Энея.
[176] Таргелион падает на май-июнь.
[177] Рутулы – народ в Лации, входивший в древнейший Латинский союз, этнически близкий латинам, центром их области была Ардея, а легендарным царем – Турн, племянник Аматы, супруги Латина.
[178] По другой версии – Турн. Ливий. i. 2. 1; 3; Овидий-Фагты. iv. 879–884; Вергилий. Энеида. X. 236–321).
[179] Альба обычно фигурирует у других авторов как Альба-Лонга. Остатки поселения ;Ш-начала VII в. до н.э. – около совр. Кастель Гандольфо в Альбанских горах.
[180] Карины – римский квартал между Священной дорогой и Зеквилином, в конце Республики считался богатым, аристократическим.
[181] Т.е. на латинском языке.
[182] Пенаты – божества-покровители дома, семьи, римской общины в целом – так называемые Penates Publici. Согласно преданиям, священные изображения последних привез из Трои Эней. Хранились они потом в храме Весты, в количестве двенадцати. Они считались особо почитаемыми богами, подобно тому как это имело место у греков, латинов из Габий, троянцев, этрусков и др. Но состав их у римлян в разных источниках варьируется, однако всегда включает Диоскуров, т.е. Кастора и Поллукса. Сам культ Пенатов возник в Лации в древнейшее время, но получил развитие под влиянием троянцев.
[183] Каллистрат, Домиций – видимо, из римских вольноотпущенников. От его сочинения сохранились отдельные отрывки.
[184] Сатир – трудно определим. Под этим именем известны два писателя: один – автор греческих эпиграмм, другой – философ-перипатетик (II в. до. н.э.), создавший несколько произведений, в том числе биографии знаменитых греческих политиков и деятелей культуры.
[185] Арктин (VII-VI вв. до н.э.) – автор двух утраченных так называемых циклических поэм, развивавших отдельные сюжеты гомеровского эпоса, к примеру, в «Эпиопиде» говорилось о победах и смерти Ахилла, в «Разрушении Илиона» – о троянском коне и гибели Трои.
[186] Илий, или Ил – сын Троса, по разным версиям правнук или сын Дардана и отец Лаомедонта, царя дарданов. По велению Зевса он основал в Малой Азии, там, где остановилась корова, полученная им в награду за победу в атлетических состязаниях, город, названный по его имени Илионом, или Троей.
[187] Палладий – обычно резные из дерева фигурки богов-покровителей города, ниспосланные Зевсом. Считалось, что в Трое их было две, одну из которых увез Эней в Италию; это статуя Афины Паллады, которая и дала имя святыне.
[188] У Дионисия Гестии – греческого аналога Весты, богини очага римской общины и каждого отдельного дома.
[189] Имя или этноним «Тиррен» стоит в первом парижском (1546 г.) издании (Стефана) «Римской археологии»; Селений (1586 г.) читает «Тириец», но в рукописях встречаются «тираны» и auppnvсы, т.е. «встречный».
[190] Вероятно, имеется в виду сан Великого понтифика, которым обладали Юлий Цезарь и Октавиан Август, что здесь звучало бы как анахронизм.
[191] В латинской традиции – не Ром, а Рем.
[192] Греческое летосчисление основывалось на Олимпиадах. Общегреческие спортивные состязания в Олимпии проходили начиная с 776 г. до н.э. раз в четыре года, значит, первый год седьмой Олимпиады соответствует 752 г. до н.э. В Афинах сверх того существовал счет времени по архонтам – должностным лицам, составлявшим выборную коллегию, и год именовался по архонту-эпониму. Первоначально архонты выбирались лишь из родовой аристократии сроком на 10 лет.
[193] Демагор Самосский – видимо, автор труда о Самофракии и Трое, Агатилл Аркадский – поэт (см.: Дионисий. I. 49. 2). Биографические сведения о них отсутствуют.
[194] Автором этого труда был Гелланик Лесбоский (V в. до н.э.). См. I. 22. 3.
[195] Молоссы – одно из греческих племен, обитавшее первоначально в Фессалии, а затем в Эпире.
[196] По другой версии, название Рима происходит от Ромула (см.: Ливии. I, 7, 2), что ставится под сомнение современной наукой.
[197] Дамаст Сигейский, сын Диоксиппа (V в. до н.э.) – географ и историк, считался учеником Гыланика Лессбоского. Труды Дамаста не сохранились, известны лишь примерно их названия: «Каталог (или Перипл) народов и городов», «О событиях в Элладе», «О предках и потомках сражавшихся в Илионе», «О поэтах и софистах».
[198] Малея – мыс на юго-востоке Пелопоннеса, являющийся отрогом хребта Парнона.
[199] Опика – страна опиков, или осков, близких по языку латинам.
[200] В рукописях чтение варьируется: Лсгпо; – по Стефану, ЛаоиС;іо; – по Киссингу. Таким образом речь идет о Тирренском побережье Лация.
[201] В оригинале здесь лакуна.
[202] Ксенагор – автор произведений исторического и, видимо, географического характера «Времена» или «Прошлое» и «Об островах», от которых остались незначительные фрагменты. Время жизни неизвестно.
[203] Кирка, или Цирцея – в греческой мифологической традиции волшебница, дочь солнечного бога Гелиоса, обольстившая Одиссея, удерживавшая его на своем острове и родившая ему сына Телегона.
[204] Дионисий Халкидский – автор сочинения, посвященного основанию городов, сохранившегося в нескольких отрывках. Предположительное время жизни – IV в. до н.э.
[205] Эматион – согласно греческой мифологии сын богини зари Эос, пал от руки Геракла.
[206] Кисслинг приводит другое чтение: «Электра» и «Левктра»
[207] Логографы – греческие историки VІ-V вв. до н.э., преимущественно происходившие из Ионии (т.е. городов Малой Азии и прилегающих островов). Источником для них служили мифы, к которым они относились с доверием, предметом их интереса были история отдельных городов либо родословные мифических героев. Древнейшим из видных логографов был Гекатей Милетский (ок. 540–478 г. до н.э.), автор «Генеалогий» и «Землеописания», к младшему их поколению принадлежал Гелланик Лесбосский, автор «Генеалогий», а также истории Афин, открывший список писателей, специально писавших об Аттике, т.е. аттидографов.
[208] Видимо, здесь выпало звено античной традиции об участии Ромула и Рема в первом основании Рима.
[209] Основание Карфагена датируется 825 или 814 гг. до н.э.
[210] Имеется в виду Л. Цинций Алимент, (см. примеч. 12.), он дает 724 г. до н.э.
[211] Старший анналист Квинт Фабий Пиктор дает, таким образом, дату – 744 г. до н.э.
[212] Эратосфен Киренский – выдающийся ученый-математик, астроном, философ и географ III в. до н.э. Считается основателем географии как специальной науки. Создал много трудов, в том числе посвященных вопросам хронологии. Он датирует основание Рима 748 г. до н.э.
[213] Полибий (ок. 200 – после 120 г. до н.э.), родом из Мегалополя, сын стратега Ахейского союза Ликорты – крупнейший историк эллинистической эпохи. Проживал в качестве заложника в Риме, где был принят в круг образованной элиты, пользовался дружбой знатного, и талантливого деятеля П. Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего, победно закончившего III Пуническую войну (т.е. войну с Карфагеном). Полибию принадлежат биография Филопемена в 3-х книгах, сочинение посвященное военной тактике, а также труд географического плана – о пригодности жизни в экваториальной зоне. Но сохранился в значительной части только его научный труд «Всеобщая история». Его дата основания Рима – 747 до н.э.
[214] Вероятно, текст этой таблицы входил в состав «Великих анналов» (Annales maximi), которые были собраны и опубликованы в 130 г. до н.э. П. Муцием Сцеволой. В основе «Великих анналов» лежали записи понтификов (см. примеч. 115), составлявших религиозный календарь и отмечавших знаменательные явления и примечательные события года.
[215] Изгнание царей из Рима и установление Республики датируется по эре Варрона 510/509 г. до н.э. Дионисий датирует первое консульство 508 г. до н.э.
[216] Римляне называли такое время междуцарствием (interregnum).
[217] Приск в переводе с латинского – «Древний».
[218] Лат. superbus – «гордый, надменный, спесивый».
[219] Амулий, согласно античной традиции, был братом четырнадцатого царя Альбе-Лонги Нумитора, деда Ромула и Рема по матери.
[220] Жрицы Весты начинали впоследствии служение в 6–10 лет, сохраняя девственность, главой коллегии был Великий понтифик.
[221] Есть другие данные – тридцатилетний срок, поскольку далее (II. 67. 2) при Нуме было установлено время служения девственниц Весте в 30 лет. Впрочем, это могло быть нововведением именно Нумы.
[222] У Дионисия Apec – аналог римского Марса, бога войны и живительных сил природы.
[223] Именно такой вид казни весталки Минуции зафиксирован Ливнем (VIII. 15. 8.) под 335 г. до н.э., Квинтилиан (Институции. 7. 8. 3) и Сенеки (Контроверсия. I. 3. 1.) упоминают о казни совершивших прегрешение весталок в виде сбрасывания их с Тарпейской скалы.
[224] Дионисий называет Великий цирк ипподромом, он расположен в низине между Палатином и Авентином.
[225] Пан – греческое божество, сын Гермеса и какой-то нимфы, имел звероподобный облик: волосатое тело, козьи рожки и ноги, считался богом лесов, хранителем стад и позднее покровителем пастухов. Римляне в этой функции сближали с ним Фавна.
[226] Греческому празднеству «Ликеи» аналогом являются «Луперкалии».
[227] Клиенты – люди, которые искали и обретали покровительство богатых или знатных патронов и становились зависимыми от последних. Социальный состав клиентов с течением времени менялся. Узы патроната-клиентелы считались священными, нерушимыми.
[228] По другим источникам – Акка Ларенция.
[229] Лат. lupa – 1) волчица; 2) блудница, проститутка.
[230] Археологические изыскания последних лет, а также эпиграфические материалы позволяют говорить о Габиях VIII в. до н.э. как о городе богатом, находившемся в сфере влияния греческой культуры.
[231] Дионисий не видит разницы между гражданством и членством в общине, еще не порвавшей с первобытным строем.
[232] Ростры – ораторская трибуна на Форуме.
[233] Целер – букв, «быстрый, скорый». Здесь – приверженец Ромула
[234] Парилии, или Палилии считаются праздником пастухов и одновременно днем рождения Рима.
[235] Варвары для римлян, как и для греков, – говорящие на чужом языке, букв, «бормочущие», «чужаки».
[236] Понт – букв, «море», здесь – Черное море.
Книга II

Народы, владевшие городом римлян - Ромул - основатель города, которому он дает название по собственному имени - Рассмотрение вопроса о порядке управления общиной - Назначение Ромула людьми и богами царем - Порядок управления, введенный Ромулом - Установившиеся обычаи у римлян относительно патроната - Учреждение совета старейшин. Распределение прав и почестей - Упорядочение расселения и быстрота решения военных дел - Установленное Ромулом государственное устройство - Выполнение религиозных обрядов - Закон о браке - Взаимоотношения отцов и детей - Учреждение судов - Решение устроить браки всех римлян с помощью похищения девушек - Первые общины, начавшие против Ромула войну - Учреждение Ромулом победной процессии, названной впоследствии триумфом - Решение вопроса о покоренных городах - Начало войны римлян с сабинянами - Захват Тацием и сабинянами Капитолия и большей части военных укреплений - Решающие сражения обеих сторон - Решение римских женщин самим начать переговоры о примирении - Заключение договора о дружбе. Соединение в одну общину, с сохранением наименования "Рим" - Относительно общины куритов - Совместное царствование Ромула с Тацием в течение пяти лет - Вторичное единовластие Ромула после смерти Тация - Триумфальные войны Ромула - Различные версии по поводу кончины Ромула, основанные на мифах - Междуцарствие. Приход Нумы на царство - Сферы управления Нумы. Законодательство, касающееся божественных дел - Сооружение святилища. Осуществление охраны негаснущего огня - Мифологические рассказы о явлениях богини несправедливо обвиненным девам - Святилище, расположенное на Палатине - Законоположение об определении имущества - Предоставление необходимых средств жизни

 I. Город римлян расположен в западной части Италии у реки Тибр, которая впадает в Тирренское море, примерно посередине побережья, и отстоит от моря на 120 стадиев. А первыми из упомянутых выше им владели некие варвары - автохтоны, называемые сикелами[1], которые обитали и во многих других краях Италии. От них до наших времен сохранилось немало неясных памятников и помимо этого названия некоторых мест, считающихся сикелийскими, что доказывает древность их расселения. 2. Изгнав их, аборигины[2], потомки энотров[3], населявших побережье от Таранта[4] до Посейдонии[5], сами завладели этой местностью. Некая священная часть молодежи, посвященная богам по местному обычаю, говорят, была отправлена родителями для заселения страны, предназначенной им божеством. Племя же энотров являлось аркадским из Ликаонии, как она называлась тогда, а ныне - Аркадии. Оно охотно отправилось, чтобы обосноваться на лучшей земле, причем предводителем колонии в то время был Энотр, сын Ликаона, от которого и пошел народ. 3. Когда же аборигины овладели местностью, первыми соседями вместе с ними оказались пеласги[6], скитальцы из называвшейся некогда Гаймонии, а теперь - Фессалии, в которой они какое-то время обитали. После же пеласгов явились аркадцы, происходившие из города Паллантия, утвердившие предводителем переселенцев Эвандра, сына Гермеса и нимфы Фемиды. Они остановились у одного из семи холмов, который расположен как раз в центре Рима, и назвали его Паллантием в честь своей родины в Аркадии. 4. Некоторое время спустя в Италию пришел Геракл, когда он возвращал войско из Эритеи[7] по домам, тогда определенная часть эллинских воинских сил осталась и обосновалась неподалеку от Паллантия, иными словами, у одного из холмов, который ныне включен в черту города. Туземцами он тогда прозывался Сатурнием, теперь же римлянами зовется Капитолийским. Большинство из этих эллинов составляли эпеи, отколовшиеся от полиса Элиды, после того как их отечество было разрушено Гераклом.
 II. Через шестнадцать поколений после Троянской войны альбанцы заселяют оба этих места, окружив их стеной и рвом. До поры до времени они служили овчарнями и пристанищем для пастухов, пасших коров, поскольку земля здесь изобиловала травой не только в зимнее, но и в летнее время, благодаря рекам, освежающим и орошающим ее. 2. Народ же альбанцев произошел из смешения пеласгов и аркадцев, а также эпеев родом из Элиды и, наконец, прибывших после взятия Илиона троянцев, которых в Италию привел Эней, сын Анхиса и Афродиты. Вероятно, какое-то варварское население из соседствующих или уцелевших древних поселенцев также смешалось с эллинами. А все вместе они получили общее имя латинов по правившему в этих краях мужу Латину, утратив, таким образом, прежние названия по племенам. 3. И вот, этими-то народами город был обнесен стеной на четыреста тридцать второй год после взятия Трои, в седьмую Олимпиаду. Вывели же поселение братья-близнецы, принадлежавшие царскому роду. Имя одного из них было Ромул, а другого - Ром. По материнской линии со стороны Энея они принадлежали к Дарданидам, от какого отца они рождены, сказать точно нелегко, римляне же верят, что они являлись сыновьями Марса. Однако совместно они не стали предводителями колонии, так как поссорились из-за власти. Но Ромул после гибели в борьбе с ним второго брата становится основателем города и дает ему название по собственному имени. Количество же участников в основании колонии, большое поначалу, затем сократилось до трех тысяч пеших и трехсот всадников.
 III. И вот, когда у них был вырыт ров и завершено сооружение укреплений, а поселенцы предприняли необходимые работы для строительства жилищ, возникла необходимость рассмотреть вопрос о том, какой порядок управления общиной следует установить. Тогда Ромул, созвав народное собрание но совету деда по матери, который научил его, о чем вести речь, заявил, что недавно основанный город утке достаточно украшен общественными и частными сооружениями. Но он попросил, чтобы все приняли во внимание, что не это является наибольшим достоинством полисов. 2. Ведь и во внешних войнах глубокие рвы и высокие укрепления недостаточны, чтобы предоставить тем, кто внутри них, праздность и надежду на спасение, но они способны лишь дать людям возможность не потерпеть никакого ущерба от неожиданного нападения врагов, а, когда внутренние беспорядки овладевают обществом, они не оставляют никому безопасного убежища в их собственных домах и жилищах. 3. Ведь по этой причине люди склоняются находить утешение в безделье и в легкости жизни, из-за чего и козни близких не встречают противодействия злу; а тот, против кого направлен злой умысел, неуверен, что достиг безопасности. И ни один полис, подвергнутый этому, не сможет надолго оставаться счастливым и мощным. И опять-таки если стучится кому-нибудь воспрепятствовать в устройстве собственных и общественных дел, требующих больших расходов, полис не станет великим и счастливым. Ведь спасение полисов и превращение из малых в великие заключено в ином. 4. Во внешних войнах сила - в оружии, и она связана с отвагой и трудами, а во внутренних смутах - в единодушии подданных, а это выявляет разум и добродетель каждого, столь нужную для общества. 5. Действительно, предающиеся ратному делу и держащие в крепкой узде свои страсти возвеличивают собственное отечество, а также ставят неприступные стены и безопасные для своей жизни убежища на общее благо. Такие смелые и справедливые люди, преданные и другим добродетелям, составляют план государственного управления для тех, кто установил его разумно, изнеженный же и себялюбивый люд, а также рабы своих постыдных страстей, наоборот, совершают гнусные поступки. 6. И Ромул сказал, что слышал от старцев и сведущих людей, что многие могучие колонии, возникшие в прекрасных краях, либо в скором времени погибали, впав в раздоры, либо, недолгое время борясь с соседями, оказывались принужденными покориться им и вместо лучшей земли, которой они владели, получить худшую, став из свободных рабами. Другие же малолюдные полисы, возникшие в не слишком благоприятных местностях, но изначально свободные, затем обрели власть над другими. И причиной благоденствия немногих и уничижения многих является не что иное, как образ правления. 7. Так вот, если бы существовал какой-то единственный для всех народов порядок жизнеустройства, дарующий полисам счастливую жизнь, то нетрудно, пожалуй, для них было бы сделать выбор. "Ныне же, - продолжал Ромул, - известны многие устройства, бытующие у эллинов и варваров". Но, как он слышал, из всех них наиболее возносят те, кто ими пользуется, только три, причем из этих государственных управлений ни одно не является чистым, но каждому присущи какие-то природные пороки, так что выбор вида правления нелегок. Поэтому Ромул посчитал, что сами римляне, посовещавшись на досуге, дадут ответ, хотят ли они находиться под властью одного человека пли немногих, либо же. учредив законы, вручить попечение над общим делом всем сообща. 8. "Я же, - закончил он речь, - готов принять такое государственное устройство для вас, какое вы сами учредите, и не против того, чтоб властвовать, и не отвергаю того, чтоб подчиниться. Что же касается почестей, которые вы мне воздадите, назначив меня первым предводителем колонии и затем дав городу имя в мою честь, то мне этого вполне достаточно. Ведь их не отнимет у меня ни грозная война, ни междоусобные распри, ни время, губящее все прекрасное, и никакая другая злая судьбина. Но и для живых, и для покинувших земную юдоль я останусь при этих почестях на веки вечные".
 IV. Вот что поведал Ромул, выступая перед собранием, памятуя о наставлениях деда по матери. Римляне же, обменявшись мнениями, дают следующий ответ: "Мы нисколько не нуждаемся в новом государственном устройстве, понимая, что проверенное отцами является наилучшим, и не изменяем его, следуя выбору предшественников, которые установили его, как мы думаем, по зрелом размышлении, довольные своей судьбой. Ведь мы не можем порицать строй, который доставил нам, пребывавшим под рукою царя, величайшее из благу людей - свободу, а также господство ряд другими. 2. Мы решили по поводу государственного устройства следующее. Мы полагаем, что высшая почесть подобает тебе более, чем кому-либо другому благодаря и царскому происхождению, и доблести, - особенно же потому, что, поставив тебя во главе колонии, мы сознаем в тебе огромную силу и великую мудрость, постигая ее не столько в твоих словах, сколько в делах". Услышав это, Ромул сказал, что ценит то, что по суждению людей он достоин царской власти; однако он не примет этой почести, прежде чем божество не явит знамения через вещих птиц.
 V. Так, в соответствии с их желанием был назначен день, в который Ромул намеревался провести гадание о власти, а когда настал срок, он на заре вышел из палатки. Встав под открытым небом в чистом поле и принеся положенные жертвы, он стал молиться владыке Юпитеру и другим богам, которых он объявил господами колонии, вопрошая, желательно ли им, чтобы он царствовал в общине, и небесные знамения были явлены добрыми. 2. После моления прошла слева направо молния. Римляне полагают, что молнии, идущие слева направо - благоприятны, либо потому, что их так научили тиррены, либо потому, что так считали отцы. Основанием таких рассуждений, как я убежден, служит то, что сидеть и стоять, обратившись к востоку, откуда начинается восход солнца и луны, а также звезд и планет, является лучшим положением для совершающих птицегадание; и вращение вселенной, из-за которого в ней все оказывается то над землей, то под землей, начинает свое круговое движение оттуда. 3. Тем, кто глядит на восток, части, обращенные к северу, кажутся левыми, а части, обращенные к югу, - правыми. Сложилось представление, что первые более ценные, чем вторые. Ведь оконечность земной оси, вокруг которой происходит вращение, начинается в северной части, и из пяти кругов, опоясывающих земную сферу, так называемый арктический всегда здесь виден, а южные крути спускаются к так называемой антарктической, невидимой отсюда части. 4. И можно признать, что наиболее значимым из небесных знамений, идущих по воздуху, является то, которое показывается со стороны лучшей части. А так как часть, обращенная к востоку, превосходит часть, обращенную к западу, а в самих восточных частях северные более высокие, чем южные, они, пожалуй, и самые лучшие. 5. Но некоторые уверяют, что еще с древности, прежде чем научиться этому у тирренов, у римлян считались благоприятными молнии слева. Поскольку, как говорят, рожденный Энеем Асканий, когда он воевал и был осажден тирренами, во главе которых стоял царь Мезенций, отчаявшись в успехе и намереваясь отступить, стал просить Юпитера и других богов подать благоприятные знаки. В этот момент, хотя погода была ясной, небо метнуло молнии с левой стороны. А поскольку сражение это получило счастливый исход для Аскания, у потомков создалось убеждение, что знаменье было благоприятным.
 VI. И вот, когда Ромул получил надежные знамения от божества, созвав народ[8] на собрание и объявив о пророчестве, он был выбран царем; и он устанавливает обычай для всех не принимать ни царской, ни другого вида власти, пока божество не изречет им пророчество. И это установление относительно птицегаданий, соблюдаемое римлянами, оставалось в течение долгого времени, не только когда цари правили общиной, но и после свержения монархии при выборах консулов, преторов и других законных магистратов. 2. Но оно пришло в упадок в наши времена, если не считать того, что остается некая его видимость благодаря его святости. Ведь те, кто намеревается принять власть, ночуют под открытым небом и, встав с зарей, выходят наружу и совершают некие моления. Некоторые же из присутствующих птицегадателей, получающие вознаграждение из общественной казны, возвещают о том, что показывает молния, появившись слева, хотя бы ее и не было. 3. Получающие же знамения о принятии власти по их крикам, удаляются, полагая достаточным то, что ничего из противоречащего и запрещающего в знамениях не оказалось, а другие, вопреки желанию божества, скорее насильно похищают власть, чем принимают ее. 4. Из-за таких людей многие римские войска полностью были уничтожены на суше, другие же - потеряли всех людей в морских походах; случались и прочие крупные и ужасные неожиданности в полисе как во время внешних войн, так и во внутренних раздорах. Но самое известное и огромное бедствие произошло примерно в то время, когда Лициний Красс[9], муж, не уступающий никому из современных ему полководцев, повел войско против народа парфян, несмотря на несогласие божества, презрев тех, кто хотел отвратить его из-за бесчисленных знамений от выступления в поход. В защиту небрежения божества и того, как с ним обходятся некоторые вплоть до наших дней, можно сказать много слов.
 VII. Ромул, объявленный таким образом людьми и богами царем, обещает быть сильным и смелым в ратных делах и как можно разумнее управлять наилучшим государством[10]. Я расскажу о его свершениях в политических делах и в военных, о которых кое-кто смог бы создать историческое повествование. 2. Я начну с рассказа обустройстве государства, который я лично считаю наиболее самодостаточным из всех и в мирное время, и на войне. А было оно следующим: поделив весь народ на три части, он поставил над каждой из них наиболее выдающегося предводителя. Затем, разделив снова каждую из трех частей на десять, Ромул назначил начальников из наиболее храбрых. Большие части он назвал трибами, а меньшие - куриями, как они зовутся еще и в наше время. 3. На эллинский же язык названия эти можно перевести так: триба - это фила и трития[11], курия - фратрии и военный отряд[12] тех мужей, которые предводительствуют трибами, т.е. филархов и триттиархов, которых римляне называют трибунами; тех же, кто начальствует над фратриями и военными отрядами, они зовут курионами. 4. А курии поделены Ромулом на десятки, порядок в каждом из них блюдет предводитель, называемый на местном языке декурионом. Когда же все были разделены и распределены по трибам и куриям, он, поделив землю на тридцать равных клеров[13], выделил каждой курии один мер, отрядив достаточно места для святилищ и священных участков и оставив определенную часть земли для общинного пользования. Вот таким было произведенное Ромулом разделение людей и земли, заключающее в себе для всех величайшее равенство.
 VIII. Но было и другое деление уже самих людей, которое распределяло милости и почести по достоинству, о чем я намереваюсь рассказать. Ромул знатных родом и доблестью, а также состоятельных и удачливых в достаточной мере для того времени, и у кого уже были дети, отделил от безвестных, бедных и нуждающихся. И тех, что с незавидной участью, он назвал плебеями, как сказали бы эллины, демотиками[14]; тех же, кому выпала лучшая доля, - отцами, либо из-за большего возраста по сравнению с другими, либо потому, что у них уже были дети, либо из-за знатности рода, либо из-за всего вместе. Как можно судить, он взял пример с государственного устройства афинян, сохранявшегося еще в то время. 2. Дело в том, что они, поделив людскую массу на две части, назвали патрициями тех, кто был из знатных домов и обладал средствами, на них было возложено руководство полисом; "мужичьем"[15] же назвали других граждан, которые не принимали участия тогда в общественных делах, но со временем и они были допущены к управлению. 3. Те, кто рассказывает вполне достоверно о государственном устройстве римлян, говорят, что именно по таким причинам те мужи были названы отцами, а потомки их патрициями. Другие же, рассматривая дело из личной неприязни, обвиняют город в низком происхождении и говорят, что они были названы патрициями не по такой причине, но оттого, что только они имели возможность указать на своих отцов, тогда как другие, будучи беглецами, свободных отцов назвать не могли. 4. В качестве доказательства они приводят то, что, всякий раз как царям требовалось созвать патрициев, глашатаи призывали их по имени и имени отца, простолюдинов же всех вместе собирали на народное собрание какие-то слуги, трубя в бычьи рога. На самом же деле призыв с помощью глашатаев не является признаком благородства патрициев, а звук трубы - символом безвестности простолюдинов, но одно - знаком почести, а другое - быстроты действия. Ведь за короткое время невозможно было назвать массу людей по имени.
 IX. Когда же Ромул отделил лучших от худших, он стал после этого заниматься законодательством и определил, что нужно делать каждому из названных: патрициям быть жрецами и управлять, вершить суд и вместе с ним самим - общественные дела, посвящая себя государственным заботам; простолюдинов же освободить от этих дел как неопытных в них и не имеющих за недостатком средств свободного времени, но предоставив им заниматься земледелием, скотоводством и полезными ремеслами, чтобы они не устраивали бунты, как в других государствах в тех случаях, когда оскорбляют низших или когда бедные завидуют выдающимся. 2. И он предназначил простолюдинов патрициям, поручив каждому из них того из толпы, кого он сам пожелает опекать в качестве покровителя, взяв за лучший образец древний эллинский обычай, которому следовали очень долго фессалийцы и с самого начала - афиняне. Ведь фессалийцы третировали своих клиентов, поручая им занятия, не подобающие свободным, а всякий раз как те не выполняли чего-нибудь из приказанного, применяли побои и использовали их во всех делах, словно купленных рабов. А афиняне стали называть клиентов "поденщиками" по роду их службы, фессалийцы же - "зависимыми", порицая уже самим названием их участь. 3. Ромул же украсил даю как благопристойным наименованием, назвав покровительство бедных и низких патронатом, так и предоставлением тем и другим честных обязанностей, определив их связи как гуманные и гражданственные.
 X. И были тогда им определены сохранявшиеся в течение веков у римлян такие обычаи относительно патроната: патрициям надлежало разъяснять своим клиентам их права, в которых те были несведущи; заботиться о них и в присутствии, и в отсутствии их; выполнять все, что выполняют отцы в отношении детей насчет имущества и договоров, касающихся имущества; вчинить иск за обиженных клиентов, если кто-нибудь нанесет им вред в связи с договорами; оказывать поддержку тем, кого призывают в суд, а, коротко говоря, - оказывать им всякое благо и в частных, и в общественных делах, где они особенно нуждаются. 2. И следовало клиентам помогать своим покровителям выдавать замуж дочерей, если их отцы стеснены в средствах, и платить выкуп врагам, если кто-нибудь из покровителей или детей их оказывался в плену. Клиенты были обязаны выплачивать штраф в пользу частных лиц, если патроны к тому присуждались, или в пользу общины, если те несли наказания за долги, причем следовало также, чтобы клиенты, как относящиеся к роду, принимали участие в расходах на магистратуры, отправление почетных обязанностей и в прочих расходах на общественные нужды. 3. И обеим сторонам не было дозволено и не приличествовало выступать в тяжбах, свидетельствовать или подавать голос перед народом друг против друга, а тем более выступать на стороне противников. Если же кто-нибудь из них бывал уличен в совершении какого-то неблаговидного проступка, то он подлежал наказанию по закону о предательстве, который утвердил Ромул и который разрешал всякому желающему убить изобличенного в качестве жертвы Юпитеру Подземному. Ведь у римлян существовал обычай: тела тех, кого они хотели безнаказанно убить, посвящать тем или иным богам, чаще всего подземным. Вот что совершил тогда Ромул. 4. Итак, во многих поколениях сохранялись ничуть не отличающиеся от кровных связей узы клиентов и патронов, и они передавались детям их детей, и было великой честью для знатных семей иметь как можно больше клиентов и не только сберечь наследственный патронат прародителей, но и благодаря своей добродетели приобретать других клиентов. И настолько значительной была борьба за благоволение и за то, чтобы не пресеклось взаимное расположение, что во всем, о чем клиенты просили покровителей, последние, сколько было сил, помогали; а так как патриции менее всего хотели отягощать клиентов, то они не допускали никаких денежных подношений. Таким образом, жизнь у них была воздержанной от всяческих удовольствий, а мерилом счастья служила доблесть, а не удача.
 XI. И не только в самом римском государстве простой народ состоял под патронатом патрициев, но и каждая колония Рима и каждый город, вошедшие в союз и дружбу с ним, будучи побежденными в войне, получали покровителей и патронов в лице тех римлян, кого они предпочитали. И нередко сенат отправлял дела о спорах этих городов и народов на рассмотрение их патронов, считая их решения предпочтительными. 2. Так вот, столь прочным было у римлян согласие, берущее начало от установленных Ромулом обычаев, что они никогда не решали дела друг друга кровопролитием и смертоубийством в течение шестисот тридцати лет, хотя в народе возникало множество раздоров с власти предержащими по поводу общественного блага, как это обыкновенно случается во всяких малых и крупных государствах. 3. Но убеждая и наставляя друг друга, частично уступая, частично получая взамен уступки, они разрешали несогласия политическими мерами. Но со времени, когда Гай Гракх[16], получив трибунскую власть, начал губить гармонию государственного устройства, они уже не переставали убивать друг друга, отправлять из города людей в изгнание и не удерживались от жестокостей ради достижения победы. Однако для речи об этом будет другой, более подходящий, момент.
 XII. Когда Ромул привел все это в порядок, то тотчас он решил назначить советников, с которыми намеревался вести общественные дела, избрав сто мужей из патрициев. Их он разделил по такому порядку: он назначил одного, наилучшего, кому посчитал возможным вверить управление городом всякий раз, как сам он поведет войско за пределы Рима. 2. А каждой из триб он предписал выбрать трех мужей, пребывавших тогда в наиболее рассудительном возрасте и отличающихся благородством происхождения. Вслед за этими девятью Ромул приказал каждой курии избрать опять-таки трех самых подходящих человек из патрициев. Затем, к первым девяти, назначенным трибами, Ромул добавил по девяносто, которых выдвинули курии, поставив предводителем их того, кого выбрал сам, таким образом Ромул довел число сенаторов до ста человек. 3. Сенат этот по-эллински можно обозначить как совет старейшин, и он называется римлянами так до сих пор. Затрудняюсь сказать, произошло ли такое название из-за старости избранных в него мужей или из-за достоинств их. Ведь древние имели обыкновение называть сенаторами[17] старших и лучших. А еще заседающие в сенате были названы "отцами, внесенными в список"[18], и это прозвище сохраняется вплоть до моего времени, - так вот, и этот обычай был эллинским. 4. Так как при всех эллинских царях, - и тех, кто принимал отеческую власть, и тех, кого сама народная масса устанавливала вождем, - имелся совет из самых лучших людей, как свидетельствуют Гомер и древнейшие из поэтов. И не было правление древних царей, как в наши времена, своенравным и единоличным.
 XIII. Уже после учреждения совета старцев из ста мужей Ромул, видя, вероятно, что ему понадобится и юношеский отряд, который он намеревался использовать для своей охраны, а также для срочных дел, он набрал триста человек из знатнейших домов, притом самых крепких телом, которых назначили курии тем же самым образом, что и сенаторов, - каждая курия по десять юношей, - и держал их всегда при себе. 2. Все вместе они носили общее наименование - "целеры". По мнению большинства, - по быстроте[19] выполнения службы (ведь римляне называют целерами всегда готовых и скорых в исполнении дел) но, как говорит Валерий Анциат, - по их командиру с таким именем. 3. Командир же их был славнейшим, ему подчинялись три центуриона, ниже них, в свою очередь, стояли другие, с меньшей властью. По городу Ромула сопровождали копьеносцы и выполняли его приказания, а в походе они были передовыми бойцами и помощниками. Многое в сражениях зависело от них, так как они первыми начинали битву и последними отступали; они сражались на лошадях там, где была удобная равнина для конного боя, и пешими в неровных местах, непригодных для конницы. 4. Мне кажется, этот обычай был заимствован у лакедемонян. Он предписывал, как и у римлян, наиболее родовитым из юношей числом триста составлять стражу царей, и те использовали их во время войн в качестве помощников и всадниками, и пехотинцами.
 XIV. Закончив эти установления, Ромул распределил почет и права, которые он хотел иметь для каждого. Так вот, за царем он закрепил следующие почести: прежде всего осуществлять руководство священнодействиями и жертвоприношениями, чтобы все, касающееся богов, совершаюсь при его участии; затем, выступать на страже законов и отеческих обычаев, печься о всяческой справедливости, основанной на природе или договорах, и судить тягчайшие из преступлений, а менее тяжкие поручать сенаторам, предусмотрев, чтобы не случилось ничего небрежного в отношении правосудия; собирать сенат и созывать народ; вносить предложения и исполнять то, что угодно большинству. 'Эти привилегии он предоставил царю, а, кроме прочего, еще и единовластное командование на войне. 2. А сенату он назначил почести и власть следующие: прежде всего обсуждать все, что бы ни высказал царь, и вносить это на голосование, и что бы ни показалось правильным большинству, это мнение пусть и одерживает верх. Сие Ромул также перенял из лаконского государственного устройства. Ведь лакедемонские цари не являлись самодержцами, которые делали то, что хотели, но совет старейшин был полновластен во всем, что касалось общего блага. 3. Простонародью Ромул даровал три таких права: выбирать должностных лиц, утверждать законы и выносить решение о войне, когда прикажет царь. И даже в этих делах власть народа не была безусловной, если его решение не покажется верным сенату. А голосование народ проводил не весь целиком, но собираясь по куриям, и то, что казалось нужным большинству курий, народ вносил в сенат. Но в наше время обычай изменился, так как сенат не утверждает то, что постановил народ, но сам народ имеет власть над решениями сената. Лучший ли это из обычаев, я оставляю в общем рассмотреть всем желающим. 4. Благодаря такому разделению Ромул обеспечил не только разумное ведение государственных дел и упорядочил управление, но и расселение, и воинские дела решались быстро и со строгим послушанием. Ведь всякий раз когда ему требовалось выводить войско на войну, не надо было ни военных трибунов назначать по трибам, ни центурионов по центуриям, ни начальников конницы, ни определять численность, ни распределять по отрядам, ни назначать место в строю, надлежащее каждому воину. Но царь отдавал приказ военным трибунам, те, в свою очередь, центурионам, а, получив сигнал от них, каждый декурион выводи.! тех, кто находился у него в подчинении. И по единой команде либо все воинские силы, либо какая-то призванная часть их с оружием в руках прибывала в полной готовности в назначенное место.
 XV. Обустроив и упорядочив город в достаточной мере для мирной жизни и готового к войне на основе этого государственного устройства, Ромул довершил создание государства, великого и густонаселенного. 2. Первым делом он связал его жителей обязательством воспитывать мужское потомство и первородных дочерей и не убивать никого из младенцев до достижения трех лет, за исключением случаев, если дитя оказывалось увечным или уродцем уже с рождения. Их он не воспрещал родителям выбрасывать, но при условии, что они предварительно покажут его пяти ближайшим соседям и все они одобрят. А на неповинующихся закону Ромул наложил разные наказания, в том числе и то, чтобы половина их имущества становилась общенародным достоянием. 3. Затем, выведав, что многие из городов Италии скверно управляются тиранами и олигархами, Ромул постарался привлечь беглецов из таких городов, довольно многочисленных, не разбирая ни их несчастий, ни удач, лишь бы были свободными, и перевести их под свою руку, желая усилить римлян и уменьшить силы соседей; и он сделал это, изыскав благовидный предлог, разнося слух, что он выказывает почтение к божеству. 4. Дело в том, что место между Капитолием и крепостью, которое ныне называется на языке римлян "Между двумя рощами", да и тогда употреблялось то же прозвище, было тенистым благодаря раскинувшимся на склонах с обеих сторон лесам. Ромул сделал его священным и устроил в нем убежище, безопасное для просящих защиты, и там же соорудил храм, - а вот кому из богов или демонов, сказать точно не могу. А для прибегающих к нему как к убежищу просителей Ромул выступил поручителем в том, что они не потерпят никакого зла от врагов благодаря благочестию в отношении божества, и обещал, если они пожелают остаться у него, дать им права гражданства, а также участок земли, которую сможет отобрать у неприятелей. И люди стекались изо всех мест, убегая от домашних бедствий, и уже не помышляли об уходе в другое место, удерживаемые ежедневными беседами и благодеяниями с его стороны.
 XVI. Третьим основанием правления Ромула, что более всего по необходимости развивали еще эллины, было наилучшее начало для всех государственных институтов, как дошла до меня молва, то, что заложило исток прочной свободы у римлян и в немалой степени способствовало возрастанию их владычества. Состояло оно в том, чтобы не губить покоренное в результате войн взрослое население городов, не обращать его в рабство и не пускать их землю под пастбища, но высылать туда поселенцев и на определенную часть сельской округи выводить в покоренные Римом города колонии, а некоторым из них предоставлять римское гражданство. 2. И на самом деле, учредив данные и подобные им общественные порядки, Ромул создал великий город из ничтожной колонии, как это выявили сами обстоятельства. Ведь число присоединившихся к Ромулу в заселении Рима не превышало трех тысяч пеших и примерно трехсот всадников; в то время как оставленных им, когда он исчез из мира людей, оказалось сорок шесть тысяч пехотинцев, а всадников - немногим менее тысячи. 3. Поскольку он заложил такие начала управления, то и цари, правившие городом после него, сохраняли его предначертания, и те, которые приняли годичную должность после них, тоже увеличивают таким образом, насколько возможно, население, так что римский народ стал не меньше, чем любой другой народ, каким бы многочисленным тот ни был.
 XVII. Сравнивая с этими обычаи эллинов, я не понимаю, как можно восхвалять устои, присущие лакедемонянам, фиванцам и весьма гордящимся мудростью афинянам, которые, ревниво храня свое благородство, за редким исключением не давали никому своего гражданства (позволю себе сказать, что некоторые даже изгоняли чужеземцев), при этом сами они, не вкусив никакого блага от подобной кичливости, наносили себе большой вред. 2. Например, спартиаты, сокрушенные в битве при Левктрах[20], где их потери составили тысячу семьсот человек, не смогли уже возвысить свое государство до прежнего уровня после такого несчастья, но с позором утратили господство. А фиванцы и афиняне из-за одной проигранной битвы при Херонее[21] вместе с главенством в Элладе были лишены македонянами свободы, доставшейся от предков. 3. Римское же государство, оказавшись ввергнутым в тяжкие опасности - имея множество врагов в Иберии, вновь приобретя отпавшую было Сицилию и Сардинию, в то время как события в Македонии и по всей Элладе угрожали ему войной, да и Карфаген вновь стал претендовать на господство, а Италия не только почти вся восстала, но и призывала к Ганнибаловой войне - не только не понесло урона из-за тогдашних превратностей судьбы, но и черпало в них силу, еще большую, чем прежняя. Более того, благодаря численной мощи войска смогло преодолеть безмерные тяготы, а не воспользовавшись благосклонностью судьбы, как воображают некоторые. 4. И так же случилось, когда по воле судеб Рим был почти сокрушен после разгрома при Каннах[22], где из шести тысяч конницы спаслось только триста семьдесят, а из общего числа в 80 тысяч призванных в войско пехотинцев уцелело немногим более трех тысяч.
 XVIII. В самом деле, я восхищаюсь свершениями этого мужа и намерен добавить к этому, что он усматривает истинные причины прекрасного обустройства полиса; о нем болтают все политики, но заботятся немногие. Что касается благосклонности богов, то при ее наличии у людей все идет к лучшему. А благодаря мудрости и справедливости люди менее вредят друг другу и скорее достигают согласия и подготавливают счастье не постыдными удовольствиями, а добром. Если же коснуться внешнего благородства в войнах, то оно также подготавливается людьми, и полезно для обладающих прочими добродетелями. И Ромул посчитал, что не случайно присуще добро каждому. 2. И он понял, что дельные законы и ревностное отношение к благу развивают в государстве благочестивость, мудрость, справедливость и отвагу в военных делах. Ромул обладал большой дальновидностью, положив в основу власти почитание богов и гениев. Ромул установил храмы, священные участки, алтари и статуи из дерева с изображениями и символами богов, определил значимость их и дары, которыми род людской благодарит божества, а также праздники, сколько их ни полагается устраивать каждому из богов или божеств, и жертвы, с помощью которых люди их почитают, - всему, чему боги радуются, - и сроки перемирий, и опять-таки всенародные празднества и дни отдохновения от трудов, и все в том же роде он учредил с помощью наилучших из эллинских законов. 3. А слагаемые о богах басни, в которых содержатся какие-либо хулы или злословия против них, Ромул все отринул, полагая, что они являются дурными, вредными и безобразными и что они не достойны ни богов, ни добрых людей, и он настроил людей на то, чтобы говорить и думать о богах только самое лучшее и чтобы люди не касались обычаев, не достойных блаженной природы.
 XIX. Ведь у римлян и речи нет о том, что Урана[23] охолостили собственные дети и что Крон[24] уничтожал свое потомство из страха, что оно восстанет против него, а Зевс покончил с владычеством Крона и запер своего отца в темнице Тартара[25]; или, к примеру, о войнах, ранах, оковах богов и о служении богов людям. 2. И ни одно празднество не проводится у римлян в черных одеждах или как траурное, сопровождаемое биением в грудь и плачем женщин по исчезнувшим богам, подобно тому, как это совершается у эллинов по поводу похищения Персефоны[26], страданий Диониса[27] и всякого подобного рода. И никто, пожалуй, у них не обнаружит - хотя их нравы уже испортились - ни одержимости богами, ни корибантствований[28], ни сборищ, ни вакханалий[29], ни недозволенных таинств, ни всенощных бдений в святилищах мужчин и женщин скопом, и ничего близко похожего на такого рода чудеса, но все в поступках и словах относительно богов делается богобоязненно, чего не увидишь ни у эллинов, ни у варваров. 3. Я же лично поражался более всего тому, сколь много чужестранцев ни бывало бы в Риме, которым требовалось почитать родных богов в соответствии с домашними правилами, город римлян ни разу не проявил ненависти публично ни к одному иностранному ритуалу, что многим уже выпало испытать в других местах, но если даже согласно оракулам и привносились сюда чужие святыни, то Рим, отбросив всяческие баснословные хитросплетения, начинал почитать их, используя собственные обряды, подобно тому как это произошло со священнодействиями в честь Идэйской богини[30]. 4. Ведь консулы[31] ежегодно совершают в ее честь жертвоприношения и проводят состязания по римским законам, но жрецами ее являются фригиец и фригийка, и попеременно они обносят по всему городу ее изображение, собирая подношения в соответствии со своим обычаем, бия себя в грудь и сопровождая песнопения во славу Матери богов игрой на флейте и ударяя в тимпаны. 5. Но из римских уроженцев никто не расхаживает по городу в пестрых одеждах, собирая подношения и играя на флейте. В соответствии с законом и постановлениями сената никто не совершает этих таинств богине фригийскими оргиями. Таким образом общество выказывает осторожность к неместным обычаям в отношении богов и опасается всякой спеси, которой не присуще благочестие.
 XX. Пусть никто не заподозрит, будто я в неведении, что иные из эллинских басен полезны людям. Ведь одни аллегорически объясняют явления природы, другие сложены ради утешения в человеческих бедах, а третьи унимают смятение души и страх и очищают нездоровое воображение, остальные же сочинены ради другой какой-нибудь пользы. 2. Но, хотя мне ведомо это не хуже любого другого, я все-таки отношусь к ним с осторожностью и скорее принимаю римское учение о богах, замечая, что польза, извлекаемая из эллинских мифов ничтожна и способна оказать помощь лишь немногим, причем одним только исследующим, ради чего они возникают, и редко находится тот, кто эту философию перенимает. Многочисленная же и далекая философии чернь предпочитает наихудшим образом воспринимать рассказы о богах и пытается склониться к одному из двух: либо презирать богов, которые оказались в великом несчастье, либо самим не воздерживаться ни от чего гнусного и беззаконного, видя, что подобное присуще и богам.
 XXI. Однако оставим рассмотрение этого тем, кто выделил единственно теоретическую часть философии. Но относительно установленного Ромулом государственного устройства, я счел достойным упоминания в истории следующего. Прежде всего, сколь многим лицам предоставил Ромул иметь попечение о божественном. И, пожалуй, никто не назовет какой-нибудь другой новооснованный город, где с самого начала было бы назначено столько жрецов и служителей богов. 2. Ведь кроме тех, кто отправлял родовые священные обряды, в его правление были учреждены шестьдесят человек, которые совершали общественные священнодействия о благе государства по трибам и куриям. Я просто повторяю то, что написал в "Древностях" Теренций Варрон, наиболее сведущий муж в его время. 3. Затем, в то время как у других по большей части как-то дурно и необдуманно совершался выбор настоятелей храмов, и одни считали достойным объявлять оплату их службы в серебре, а другие распределяли жрецов по жребию, Ромул не позволил жречеству ни стать покупным за деньги, ни доставаться по жребию, но узаконил, чтобы из каждой курии назначались двое мужей старше пятидесяти лет, выделяющихся среди других происхождением, отличающихся добродетелью и обладающих солидным достатком, а также без телесных изъянов. И он установил, чтобы они сохраняли сан не в течение какого-то срока, а пожизненно, и чтобы они были освобождены по закону из-за возраста от военной службы и от государственных тягот.
 XXII. А поскольку одни священнодействия следовало исполнять с помощью женщин, а другие - детей, у которых живы оба родителя[32], дабы и это регулировалось наилучшим образом, Ромул назначил женам жрецов помогать в священнодействиях своим мужьям, и если по местному обычаю не было положено совершать таинства мужчинам, то женам исполнять их, а детям помогать в их обязанности. А бездетным жрецам надлежало выбрать из других семей в каждой курии самых миловидных юношу и девушку, первого он назначил помогать жрецам до возмужания, вторую же на столько времени, сколько она останется девственницей, т.е. до брака, - я убежден, что все это он заимствовал из эллинских законов. 2. Ведь какие таинства совершают в эллинских храмах так называемые канефоры[33] и аррефоры[34], как их именуют, такие же исполняют у римлян так называемые тутиэлы[35], украсив голову венками, подобными тем, какими увенчивают статуи Артемиды Эфесской у эллинов. А то, что у тирренов, а еще раньше у пеласгов исполняли во время церемоний, посвященных куретам[36] и великим богам, величаемые у них "кадмилы", ту же помощь ныне жрецам у римлян оказывают те, кого именуют "камиллами"[37]. 3. А кроме того, Ромул повелел, чтобы от каждой трибы на жертвоприношениях присутствовал гадатель, которого мы называем гиероскопом, римляне же, сохраняя немногое из древних названий, именуют гаруспиком[38]. И он установил законом, чтобы всех жрецов и служителей богов назначали курии, а утверждали с помощью божественных знамений те, кто сведущ в их толковании.
 XXIII. Сделав распоряжения относительно выполнения религиозных обрядов богам, Ромул вновь, как я сказал[39], распределил между куриями надлежащие им священнодействия, предназначив каждой богов и гениев, которых они обязаны всегда почитать, и определил расходы на священнодействия, которые необходимо выделять им из общественной казны. 2. И члены курий вместе со жрецами приносили назначенные богам жертвы и совместно вкушали от них у очага курии во время празднеств; поскольку для каждой курии было устроено помещение с очагом, подобное пританеям[40] у эллинов, и был освящен общий очаг для всех членов курии. Название же у этих помещений было такое же - "курии", и они сохраняют его вплоть до наших дней. 3. Мне кажется, этот обычай римляне заимствовали у лакедемонян, из-за их фидитий[41], которые тогда были в расцвете. Сдается мне, что ввел его Ликург[42], проведав о нем у критян, и тем принес великую пользу государству, направляя жизнь людей в мирное время к умеренности и благоразумию в каждодневных занятиях, на войне же пробуждая в каждом и совесть, и заботу о том, чтобы не покинуть ближнего, с которым он вместе совершал возлияния, приносил жертвы и соучаствовал в общих священнодействиях. 4. И не только за такую мудрость Ромул достоин похвалы, но и за простоту жертвоприношений, которыми он велел почитать богов, большая часть которых, если не все, сохранилась до нашего времени и совершается согласно древнему способу. 5. Так вот, я своими глазами видел в домашних святилищах на древних деревянных столах предложенную богам в корзинах и на глиняных дощечках трапезу - ячменный хлеб[43] и лепешки, полбу и первинки каких-то плодов и тому подобное, простое и дешевое, лишенное всякого дурного вкуса. И я видел возлияния, смешанные не в серебряных и золотых сосудах, но в глиняных киликах[44] и кружках, и очень порадовался за людей, ибо они остаются верны отечественным нравам, ничуть не отклоняясь от древних священных обычаев в угоду крикливой роскоши. 6. В самом деле, существует ведь то достойное памяти и слова, что установил правивший городом после Ромула Нума Помпилий, муж, преисполненный разумом и умением толковать божественные знамения в немногих словах, о чем я расскажу позже, а также - Тулл Гостилий, бывший третьим царем, начиная от Ромула, да и все, обретшие царскую власть вслед за ним. Однако тем, кто предоставил им, так сказать, семена и первоначала, и кто учредил самое существенное относительно божеских законов, был Ромул.
 XXIV. Представляется также, что Ромул начал упорядочение и прочих дел, благодаря чему римляне сохранили благополучие полиса на протяжении жизни многих поколений. Он учредил прекрасные и благодатные законы, по большей части неписаные, но среди них есть и такие, что, возможно, были записаны. Ныне ряд из них вовсе нет необходимости описывать, но о других из тех, которыми я особенно восхищался, следует поведать, так как из них становятся ясными и особенности остального законодательства Ромула. Ведь оно было суровым, ненавидящим дурное и ближе всего стояло к той героической жизни. 2. Следует вкратце упомянуть прежде всего только то, что, по-моему, все созидатели как варварских, так и эллинских государственных устройств правильно подметили нечто общее, а именно, что всякий полис, состоящий из многих семей, гораздо больше подобен идущему верным курсом кораблю, когда жизнь частных людей благополучна, и подвержен частым бурям всякий раз, как частные дела каждого человека находятся в плачевном состоянии. Поэтому обладающему государственным складом ума, будь то законодатель или царь, <следует> издавать такие законы, кои сделали бы справедливой и разумной частную жизнь людей. 3. По-моему, из них не все равным образом увидели, из каких обычаев и посредством каковых установлений могли бы проявиться именно такие законы, но некоторые во многом, если не во всем, так сказать, в главных и первостепенных частях законодательства совершают ошибку. 4. К примеру, в отношении брака и связей с женщинами, с чего законодателю и надлежит начинать законотворчество, - одни, беря пример со зверей, допускали свободные и общие связи особей мужского и женского пола с целью освободить жизнь от любовных страстей и изгнать взаимоистребляющее соперничество, а также покончить со многим другим злом, которое овладевает и отдельными семьями, и целыми городами из-за женщин. 5. Другие же изгнали из государств эти дикие и скотские сожительства, связав мужчину с одной женщиной. Но они не предприняли ни малейшей попытки издать законы относительно защиты браков и женской скромности, но отстранились от этого дела как от невыполнимого. 6. Третьи же не допустили любовных сожительств вне брака, как некоторые из варваров, и не оставили, как лакедемоняне, женщин без присмотра, но ввели немало законов для их обуздания. А есть и такие, кто учредил некоего заботливого магистрата для надзирания за благопристойностью женщин. Только попечение об их охране оказалось недостаточным, но более мягким, чем требовалось, и не способным направить из-за природной горячности смешение женщин с мужчинами по необходимости в целомудренное русло.
 XXV. Ромул не дал возможность мужу обвинять жену в том, что она изменяет ему щи беспричинно покидает дом, а супруге - обвинять мужа в злодеяниях или несправедливом оставлении ее, не издал законов относительно возврата приданого, вообще не касаясь ничего в тому подобных делах, установив один только закон, наиболее значимый из всех, как показало его применение, побудив женщин к благоразумию и полной благопристойности. 2. Закон этот был таков: женщина, вступившая в брак по священному закону, разделяла с мужем обязанности в священнодействиях. Древние называли эти браки священными и законными, определяя их, согласно римскому названию, "фарреатными" в связи с применением у них "фарра", что мы называем подбой. Ибо для всех римлян с давних пор и в течение долгого времени она была привычной пищей, а римская земля обильно родит прекрасную полбу. И подобно тому как мы, эллины, полагая древнейшим ячменный колос, начиняем жертвы ячменем, называя его "жертвенными зернами", так и римляне, считая полбу наиболее ценным и древним злаком, начинают жертвоприношения с ее сожжения. Этот обычай соблюдается и поныне и не заменяется на принесение в жертву более дорогостоящих первинок. 3. На деле данный обычай выразился в том, что полба оказывалась священной и первой общей едой, и супруги соединялись в единой судьбе, а союз их получил наименование по "фарру", а это неизбежно приводило к неразрывной связи семьи, поэтому подобные браки были нерасторжимы. 4. Этот закон вынуждал замужних женщин жить, как бы не имея никакого другого выхода, не иначе как в браке, а мужьям - обладать женами как необходимой и неотчуждаемой собственностью. 5. Соответственно, благоразумная и во всем повинующаяся супругу жена была наравне с мужем госпожой в доме, а после его смерти становилась наследницей части имущества, подобно дочери у отца. Если же он умирал бездетным и без завещания, жена становилась хозяйкой всего оставленного имущества, если же у них имелось потомство, она получала равную с детьми долю. 6. А совершив прегрешение в чем-либо, она получала в его лице судью, который определял тяжесть наказания. И суд вершили родичи вместе с мужем. К проступкам относились осквернение тела или если какую-нибудь женщину застанут выпившей вино, что у эллинов считалось наименьшим из прегрешений. И то и другое как крайние из женских преступлений Ромул согласился наказывать смертью, считая телесное осквернение началом безрассудства, а опьянение - пагубы. 7. И в течение долгого времени оба эти проступка оставались у римлян предметом неумолимого гнева. Подтверждением же ревностного соблюдения закона о женщинах выступала сама долговременность его действия. Признано, что в течение пятисот двадцати лет в Риме не был расторгнут ни один брак. А в четыреста тридцать седьмую Олимпиаду в консульство Марка Помпония и Гая Папирия[45], говорят, первым отпустил свою жену Спурий Карвилий, муж, не лишенный знатности, принужденный цензорами поклясться, что он сходится с другой женщиной ради появления детей (жена его была бесплодной). Он же из-за этого обстоятельства, хоть и возникшего в силу необходимости, провел жизнь, ненавидимый народом.
 XXVI. Вот, следовательно, то хорошее, что ввел законом Ромул в отношении женщин, и на основе чего он сделал их более скромными в отношении мужчин. А для воспитания стыдливости и послушания детей, дабы они почитали отцов, выполняя в делах и словах все, что бы те ни приказывали, было создано нечто, еще более восхитительное и грандиозное, нежели это, и имеющее серьезные отличия от наших законов. 2. Ведь те, кто творил эллинские общественные порядки, назначили для попечения какое-то совсем краткое время, чтобы дети оставались под властью отцов: одни - вплоть до третьего года возмужалости, другие же - на период, пока дети остаются холостыми, а иные - пока их не внесут в официальные списки дема[46], как я узнал из законодательства Солона, Питтака[47] и Харонда[48], чья мудрость достаточно засвидетельствована. 3. Наказания детям в случае их неповиновения отцам эллины наложили не тяжкие, разрешив отлучат их от дома и не оставлять им в наследство имущества, а сверх того - ничего. Но мягкие наказания недостаточны для сдерживания неразумия и своевольных нравов юности, а также для направления на стезю мудрости тех, кто не стремится к добру. Вследствие этого у эллинов много бесстыдного совершается детьми в отношении своих отцов. 4. Римский же законодатель предоставил отцу, так сказать, полную власть над сыном и притом на всю жизнь - заключать его в темницу и бичевать, держать в оковах на полевых работах и, коли предпочтет, предать смерти, даже если сын уже занимается государственными делами, исполняет высшие должности или стяжал похвалы на почетном общественном поприще. 5. Следуя этому закону знаменитых мужей, поднимающихся на ростры[49] с публичными речами, враждебными сенату, но угодными простолюдинам, весьма прославившихся благодаря им, отцы стаскивали с трибуны и подвергали наказанию по собственному усмотрению. И когда тех уводили с Форума, никто из присутствующих не осмеливался забрать их от отцов - ни консул, ни плебейский трибун, ни улещаемая ими чернь, считающая всякую власть ниже своей собственной. 6. В самом деле, я позволю себе напомнить, сколько отцы обрекли на смерть прекрасных мужей, движимых доблестью и рвением совершить какое-нибудь благородное деяние, не поддержанное их отцами, как в случае с Манлием Торкватом[50] и многими другими, о чем я поведаю в свое время.
 XXVII. И римский законодатель не остановился на этом, но позволил отцу продавать сына, пренебрегши тем, что кто-то заподозрит, что постановление принято жестокое и более суровое, чем сообразно природе. А чему более всего может поразиться человек, воспитанный на вольных эллинских нравах, как тяжкому и тираническому, так это тому, что римский законодатель разрешил отцу обогащаться за счет сына, продавая его вплоть до трех раз, дав отцу власть над ребенком большую, нежели господину над рабом. 2. Ведь единожды проданный раб, обретя впоследствии свободу, впредь уже остается сам себе господином. Сын же, проданный отцом, даже став свободным, вновь переходит под отцовскую руну и вторично проданный и освобожденный, словно раб, пребывает во власти отца. Лишь после третьей продажи он освобождается от отца. 3. Именно этот закон, то ли записанный, то ли неписаный (этого я сказать не могу), в незапамятные времена блюли цари, считая его наиболее важным из всех законов. А после свержения монархии, когда впервые римлянами было решено обнародовать на Форуме для сведения всех граждан отчие обычаи и законы вкупе с принятыми иноземными, чтобы права общества не менялись вместе с полномочиями магистратов, децемвиры, получившие право собрать и записать их, включили и его вместе с другими законами, что расположены в четвертой из так называемых XII таблиц, которые эти магистраты выставили на Форуме. 4. То, что не децемвиры, которые тремястами годами позже были назначены для записи законов, первыми ввели этот закон у римлян, но что, обнаружив его применение издревле, они не осмелились его отменить, я узнал из многих других свидетельств, но особенно из законов Нумы Помпилия, правившего после Ромула, где был записан и такой: "Если отец позволит сыну привести жену, которой предстоит по законам стать соучастницей в священнодействиях и имуществе, да не будет у отца власти продать сына". И этого, пожалуй, он не написал бы, если бы во всех предыдущих законах не разрешалось отцу продавать сына. 5. Но об этом достаточно, а я хочу в общих чертах рассказать о другом, о том, чем Ромул упорядочил жизнь частных людей.
 XXVIII. Итак, видя, что для того, чтобы всем жить разумно и предпочитать справедливость корысти, чтобы упражнять выносливость в тяготах и не считать никакую вещь ценнее доблести, Ромул привил гражданскому сообществу, в котором большинство склонно к непокорности, стремление не на словах, а на деле состязаться в достижении добродетели. Он понимал, что многие участвуют в этом по необходимости, а не по разумению, а затем, если никто не удерживает их, возвращаются к природному состоянию. Поэтому он повелел рабам и иноземцам предаваться занятиям возчиков и ремесленников, приводящим к низменным желаниям, которые уничтожают и калечат тела и души тех, кто им предается. И весьма долго подобные дела рассматривались как позорные, и никто из урожденных римлян ими не занимался. 2. Два только занятия оставил Ромул свободным - земледелие и военное дело, подметив, что, ведя такую жизнь, люди становятся повелителями своего желудка, меньше пленяются любовными излишествами и преследуют не корысть, вредящую друг другу, но пользу от обогащения за счет врагов. Он полагал, что каждый образ жизни по отдельности является несовершенным и чреватым склочностью, и не позволил одним только обрабатывать землю, а другим - только вести военные дела, как это было узаконено у лакедемонян, но предназначил всем людям вести жизнь и воина, и земледельца. 3. Он приучал всех в мирное время пребывать на полевых работах, если не возникает нужда посетить рынок, а в таких случаях сходиться в город на Форум для торговых дел каждый девятый день[51]. Когда же случалась война, он учил людей воевать и не уступать никому ни в ратных трудах, ни в получении выгоды, так как он разделял между ними поровну землю, сколько бы ни захватывали у врагов, а также рабов и имущество, и настроил их к тому, чтобы они охотно желали участвовать в военных походах.
 XXIX. По делам о взаимных обидах Ромул учредил суды не долгие, но незамедлительные, одни дела разбирая сам, а иные - поручая другим, и установил наказания в соответствии с тяжестью преступления. Видя, что страх наиболее способен отвратить людей от всяческих позорных поступков, он приготовил для этого много устрашающего - и возвышение в самой заметной части Форума, восседая на котором он творил суд, и грозных видом воинов, которые сопровождали его числом триста[52], и розги и секиры, которые несли двенадцать мужей[53]. Ими они секли прямо на Форуме тех, кто заслуживал бича, и у всех на виду обезглавливали тех, кто был виновен в тягчайших преступлениях. 2. Таким вот, действительно, был порядок созданного Ромулом государственного устройства[54]. Он достаточно ясен как из сказанного, так и в отношении других дел.
 XXX. О других деяниях, которые совершались Ромулом, как в войнах, так и в городе, из которых всякое способно оставить след в исторических сочинениях, передают следующее. 2. Поскольку вокруг Рима обитало немало племен, выдающихся численностью и отважных в войне, из которых ни одно не было дружественным римлянам, Ромул стремился сблизиться с ними посредством обоюдных браков, что казалось древним наиболее надежным способом в достижении дружбы. Понимая, что жители соседних городов не явятся к ним добровольно и не поселятся вместе с ними, потому что римляне не сильны богатством и не проявили себя ни в каком славном подвиге, но что они уступят лишь насилию, если никакое бесчестие не будет сопутствовать принуждению, Ромул возымел замысел, к которому склонился и дед его Нумитор, - устроить взаимные браки всеобщим похищением девушек. 3. Приняв такое решение, Ромул прежде всего дает обет богу, повелителю неизреченных замыслов, буде задуманная попытка удастся, устраивать ежегодно жертвоприношения и празднества. Затем, внеся предложение на собрание старейшин и получив одобрение предприятия, он объявил провести празднество и всенародное ристалище в честь Нептуна[55] и разослал вести в ближайшие города, призывая желающих из числа благородных принять участие в собрании и в состязаниях, поелику он намеревался устроить конные ристания и разнообразные соревнования мужей. 4. На празднество собралось множество гостей вместе с женами и детьми. После того как он справил жертвоприношения Нептуну и завершил состязания, в последний из дней, в который он намеревался окончить торжество, он отдал своим юношам приказ, как только сам подаст знак, хватать присутствующих на зрелище девушек, какая каждому из них попадется, и хранить их в ту ночь неприкосновенными, а на следующий день привести их к нему. 5. И в самом деле, когда юноши, смешавшись со скопищем людей, увидели поданный знак, они бросились похищать девушек, а среди гостей тотчас же поднялось смятение и началось бегство, потому что те заподозрили еще большее зло. На следующий день девы были приведены к Ромулу, и тот смягчил их отчаяние, уверив, что похищение совершилось не для насилия, а ради брака. Объявив обычай эллинским, старинным и наиболее известным из всех способом, которым заключаются браки с женщинами, он потребовал возлюбить данных им судьбой мужей. 6. И насчитав после этого дев в количестве шестисот восьмидесяти трех, Ромул, со своей стороны, отобрал из неженатых равное им число мужчин и обручил их согласно обычаям страны каждой девушки, основав брак на совместном пользовании огнем и водой, как это делается вплоть до наших дней.
 XXXI. Некоторые пишут, что случилось это событие в первый год правления Ромула, а Гней Геллий - что в четвертый, и это более вероятно. Ведь сомнительно, чтобы новый правитель заселяемого города предпринял такую авантюру, прежде чем установить государственный строй. Причину же похищения девушек одни усматривают в недостатке женщин, другие же - в поводе к войне. Но те, кто пишет наиболее убедительно - с чем согласен и я, - относят ее к завязыванию дружбы с близлежащими общинами, вызванной необходимостью. 2. Учрежденный тогда Ромулом праздник римляне продолжают справлять и в наше время под именем "Консуалий", причем бог почитается жертвоприношениями и сожжением первинок на водруженном близ Большого цирка подземном алтаре, который для этого освобождается от земли, а также устраивается ристание запряженных в колесницы и незапряженных коней. А бог, для которого устраивается празднество, называется у римлян Консом. Некоторые при переводе на греческий язык отожествляют его с Посейдоном-Землеколебателем и считают, что и почтен он подземным алтарем за то, что является владыкой земли. 3. Я же сам по слухам знаю также и другое мнение, что праздник проводится именно в честь Посейдона, и конские бега устраивают именно в его честь, а вот подземный алтарь установлен уже позже для некоего неизреченного божества - подателя и охранителя тайных советов. Ведь Посейдону невидимый алтарь не сооружен нигде на земле ни эллинами, ни варварами. Но трудно сказать, как действительно обстоит дело.
 XXXII. Когда весть о похищении девушек и их бракосочетаниях долетела до близлежащих городов, то в одних восприняли содеянное с гневом, а в других, поняв его причины и цели, ради которых это было сделано, восприняли все спокойно. Но все же со временем Ромулу пришлось перенести ряд войн, обычно легких, но одна, против сабинян, оказалась значительной и тяжелой. Всем им сопутствовал счастливый конец, каковой и был Ромулу наперед дан в предсказаниях, полученных прежде, чем взяться за дело, которые предвещали трудности и великие опасности, но успешное завершение. 2. Первыми из городов начали против него войну Ценина[56], Антемны и Крустумерий, выставив в качестве предлога похищение девушек и то, что они не получили правосудия, на деле же они возмущались самим основанием города и его заметным ростом в короткий срок и не считали возможным допустить возрастание угрозы, общей для всех соседей. 3. Но прежде всего они отрядили послов к народу сабинян, моля их взять на себя предводительство в войне, так как они располагают наибольшей военной силой, гораздо состоятельнее, достойны управлять соседями и не менее других оскорблены, поелику большинство похищенных были из сабинянок.
 XXXIII. Но поскольку они не получили помощи, так как их опередит послы от Ромула, которые улещали сабинян и словами, и делами, то они гневались на пустую трату времени, поскольку сабиняне постоянно медлили и откладывали на длительное время решение о войне. Поэтому латины постановили воевать против римлян самим, полагая, что у них своих сил достаточно, если три города встанут как один, чтобы уничтожить один единственный небольшой полис. Таково было решение, но они не успели все вместе собраться в одном лагере, так как ценинцы, которые более всего ратовали за войну, смелее выступили тотчас же. 2. Когда ценинцы начали поход и стали разорять приграничные земли, Ромул вывел свое войско, внезапно напал на них, еще не укрепленных, и овладел только что сооруженным лагерем. Преследуя по пятам бежавших в город, жители которого предчувствовали беду, нависшую над ними, и найдя стены без охраны, а ворота нараспашку, Ромул сходу берет город, затем, встретив царя ценинцев с сильным отрядом, он собственными руками убивает его в сражении и снимает с него доспехи.
 XXXIV. Когда таким образом город ценинцев был захвачен. Ромул приказал пленным сдать оружие и, взяв в заложники детей, сколько считал достаточным, обратился против антемнатов. Одолев и их войско, как и в первом случае, напав неожиданно, когда они рассеялись в поисках фуража, он устроил пленных таким же образом, что и первых, отвел свое войско домой, везя доспехи павших в битве и отборную часть добычи для богов. И он совершил множество жертвоприношений вместе с воинами. 2. Сам Ромул шествовал в конце торжественной процессии, облаченный в пурпурные одежды, увенчав волосы лавром и, дабы соблюсти царское достоинство, выехав на квадриге[57]. Остальное же войско из пеших и конных следовало за ним в боевых порядках по своим отрядам, воспевая богов в отеческих гимнах и восхваляя предводителя в импровизированных стихах. Горожане вместе с женами и детьми встречали их, сгрудившись по обе стороны дороги, поздравляя их с победой и выказывая всяческое благорасположение. Когда же войско вступило в город, оно нашло чаши с вином, смешанным с водой, столы, ломившиеся от изобилия яств, которые были выставлены у самых именитых домов, чтобы предоставить их желающим. 3. Так победную процессию с несением трофеев и последующим жертвоприношением, которую римляне называют триумфом, впервые учредил Ромул, и была она примерно такой. В наши же дни триумф стал чрезмерно пышным и хвастливым, скорее связанным с демонстрацией богатства, нежели доблести, и во всем отошел от древней простоты. 4. После описанной процессии и жертвоприношения Ромул основал храм на вершине Капитолийского холма, посвященный Юпитеру, которого римляне зовут Феретрием[58]. Он невелик (ведь еще сохранились древние следы от него с самой длинной стороной менее пятнадцати шагов), и в нем Ромул освятил доспехи ценинского царя, которого убил собственными руками. Если кто-нибудь пожелает назвать Юпитера Феретрия, которому Ромул посвятил доспехи, Трофеедержцем или Доспехоносцем, как считают некоторые, потому что он превосходит всех и объемлет всю природу и движение сущего, либо Превосходящим, тот не погрешит против истины.
 XXXV. А когда царь воздал богам умилостивительные жертвы и первинки плодов, то, прежде чем перейти к другим делам, он собрал заседание сената по вопросу о том, как следует поступить с покоренными городами. И сам высказал мнение, которое считал наиболее верным. 2. Когда же всем присутствующим в сенате пришлись по душе и надежность предложений правителя, и их ясность, и то, что все они послужат на всякую пользу полиса не только в данный момент, но и на все будущее время, то они одобрили слова царя. Ромул же приказал собраться вместе всем женщинам, сколько их было из родов антемнатов и ценинцев, похищенным с остальными. А когда они собрались, рыдая, бросаясь ему в ноги и оплакивая судьбу своих отечеств, он, повелев сдержать сетования и замолчать, сказал: 3. "Отцам вашим, братьям и всем вашим городам следует вытерпеть все тяготы, потому что они сами возбудили войну против дружбы, вовсе ненужную и несправедливую. Мы же решили по многим причинам поступить с ними благоразумно, памятуя о возмездии богов, направленном против всех возгордившихся, и опасаясь людской зависти, кроме того, мы считаем, что сострадать людям является немалым вкладом в исправление общественных бед и что нам самим когда-нибудь придется выбирать одно из двух, и мы думаем, что и вам, не жалующимся до сих пор на ваших мужей, почет и благодарность будут немалыми. 4. Мы оставляем, однако, прегрешение их безнаказанным и не отбираем ни свободы, ни имущества и ничего другого из благ, которыми пользуются их граждане. И мы позволяем тем, кто сильно желает, остаться в своих городах, а тем, кто стремится изменить место жительства, - сделать выбор без опасения и без раскаяния. А чтобы они не совершили еще какой-нибудь ошибки и не выдумали чего-нибудь, что приведет к тому, что города разрушат дружбу с нами, мы посчитали, что лучшей мерой и весьма полезной для достижения доброй славы и безопасности для всех станет, если мы превратим те города в колонии и отправим в них отсюда достаточное число поселенцев для совместного проживания с местными горожанами. Так вот, ступайте, имея добрые мысли, и вдвойне по сравнению с прежним возлюбите и оцените мужей, которым родители и братья ваши обязаны спасением, а отчие города - свободой". 5. Как только женщины это услышали, они пришли в восторг и, пролив много слез от радости, покинули Форум. Ромул же отправил по триста человек в каждую колонию, и города уступили им треть своих земель для раздела ее на участки по жребию. 6. Ценинцы же и антемнаты, кто желал перевести свое жилище в Рим, переселились вместе с женами и детьми, и им позволили оставить свои наделы и взять с собой имущество, сколько его нажили. И царь тотчас же записал их в количестве не менее трех тысяч человек в трибы и курии, так что у римлян тогда впервые оказалось по спискам военнообязанных всего шесть тысяч пеших воинов. 7. Так Ценина и Антемны, города небезвестные, с эллинскими корнями (ведь аборигины, будучи частью прибывших из Аркадии энотров, владели ими, отобрав у сиканов, как уже мною сказано ранее), после этой войны стали колониями римлян.
 XXXVI. Завершив эти дела, Ромул двинул войско на крустумерийцев, подготовленных лучше, чем предыдущие. Разбив их в битвах в открытом поле и у городских стен, поскольку они выказали себя в сражении доблестными мужами, он счел нужным не причинять никакого зла, но сделать их город колонией римлян, подобно тем, первым городам. 2. Крустумерий был выселками альбанцев[59] и основан за много лет до Рима. Когда же по многим городам разнеслась молва о благородстве военного вождя и о его добром отношении к противнику, к нему стали присоединяться многие влиятельные люди, которые вели за собой значительные отборные военные силы, переселявшиеся в Рим целыми семьями. По одному из их предводителей, пришедшему из Тиррении, чье имя было Целий, один из холмов, на котором он обосновался, и поныне называется Целием. Целые города вручали себя Ромулу, начиная с Медуллии, и становились колониями римлян. 3. Сабиняне же, наблюдая происходящее, очень огорчались и обвиняли друг друга в том, что не воспрепятствовали мощи римлян с самого начала, а теперь им придется вступить в схватку со значительно возросшей силой, исправить прежнее недомыслие посылкой крупных воинских сил. Вскоре сабиняне собрали всеобщую сходку в самом большом и имевшем наибольший авторитет у этого народа городе под названием Куры и вынесли постановление в пользу войны, назначив предводителем войска царя куретов Тита, которого прозывали Тацием. Проведя совещание об этом и вернувшись по своим городам, они начали готовиться к войне, чтобы в следующем году с сильными отрядами напасть на Рим.
 XXXVII. Тем временем Ромул в свою очередь самым тщательным образом готовился к тому, чтобы отразить храбрых и сильных в военном деле мужей; и чтобы стена Палатина была понадежнее, он принялся возводить более высокие укрепления над ней, а прилежащие к нему холмы - Авентин и так называемый ныне Капитолий начал окружать рвами и крепкими частоколами. В этих укреплениях он велел земледельцам располагаться на ночь с небольшими стадами под надежной охраной и равным образом любое другое место, которое хотел бы сделать безопасным, он окружал рвом и частоколом и ставил стражу. 2. На помощь Ромулу прибыл из города Солония[60] деятельный и прославленный в военном деле муж по имени Лукумон, недавно ставший ему другом, ведя значительный отряд тирренов, а также явились от альбанцев посланцы деда - многочисленное войско и оружейных дел мастера, - он также доставил и хлеб, и оружие, и все нужное вдоволь. 3. Когда же для битвы с обеих сторон все было готово, сабиняне, намеревавшиеся с началом весны вывести военные силы, решили сначала отправить посольство к римлянам с требованием вернуть женщин и дать городам удовлетворение за их похищение, чтобы наглядно показать, что они решились на войну вынужденно, поскольку не добились справедливости; и для этого они отправили вестников. 4. Ромул, однако, считал, поскольку женщины ведут жизнь с мужьями не против воли, следует оставить их с супругами, а если сабинянам чего другого требуется, надо принять это от римлян, как от друзей, а не начинать войну. Сабиняне же, не внимая никаким его доводам, вывели войско в составе двадцати пяти тысяч пехотинцев и чуть менее тысячи всадников. 5. Войско же римлян было немногим меньше сабинского, численностью в двадцать тысяч пехоты и восемьсот всадников. И расположилось оно у города, разделенное на две части: одна часть заняла холм Эсквилин, где находился сам Ромул, а другая - Квиринал, еще не носивший тогда такого названия, где командующим был Лукумон-тирренец.
 XXXVIII. Узнав об их приготовлениях, Таций, царь сабинян, подняв с наступлением ночи войско, повел его через сельскую местность, не чиня никакого вреда тем, кто был на полях, и до восхода солнца разбил лагерь на равнине между Квириналом и Капитолием. Видя же, что все надежно охраняется неприятелем и что для него не оставлено ни одной крепкой позиции, он, не рискуя попасть в затруднительное положение, решил выждать. 2. Ему, ничего не придумавшему, выпала нежданная удача, так как по счастливому для него случаю было предано сильнейшее из укреплений. Дело в том, что сабинян, пробравшихся вдоль подножья Капитолия для осмотра местности, не найдется ли какая-нибудь часть холма для захвата ее хитростью или силой, углядела с высоты некая дева по имени Тарпейя, дочь знатного мужа, которому была поручена охрана этого места. 3. По сообщениям Фабия[61] и Цинция[62], ее охватила страсть к кольцам и браслетам, которые они носили на левых руках и пальцах. Ведь сабиняне украшались тогда золотом, будучи не менее преданы роскоши, чем тиррены. А, как рассказывает цензор Луций Пизон[63], ее желание, напротив, было благородным - лишив их щитов, выдать своим гражданам врагов. 4. Какое из этих утверждений вернее, можно продемонстрировать на основе последовавших событий. Так вот, послав одну из служанок за калитку, которая была отперта, о чем никто не знал, она попросила, чтобы царь сабинов пришел к ней для переговоров один, так как она собирается условиться с ним о насущном и важном деле. Получив такое известие и рассчитывая на предательство, Таций пришел в назначенное место, девушка, подойдя туда, заявила, что ее отец отлучился ночью из укрепления по какому-то делу, а ключи от ворот хранятся у нее и она передаст им ночью крепость, потребовав в качестве платы за предательство то, что все сабиняне носят на левой руке. 5. А когда Таций согласился, она взяла с него клятву верности и сама дала клятву в том, что не обманет, после чего, определив место, куда должны прийти сабиняне в наиболее укрепленной части и точный час ночи, когда стража наименее бдительна, возвращается втайне от тех, кто находился в крепости.
 XXXIX. Итак, до этого момента все римские писатели пишут одинаково, но о последующих событиях рассказывают по-разному. Ибо Пизон-цензорий, коего я упоминал раньше, утверждал, что ночью Тарпейей к Ромулу был послан вестник, чтобы сообщить ему о заключенных ею соглашениях с сабинянами, что она, дескать, хочет выманить у них щиты, воспользовавшись двусмысленностью ее предложения. И она попросила Ромула отправить ночью отряд для усиления крепости, дабы легко захватить лишенных щитов неприятелей со своим предводителем. Но вестник, перебежав к сабинскому вождю, выдал замысел Тарпейи. Приверженцы же Фабия и Цинния говорят, что ничего подобного не было, но утверждают, что девушка соблюла предательский договор. А о том, что было потом, все снова сообщают гласно. 2. По их словам, когда царь сабинян появился с сильнейшей частью войска, Тарпейя, верная обещаниям, открыла неприятелям условленные ворота, подняла на ноги стражу в крепости и понуждала спешно спасать самих себя через другие, неизвестные врагам выходы, поскольку сабиняне уже овладели укреплением. 3. И когда они разбежались, сабиняне, найдя ворота незапертыми, завладели лишенным стражи укреплением. Тарпейя же, поскольку она исполнила все, что от нее требовалось по соглашению, стала настаивать на получении платы за предательство в соответствии с клятвами.
 XL. Затем опять-таки Лизой передает, что, когда сабиняне были готовы отдать девушке золото, которое они носили на левой руке, Тарпейя запросила у них не украшения, а щиты. А Тацием овладели подозрение в обмане и расчет, как действовать, не нарушив соглашений. И вот, он решил дать юной девушке оружие, как она и просила, но сделать так, чтобы, получив его, она никак им не смогла бы воспользоваться. И тотчас Таций, напрягшись, что было сил, метнул щит в девушку и приказал сделать так остальным. Таким образом Тарпейя, подвергаясь со всех сторон ударам, от их множества и силы свалилась с ног и под грудой щитов погибла. 2. А те, кто следует за Фабием, изображают сабинян виновниками нарушения соглашения. Ведь когда золото, что требовала Тарпейя, в соответствии с договоренностью они по необходимости отдали, то в негодовании от величины мзды бросили в нее щиты, будто это то, что они клятвенно обещали дать ей. Но представляется, что в рассказе Пизона изображена более верная картина. 3. Ведь Тарпейю сочли достойной погребения там, где она погибла, на самом священном холме города, и римляне ежегодно совершают в ее честь возлияния - я повторяю сказанное Пизоном, - и ничего из этого ей не полагалось бы, если б она умерла, предав родину врагам, ни со стороны преданных ею, ни со стороны убивших ее, и со временем останки ее были бы выкопаны и выброшены вон от ужаса и отвращения в назидание тем, кто посмел бы совершить нечто подобное. Но позволим любому судить об этом, как ему угодно.
 XLI. Так как Таций с сабинянами овладели сильным укреплением и захватили без труда большую часть римского добра, то повели войну уже в безопасности. И вот, большая часть войск оказалась в силу множества причин в лагерях неподалеку друг от друга, поэтому происходили стычки и схватки войск, не приносящие каждому ни больших военных успехов, ни неудач, но дважды вступали и в крупные сражения в боевых порядках целыми войсками друг против друга, и огромное кровопролитие имело место с обеих сторон. 2. Так по прошествии времени обе стороны пришли к одной и той же мысли - окончить борьбу решительной битвой. Сойдясь на пространстве между двумя лагерями, вожди, отменные в ратном деле, равно как и воины, закаленные во многих боях, явили подвиги, достойные памяти, то нападая, то отражая нападения, то снова восстанавливая равновесие сил после отступления. 3. А те, кто стоял на валах, наблюдали за равносильной борьбой, часто перекидывавшей успех то на одну, то на другую сторону. Если кто-то из своих побеждал, то, подбадривая призывами и пением пеанов[64], они придавали ему воодушевления, а если кого-то теснили и гнали, вслед ему неслись мольбы и вопли, чтобы вконец не потерял мужество. По этой причине обе стороны были вынуждены через силу переносить опасности битвы. Проведя весь день таким образом в битве без чьего-либо перевеса, когда уже наступили сумерки, обе стороны с облегчением возвратились каждая в свой лагерь.
 XLII. В следующие же дни они совершали погребение умерших и оказывали помощь раненым, а также, восстановив военные силы, когда им показалось возможным завязать новую битву, они, сошедшись в том самом месте, что и в первый раз, сражались до ночи. 2. В этой битве, когда на обоих флангах побеждали римляне - правым командовал сам Ромул, левым - тиррен Лукумон, а в центре дело решено не было, окончательному поражению сабинян помешал и остановил тех, кто противостоял побеждающим римлянам, один муж по имени Меттий Курций, человек огромной телесной силы и крепкой руки, особенно же почитаемый за то, что не смущался никаким страхом или опасностью. 3. Он был назначен командовать центром фаланги сражающихся и начал одолевать тех, кто стоял напротив. Пожелав же восстановить строй уже измученных и оттесненных на флангах сабинян, Меттий Курций, приказав своим держаться, пустился преследовать неприятеля, кто уже побежал, и гнал их до ворот города. Поэтому Ромул был вынужден, оставив мысль о неясной еще победе, повернуть людей назад и даже бросить их против побеждающей части противника. 4. Так терпевшие урон отряды сабинян вновь оказались в равном с врагом положении, когда войско, бывшее с Ромулом, отступило, а вся опасность сосредоточилась на Курций и его окружении. И вот, какое-то время сабиняне, отразив натиск римлян, блистательно сражались с ними. Затем, поскольку многие римляне превосходящими силами устремились прямо на них, сабиняне дрогнули, повернули и стали искать спасения за лагерным частоколом, так как Курций прикрыл их отступление и предоставил им возможность не бежать в беспорядке, но отходить безопасно шагом. 5. Ведь он стоял прочно, сражаясь, и поджидал приближающегося Ромула, а когда вожди схватились друг с другом, разразился ожесточенный и славный поединок. Израненный и потерявший много крови Курций стал понемногу отступать, и сзади его ожидало глубокое озеро, обойти которое было трудно, так как со всех сторон его теснили враги, а перейти - невозможно из-за массы ила на заболоченных берегах и глубокой воды, которая, застаивалась в середине его. 6. Приблизившись к озеру, Курций бросился в полном вооружении в воду, а Ромул, поскольку был уверен, что этот человек неминуемо погибнет в озере - и вместе с тем невозможно было преследовать его по болоту и глубокому омуту, - обратился против других сабинян. Курций же с огромным трудом все же выбрался из омута, даже сохранив оружие, и удалился в лагерь. Место же это, теперь уже засыпанное, зовется в память об этом происшествии Курциевым озером и находится посреди римского Форума.
 XLIII. А Ромул, преследуя остальных, оказался близ Капитолия в большой надежде захватить укрепление; однако, получив много ран, он был оглушен внезапно страшным ударом камня в висок, его полумертвого подняли окружающие и отнесли за городскую стену. 2. На римлян же, которые уже не видели предводителя, нападает страх, и правый фланг их обращается в бегство. Но выстроенные на левом фланге войска вместе с Лукумоном до норы удерживают позиции, воодушевляемые своим военачальником, блистательным мастером в военных делах, который свершил многочисленные подвиги за время этой войны. Когда же и он пал без сил, пронзенный копьем меж ребер, его соратники не выдержали, после чего началось всеобщее бегство, а сабиняне, осмелев, преследовали их до самого города. 3. Но когда беглецы уже достигли ворот, их начали оттеснять свежие силы молодежи, вышедшие против них, которым царь поручил охранять стены. Да и сам Ромул, уже почувствовав облегчение после ранения, выступил как можно скорее на помощь, и тут удача повернулась и привела к значительным переменам в другую сторону. 4. Ведь как только бежавшие римляне увидали, что их предводитель неожиданно появился, они оправились от прежнего страха, восстановили боевой строй и, ничуть не медля, вступили врукопашную с неприятелем. И пока сабиняне теснили их и полагали, что нет никакой возможности, кроме того, чтобы захватить город силой, увидев неожиданную и необычную перемену, задумались о собственном спасении. Но в условиях преследования их отступление к лагерю по косогорам и лощинам было нелегким, и бегство сопровождалось страшным кровопролитием. 5. Итак, сражаясь таким образом в течение целого дня с переменным успехом, обе стороны, столкнувшись с неожиданным поворотом судьбы, на заходе солнца разошлись.
 XLIV. В последующие дни сабиняне держали совет, не распустить ли по домам войска, нанеся, сколько возможно, ущерба сельским угодьям неприятеля, или призвать из дому другое войско и упорно держаться, пока оно не положит счастливый конец войне. 2. Им казалось дурным отступить с позором, не принеся никакой пользы, и оставаться на месте в надежде, что никто на них не нападет. Сабиняне полагали, что им не более, чем римлянам, подобает говорить с врагами о примирении, которое они считали единственно достойным средством для прекращения войны. 3. Римляне же ничуть не менее, но даже более сабинян, очутились в затруднении, не зная, как воспользоваться обстоятельствами. Ибо они не считали достойным ни отдать женщин, ни удерживать их. Они были уверены, что в первом случае их постигнет добровольное поражение и неизбежность претерпеть все, чего бы им ни приказали сабиняне, а во втором случае они предвидели много несчастий, так как страна будет опустошена, а цвет молодежи погублен. А заведи они разговор с сабинянами о дружбе, то, по их разумению, ничего умеренного не вышло бы по многим причинам, особенно же потому, что из-за гордыни возникнет не умеренность в отношении противника, проявившего уважение, но суровость.
 XLV. А пока обе стороны проводили время в подобных рассуждениях и не осмеливались ни начать битву, ни вести переговоры о мире, римские женщины, сколько их было сабинского рода, из-за которых и разразилась война, собрались отдельно от мужей в одно местечко и, посоветовавшись между собой, сошлись на том, чтобы самим начать переговоры и с теми и с другими о замирении. 2. Ту из них, кто внесла такое предложение, звали Герсилией, и принадлежала она к знатному сабинскому роду. Одни говорят, что она была похищена как девица вместе с другими девушками, будучи уже замужней, а другие, кто пишет наиболее убедительно, рассказывают, что она вместе с дочерью осталась в Риме добровольно, поскольку была похищена и ее единственная дочь. 3. Когда женщины пришли к такому решению, они заявились в сенат и, получив слово, обратились к сенаторам с обильными мольбами, прося разрешения выйти к сородичам, уверяя, что они полны добрых надежд на объединение всех в один народ и на достижение дружбы. Когда присутствовавшие вместе с царем услыхали об этом, они сильно обрадовались и посчитали, что это - единственный выход в сложившихся тяжелых обстоятельствах. 4. Вслед за тем появляется следующее решение сената: всем женщинам сабинского рода, имеющим детей, дать возможность, оставив детей у своих мужей, принять участие в посольстве к соплеменникам, а всем матерям с большим количеством детей, привести из них, сколько хотят, чтобы таким образом действовать в пользу объединения народов в дружбе. 5. После этого женщины вышли в скорбных одеждах, а некоторые из них, неся грудных детей. Как только они подошли к сабинскому лагерю, стеная и припадая к коленям встречающих, а также подняв громкий плач на виду у всех, никто не смог сдержать слез. 6. Когда же ради них был собран совет из знатнейших людей и царь повелел поведать, для чего они пришли, Герсилия, которая предложила план и была предводительницей посольства, изложила продолжительную и прочувственную мольбу, прося даровать мир им, молящим за мужей, и пояснила, что война возникла из-за женщин, и что перемирие должно быть заключено на справедливых основах, когда сами вожди соберутся и договорятся друг с другом, предусматривая общую пользу.
 XLVI. После таких слов все женщины вместе с детьми пали к стопам царя и оставались распростертыми, покуда присутствующие не подняли их с земли, обещая сделать все надлежащее и возможное. Отослав их из сената и посоветовавшись между собой, сабиняне решили заключить договор. Сначала перемирие воцарилось между народами, а затем, когда встретились цари, был заключен договор о дружбе. 2. Между мужами было достигнуто соглашение такого рода, подкрепленное клятвами: быть царями над римлянами Ромулу и Тацию, облеченными равными полномочиями и пользующимися равными почестями, а городу - называться по его основателю, сохранив наименование "Рим", каждого из граждан[65] в нем по отдельности, как и прежде, называть римлянином, всем же сообща иметь одно определение и по родине Тация именоваться квиритами[66]. A желающим из числа сабинян предоставить гражданство в Риме с совместными святынями и будучи распределенными по куриям и трибам. 3. После того как они поклялись в этом и по обету воздвигли алтари как раз посередине так называемой Священной дороги[67], они объединились друг с другом. И все вожди, собрав отряды, возвратились по домам. Но царь Таций вместе с тремя мужами из самых прославленных родов остались в Риме и обрели почести, которыми пользовались роды, пошедшие от них. Это были Волузий Валерий, Талл, по прозвищу Туранний, и, наконец, Меттий Курций, который переплыл в доспехах озеро. С ними остались также их дружинники, сородичи и клиенты, числом не меньше местных жителей.
 XLVII. Когда же дела пошли на лад, то, поскольку община получила значительную прибавку к числу народа, цари постановили удвоить число патрициев по сравнению с прежним, приписав к самым знатным семьям равное им количество из поселившихся позже, которых они назвали "младшими патрициями"[68]. И сто из этих мужей, которых выбрали курии, они приписали к прежним сенаторам. 2. Так вот, почти все, писавшие о римской истории, сходятся на этом, но некоторые же отличаются в определении количества приписанных сенаторов. Ибо они сообщают, что тех, кто вошел в сенат, было не сто, а пятьдесят. 3. Касательно почестей, которые цари воздали женщинам за то, что они привели враждовавших к дружбе, не все римские писатели единодушны. Так, некоторые из них пишут, что вожди даровали женщинам множество всяческих значительных привилегий, в том числе назвали именами женщин курии, которых было тридцать, как я сказал, ибо столько же входило в женское посольство. 4. Но Теренций Варрон не соглашается в данной части, добавляя, что еще раньше Ромул дал куриям наименования, когда впервые разделил народ, частью по тем людям, кто был там вождем, а частью - по пагам[69]; он утверждает, что женщин, участвовавших в посольстве, было не тридцать, а пятьсот двадцать семь, и думает, что при таком количестве женщин предводителям не подобает оказывать почести только немногим из них. Мне кажется, что никто из способных к тому больше не изрек и не запечатлел по сему поводу ни слова.
 XLVIII. Относительно города куритов[70], из коего прибыли Таций со спутниками, - ведь повествование требует поведать и о них, кем именно они были и откуда, мы узнали следующее. В реатинском краю в те времена, когда ими владели аборигины, некая местная девушка из наиболее знатного рода отправилась к святилищу Эниалия с намерением предаться танцам. 2. Этого Эниалия сабиняне и прознавшие от них римляне величают Квирином, не имея возможности точно определить, то ли это Марс, то ли другой какой-нибудь бог, обладающий теми же почестями, что и Марс. Ведь одни думают, что оба эти имени даны одному и тому же богу, предводителю ратных дел, другие же полагают, что имена соответствуют двум разным воинственным божествам. 3. Как бы то ни было, девушка во время танца на священном участке внезапно впадает в экстаз и, прервав танец, бросается внутрь святилища бога. Затем, забеременев, как полагали люди, от бога, она рождает сына Мадия по имени, Фабидия по прозвищу, который, возмужав, приобретает облик не человеческий, но богоподобный и становится блистательнее всех в военных делах. Его-то и обуяло стремление самому основать город. 4. Итак, собрав солидный отряд из окрестных жителей, он основывает в очень короткий срок так называемые Куры. Название городу, как рассказывают некоторые, он дал в честь божества[71], от коего сам он производил себя, а, как пишут другие, - по копью; ведь сабиняне называют копье - "курис"[72]. Так уверяет Теренций Варрон.
 XLIX. Историк же Зенодот Трезенский рассказывает, что омбрики[73], туземное племя, населяли сначала окрестности так называемой Реатины. После изгнания оттуда пеласгами, они прибыли в ту землю, где обитают нынче и, переменив заодно с местом расселения имя, стали взамен омбриков прозываться сабинянами. 2. Порций Катон передает, что имя народу сабинян было дано по Сабу, сыну Санка, местного божества, а некоторые этого Санка называют Юпитером Фидием. И Катон рассказывает, что первым их поселением была некая деревня, именуемая Теструной, расположенная близ города Амитерна. Из этого селения сабиняне двинулись на Реатину, населенную тогда аборигинами и пеласгами, и войною одолели и завладели их самым знатным городом Котилией. 3. Выведя из Реатины колонии, они основали много других городов, в которых жили без крепостных стен, в том числе так называемые Куры. По словам Катона, они захватили землю, которая лежала в стороне от Адриатического моря примерно на двести восемьдесят стадиев, а от Тирренского - на двести сорок; и простиралась она чуть менее тысячи стадиев. 4. Но в местных исторических преданиях смеется и другой рассказ о сабинянах, а именно, что лакедемоняне подселились к ним, в то время когда Ликург, воспитывая племянника Эвнома, дал Спарте законы. В самом деле, некоторые спартанцы были удручены жесткостью ликургова законодательства и, отделившись от прочих, вообще покинули город. Затем они, долгое время носимые по морским просторам, взмолились богам (ведь ими овладело желание достичь какой бы то ни было земли), чтобы выпало им в первой попавшейся земле осесть. 5. А оказавшись в той части Италии, которая находится около так называемой Пометинской равнины, куда они сначала пристали, спартанцы назвали его Форонией в память блуждания[74] по морю и соорудили там святилище Форонии, которой воздали мольбы. Ее и теперь, изменив в слове одну букву, называют Феронией. Некоторые же из них, выселившись оттуда, стали жить среди сабинян, и благодаря этому многие из сабинских узаконений являются лаконскими, особенно же воинственность, неприхотливость и строгость во всех жизненных делах. Однако сказанного о племени сабинян достаточно.
 L. Ромул и Таций тотчас же расширили город, присоединив к нему еще два холма, называемых Квириналом и Целием. И отделив поселения один от другого, каждый из них имел собственное селение. Ромул обладал Палатином и горой Целием - а она примыкает к Палатину, Таций же - Капитолием, которым он овладел изначально, а также Квиринальским холмом. 2. Вырубив лес, произраставшие на раскинувшейся под Капитолием равнине и засыпав большую часть озера, которое пополнялось спадающими с гор источниками, поскольку находилось в низине, цари превратили его в Форум, которым и сейчас еще римляне продолжают пользоваться. Там они проводили сходки, занимаясь общественными делами в храме Вулкана[75], который стоял несколько выше Форума. 3. И они воздвигли храмы и освятили алтари, у которых они возносили молитвы богам во время битв: Ромул - Юпитеру-Остановителю у Мугониевых ворот, которые ведут к Палатину от Священной дороги, потому что бог, услышав его мольбы, сделал так, что остановил его обратившееся в бегство войско и вдохнул в него отвагу; Таций же - Гелиосу[76] и Селене[77], Сатурну[78] и Рее[79]), а сверх того - Весте[80], Вулкану, Диане[81] и Эниалию, а также другим богам, имена которых трудно произнести по-эллински. И во всех куриях он учредил Юноне[82], называемой Куритой, трапезы, которые существуют и до нашего времени. 4. И они совместно царствовали в течение пяти лет, не отличаясь друг от друга состоянием, и в это время решились на общий поход против войска камерийцев[83]. Дело в том, что камерийцы, выслав отряды для грабежа и нанеся большой вред их сельской округе, не соглашались на установление справедливости, хотя римляне часто призывали к этому. Цари победили их в открытом поле (так как они столкнулись в одном месте). И после этого, взяв приступом их оборонительные укрепления, они в наказание разоружили камерийцев и отобрали треть земли, которую поделили между своими людьми. 5. Так как камерийцы продолжали вредить римским поселенцам, цари, выступив против них и обратив обидчиков в бегство, все их владения поделили между своими гражданами, но тем из камеринцев, кто того хотел, позволили жить в Риме. Оказалось же таких около четырех тысяч, которых цари распределили по куриям, город же камерийцев они превратили в колонию римлян. А Камерия была альбанским поселением, выведенным многими годами ранее основания Рима, в древности же она была повсеместно известным поселением аборигинов.
 LI. На шестой год власть в государстве после смерти Тация, происшедшей из-за козней, вновь переходит к одному Ромулу. Устроили же эти козни против Тация предводители из числа лавинийцев[84], объединившиеся между собой по такой причине: некоторые из друзей Тация вывели разбойный отряд в страну лавинийцев, награбили большое количество добра и отогнали стада с пастбищ, а из поспевших на помощь одних убили, а других ранили. 2. Когда же от оскорбленных лавинийцев явилось посольство и потребовало удовлетворения, Ромул решил выдать тем, кто пострадал, совершивших злодеяние, Таций же, защищая интересы сотоварищей, не согласился, чтобы кто-либо из людей, к тому же сограждан, был уведен врагами. Поэтому он заявил тем, кто утверждал, будто они претерпели несправедливость, прибыть в Рим для судебного разбирательства. 3. Так вот, послы, не найдя справедливости, в негодовании удалились, а некоторые из сабинян последовали за ними в раздражении и, когда те раскинули палатки у дороги - поскольку их застал в пути вечер, - напали на спящих и отобрали у них пожитки, а всех, кого застали в постели, закололи; те же, кто сразу ощутил, что против них готовится тайное злодеяние, и сумел спастись бегством, (возвратились в свой город. После этого из Лавиния и других крупных городов прибыли послы и стали обвинять сабинян в беззаконии, а также угрожали объявить войну, если не получат правосудия.
 LII. Ромулу случившееся с послами показалось ужасным злодеянием, как это и было на самом деле, и требующим скорейшего очищения, так как был нарушен священный закон. И он, как только увидел, что Таций пренебрегает обвинениями, без промедления сам схватил виновников в тяжком преступлении и передал их в оковах послам, чтобы те забрали их с собой. 2. Тацием же овладели гнев из-за оскорбления, перенесенного со стороны соправителя, который так возгордился в связи с передачей мужей, а также жалость по отношению к выданным (был среди них и некий его сородич, причастный к вине). И Таций, тотчас собрав воинов, поспешил на помощь своим, захватил в пути послов и отобрал уводимых. 3. Немного времени спустя, как говорят некоторые, он прибыл вместе с Ромулом в Лавиний для жертвоприношения отеческим богам за процветание города, которое полагалось совершать царям; но против Тация восстали друзья и сородичи убиенных послов и убили его на алтаре ударами кухонных ножей и огромных рогатин. 4. А как пишут последователи Лициния[85], Таций оказался не вместе с Ромулом и не ради жертвоприношений, но прибыл один, стремясь убедить претерпевших несправедливость оставить свой гнев на содеявших ее, но народ вознегодовал на то, что обидчики не были переданы им, как рассудил Ромул и постановил сенат римлян, и, когда близкие погибших двинулись толпой на Тация, он, не имея уже возможности избежать скорого наказания, был забит камнями до смерти. 5. Таков был конец Тация, который провоевал три года против Ромула и правил вместе с ним пять лет. Тело его было доставлено в Рим и предано почетному погребению; и над его могилой город ежегодно воздает ему заупокойное возлияние на общественный счет.
 LIII. Вторично оказавшись единоличным властителем, Ромул производит очищение от скверны и объявляет, что совершившие позорное деяние в отношении послов лишаются воды и огня, так как они после смерти Тация бежали из города. После этого он предал суду лавинийцев, восставших против Тация и выданных своим городом, и когда, казалось, они оправдывались более справедливо, что лишь воздали насилием на насилие, он освободил их от наказания. 2. Покончив с этим, Ромул пошел войной на город фиденян, лежавший в сорока стадиях от Рима, в то время крупный и многолюдный. Ведь однажды, когда в Рим привезли на судах съестные припасы, которые послали крустумерийцы страдавшим от голода римлянам, фиденяне, напав целой толпой на суда, разграбит их и убили некоторых из бросившихся на помощь людей, а будучи обвиненными, отказывались дать удовлетворение. 3. Негодуя против них, Ромул вторгся на их территорию с большим войском и, овладев богатой добычей, собрался с войском возвращаться, но, когда подошли фиденяне, он вступил с ними в битву. После того как произошло жестокое сражение и многие с обеих сторон пали, побежденные фиденяне обратились в бегство. Ромул, преследуя их по пятам, ворвался за беглецами внутрь городских стен. 4. Когда же город был взят с ходу, он, наказав немногих из них и оставив в городе стражу из трехсот человек, а также отрезав у них часть земли, разделил ее между своими людьми и обратил город в колонию римлян. А был этот город основан альбанцами в то же самое время, что и поселения Номент и Крустумерий, тогда выводили колонии три брата, старший из которых основал Фидены.
 LIV. После этой войны Ромул повел войско против камерийцев, напавших на римских колонистов в ту пору, когда римский город страдал от чумы; именно поэтому камерийцы, сильно возбужденные этим, полагая, что римское племя сгинет от этого бедствия, одних колонистов убили, а остальных изгнали. 2. Мстя за них камерийцам, Ромул после вторичного взятия города зачинщиков мятежа казнил, а воинам своим позволил разграбить город. Отрезав половину их угодий сверх данных колонистам ранее и оставив достаточный гарнизон, чтобы ничто уже не тревожило обитателей колонии, он отвел свое войско. В итоге этой кампании он вторично справил триумф и посвятил на средства из добычи медную квадригу Вулкану, а рядом с ней поставил свою собственную статую с описанием греческими буквами своих деяний. 3. Третья же война у него случилась с городом тирренского племени, находившегося тогда в полном расцвете сил. Имя этому городу было Вейи. Он отстоит от Рима на расстояние около ста стадиев и расположен на высокой крутой горе, а по размерам сравнится с Афинами. Вейяне избрали в качестве предлога для войны захват Фиден, и отряженные послы потребовали от римлян вывести гарнизон из этого города, а землю, которой римляне завладели, отобрав у фиденян, возвратить прежним владельцам. Но поскольку римляне не подчинились, вейяне с большим войском разбили близ Фиден лагерь, заметный даже издали. 4. А Ромул, предвидя их выступление, отправляется с отборными воинскими силами и останавливается в полной боевой готовности у города фиденян. Когда же все было готово к схватке, противники выдвинулись на равнину, вступили в битву и с неистовым пылом сражались долгое время, пока наступившая ночь не развела их, оказавшихся равными в бою. Вот таким образом сразились они в этой битве.
 LV. Когда же вскоре состоялась новая битва, римляне одержали победу благодаря мудрости вождя, который занял ночью некую гору, отстоящую недалеко от лагеря неприятеля, и разместил на ней в засаде лучшие силы из всадников и пеших воинов, позднее подоспевшие из Рима. 2. И вот, обе стороны сошлись на равнине и сражались таким же образом; когда Ромул подал сигнал тем, кто сидел на горе в засаде. Воины с боевым кличем обрушились с тыла на вейян и, напав на измученных людей, сами будучи бодрыми, без особого труда обратили их в бегство. Немногие из вейян погибли в битве, а большинство утонули, бросившись в реку Тибр (ведь она протекает мимо Фиден) с целью переплыть поток. Израненные и смертельно усталые, они оказались не в силах одолеть реку; а иные погибли в водоворотах от неумения плавать, не предвидя такого поворота событий, придя от страха в смятение духа. 3. Если бы теперь вейяне осознали, что они с самого начала замышляли дурное и сохранили бы спокойствие, то никакого еще большего несчастья не испытали бы. Но понадеявшись отомстить за прежние поражения и рассуждая, что с легкостью победят в войне, если основательно подготовятся, сильным войском, набранным в своем городе, и вместе с явившимся по дружбе от единоплеменников, вейяне напали на римлян. 4. И вновь вспыхивает жестокая битва близ Фиден, в которой победу одержали римляне, много вейян убив, но еще больше взяв в плен. Был взят также их лагерь, ломившийся от имущества, оружия и рабов, а также захвачены лодки, полные разного товара, в них-то и была перевезена через реку толпа пленников в Рим. 5. И был отпразднован третий триумф Ромула, значительно более пышный, чем прежние. А немного времени спустя, когда от вейян пришли послы взыскуя окончание войны и прощение за прегрешения, Ромул положил им следующее наказание: передать римлянам область, прилегающую к Тибру, так называемые "Семь пагов", и оставить соляные разработки, что в устье реки, а также выдать пятьдесят заложников в знак ручательства в том, что больше они никакого мятежа не замыслят. 6. После того как вейяне подчинились всем требованиям, Ромул заключил с ними договор на сто лет и начертал условия соглашения на стелах. Далее он отпустил без выкупа желающих уйти восвояси, а предпочитавших остаться (а их было гораздо больше, чем других), он сделал членами римской общины, распределил по куриям и предоставил им по жребию земельные наделы по эту сторону Тибра.
 LVI. Таковы были войны, достойные хвалы и памяти, которые связаны с Ромулом. Представляется, что именно скорая кончина, постигшая его в цветущем возрасте, когда он готов был к ратным подвигам, явилась причиной того, что он не покорил ни одного из соседних племен; да и по поводу его кончины передается множество различных толкований. 2. Кто придерживается мифологической стороны обстоятельств, заявляют, что Ромул находился на сходке в лагере, когда внезапно с неба пал мрак и разразилась страшная буря, и он стал невидимым, и сочинители уверяли, что сего мужа похитил его отец Марс. 3. А другие, излагающие более убедительную историю, сообщают, что его смерть была делом рук собственных сограждан. Передают, что причиной его убийства был отпуск заложников, которых он взял у вейян, что произошло без общего согласия и вопреки обычаю, а также то, что Ромул уже не относился одинаково к коренным гражданам и к позднее приписанным, но первых возвеличивал, а вновь принятых презирал. Передают и мнение о его суровости в наказании преступников - ведь он, единолично верша суд, приказал ряд римлян, обвиненных в грабежах соседних земель, людей заметных и в немалом количестве, сбрасывать со скалы. Но особенно тяжким казалось его своеволие и то, что он властвует не как царь, но, скорее, как тиран. 4. По таким основаниям, говорят, составили заговор против него патриции и замыслили убийство, а совершили они его в здании сената, затем, расчленив тело, чтобы никто не заметил труп, они вышли оттуда, каждый скрывая под одеждами какую-нибудь его часть, после чего зарыли в землю по скрытым местам. 5. А иные сказывают, что он был убит в народном собрании новыми римскими гражданами, и что они напали на него в тот момент, когда разразилась вдруг буря и тьма опустилась, народ разбежался со сходки, и царь оказался без охраны. Поэтому день, в который стряслась беда, говорят, был наречен но обращению в бегство людей и в наше время зовется "Бегством народа"[86]. 6. Представляется, что свершенное по воле бога тем, кто обожествляет смертных и возносит на небеса души выдающихся людей, подвигает к сравнению и суждению о них. Ведь, говорят, что во время насилия над его матерью то ли кем-то из смертных людей, то ли божеством, солнце затмилось и всеобщая тьма объяла землю, словно настала ночь, и что при кончине Ромула случилось то же самое несчастье. 7. Итак, как передают, Ромул, основавший Рим и первый поставленный там царем, получил в удел такую кончину. Он умер, не оставив после себя никакого потомства, процарствовав тридцать семь лет, пятидесяти пяти лет от роду. В самом деле, он стал царем совсем молодым, в восемнадцать лет, с этим согласны все, кто излагает относящиеся к нему истории.
 LVII. А на следующий год никакой римский царь не был избран, но особая магистратура, которую называют междуцарствием[87], взяла на себя надзор за общественными делами, причем создана она была следующим образом: включенные в сенат Ромулом из патрициев, числом двести, как я говорил, были распределены по декуриям[88]. Затем, бросив жребий, они поручили первым десяти, на кого он выпал, отправлять в государстве высшую должность. 2. Но они царствовали не все вместе, а каждый по отдельности в течение пяти дней, имея фасции[89] и остальные знаки царского достоинства. После истечения срока своих обязанностей первый передавал правление второму, а тот - третьему, и так продолжалось вплоть до последнего. По окончании отведенного им пятидесятидневного срока правления первых десяти, следующая десятка принимала власть, а от них в свою очередь новые. 3. Когда же народ, раздраженный подобной переменой власти, порешил положить конец правлению десяти, ибо люди не обладают одинаковыми наклонностями и природными данными, сенаторы, созвав народ на собрание по трибам и куриям, позволили рассмотреть вопрос о способе правления - предпочитает ли он вручить бразды власти царю или ежегодным магистратам. 4. Но народ не принял выбора на себя и передал решение дела сенаторам, заранее признав ту форму правления, какую бы они ни установили. А всем сенаторам казалось, что следует учредить царскую власть, по поводу же того, кто будет править, начался раздор, от какой именно стороны будет царь. Ибо одни полагали, что надо назначить правителя полиса из старших сенаторов, другие же - что из добавленных, которых называли "новыми".
 LVIII. Поскольку спор затянулся, то в конце концов сошлись на таком решении: выполнить одно из двух - либо предоставить старшим сенаторам право объявить царя не из их среды, а обязательно кого-либо другого, кого они сочтут наиболее подходящим, либо младшим сделать то же самое. Старшие приняли выбор на себя и, обстоятельно посовещавшись, одобрили следующее: поскольку сами они, согласно договору, от верховенства отстраняются, то и никому из приписанных сенаторов власти не прибавлять, а поставить царем какого-нибудь человека извне, но такого, чтобы он не примкнул ни к одной группировке, как наилучшее средство для искоренения распри. 2. Обсудив это, они наметили человека, родом сабинянина, сына Помпилия Помпона, знатного мужа по имени Нума, пребывавшего в самом рассудительном возрасте, около сорока лет, и обладавшего наружностью, полною царского достоинства. 3. Благодаря своей мудрости он пользовался огромной славой не только среди куретов[90], но и среди живущих окрест. Приняв такое решение, сенаторы созвали людей на народное собрание и тогдашний междуцарь от лица сената заявил, что по единодушному мнению будет установлено царское правление, сам же он, как наделенный полномочиями по принятию решения о царской власти в полисе, выбирает Нуму Помпилия. И после этого он назначает послов из числа патрициев и отсылает их к нему для наделения сего мужа властью в третий год шестнадцатой Олимпиады, победителем в которой в беге на стадий стал Пифагор Лаконский.
 LIX. Итак, касательно сказанного я не имею ничего возразить тем, кто оставил свидетельства об этом муже, а вот о последующем я затрудняюсь говорить с определенностью. Ведь многие написали, что Нума был учеником Пифагора[91] и что именно тогда, когда римский полис назначил его царем, он проводил время, занимаясь философией в Кротоне. Но время жизни Пифагора противоречит этому рассказу. 2. Ибо Пифагор жил не только на много лет, но на целых четыре поколения позже Нумы, как мы узнали из исторических повествований. В самом деле, Нума принял царскую власть над римлянами в середине шестнадцатой Олимпиады, а Пифагор проживал в Италии после пятидесятой Олимпиады. 3. Я могу привести еще более красноречивое, нежели упомянутое, свидетельство того, что в исторических сочинениях об этом человеке спутаны времена событий, а именно, что тогда, когда Нума был поставлен римлянами царем, не существовало еще города Кротона; ведь Мискел[92] основал его в третий год семнадцатой Олимпиады, т.е. на целых четыре года позднее, чем Нума стал править над римлянами. И я не в состоянии признать, что Нума занимался философией одновременно с Пифагором Самосским, процветавшим четыре поколения спустя, или пребывал в Кротоне, в не существовавшем еще городе, когда его призвали на царство римляне. 4. Если же мне позволено высказать собственное мнение, то, по-моему, пишущие о нем соединяют два общеизвестных обстоятельства: пребывание Пифагора в Италии и мудрость Нумы, ведь все согласны, что он был мудрым человеком, и, связывая эти события воедино, они и превращают Нуму в ученика Пифагора, нисколько не исследовав их жизнь, т.е. приходился ли расцвет их жизни на одно и то же время, как я лично проделал. Если только вместо Пифагора Самосского не подставить другого, учившего философии, жизнь которого совпадала с Нумой. Но я не знаю, как это можно доказать, потому что никто из достойных упоминания писателей - ни римлянин, ни эллин, - насколько известно, не сообщил в историческом повествовании таких сведений. Но довольно об этом.
 LX. Когда призывающие в правители явились к Нуме, тот до поры до времени возражал и долго отбивался от того, чтобы принять власть; когда же начали настаивать его братья и, наконец, отец счел недопустимым отвергнуть столь великую почесть, он согласился стать царем. 2. Оповещенные об этом послами римляне, уже прежде чем увидеть сего мужа, возымели симпатию к нему, ибо посчитали его колебания достаточным свидетельством мудрости. В самом деле, если другие сверх меры ценят царскую власть и почитают в ней счастье жизни, то Нума презрел ее как нечто дурное и недостойное домогательств, так что еще по пути они встречали его вдоль дороги и сопровождали в город громкими хвалами, приветствиями и другими почестями. 3. Но лишь после того, как состоялось народное собрание, на котором члены триб подали в пользу него голоса по куриям, а патриции утвердили решение простонародья, и в заключение к тому же птицегадатели[93] объявили о благоприятных знаках, поданных божеством, Нума принял власть. 4. Римляне говорят, что человек этот не совершил ни одного военного похода, но, будучи благочестивым и справедливым, провел все время своего правления в мире и предоставил городу отменнейшее управление. И передают о нем много восторженных рассказов, возводя его человеческую мудрость к божественным заветам. 5. Так, передают легенды о том, что некая нимфа Эгерия обычно являлась к нему и наставляла его каждый раз царской премудрости, другие же - что это была не нимфа, а одна из муз. И сказывают, что это стало явным для всех, поскольку, как полагают, люди сначала не верили и считали, что рассказ о богине выдуман, он, желая ясно предъявить им неопровержимое доказательство общения с божеством, по ее наущению поступил так. 6. Позвав немало родовитых римлян к себе в дом, показав затем им его внутренние покои, скудно обставленные, недостаток припасов, необходимых для угощения, он приказывает всем удалиться, но приглашает их вечером на пир. 7. Когда же гости прибыли в назначенный час, он предъявляет им роскошные ложа и столы, уставленные множеством изысканных кубков, а когда они возлегли, угощает их всяческими яствами, какие любому человеку нелегко было состряпать даже за весьма изрядный срок. Поэтому римляне были потрясены увиденным, и с того самого времени утвердилось прочное мнение, что с ним поддерживает связь какая-то богиня.
 LXI. Те же, кто очищает историю от всяческих домыслов, уверяют, что рассказ об Эгерии был выдуман Нумой, чтобы к нему прониклись люди, питающие страх перед богами, охотно приняли установленные им законы, словно ниспосланные богами. 2. Они же заявляют, что в этом он начал подражать эллинским образцам, став приверженцем мудрости Миноса Критского[94] и Ликурга Лакедемонского[95]. Первый из них, как говорят, был последователем Зевса и, посещая Диктейскую гору[96], на которой, по рассказам критских мифов, был вскормлен куретами Зевс, спускался в священную пещеру, и, принеся составленные им там законы, объявил, что получил их от Зевса. А Ликург сказал, что посещая Дельфы, научился создавать законы под руководством Аполлона. 3. Но я понимаю, что тщательно обследовать все, касающееся мифологических историй, особенно то, что касается богов, требует долгого разговора, поэтому, мне кажется, лучше поведать о том, что римляне извлекли полезного из правления этого мужа, о чем я узнал из местных исторических повествований, я сообщу об этом, сказав сначала, в каких смятенных обстоятельствах оказались дела общины, прежде чем Нума вступил на царство.
 LXII. После кончины Ромула во главе общины оказался сенат и в течение года, как я сказал, он удерживал власть, но внутри него начались раздоры и вражда по поводу верховенства и равенства. Ибо вся та часть альбанпев, которая выселилась в колонию вместе с Ромулом, считала себя вправе диктовать решения и получать величайшие из почестей, а также принимать услуги от пришельцев. 2. Те же из поселенцев, кто был позднее записан в патриции, полагали, что им не пристало лишаться почести и находиться в худшем положении по сравнению с первыми. В частности, все, кто был родом из племени сабинян, считали, что, согласно договору, заключенному Ромулом с Тацием, они получали гражданство на равных с древними поселенцами и им предоставят те же самые блага, что и первым. 3. А вместе с разделением сената оказалась расколотой надвое и толпа клиентов, которые присоединились к соответствующим враждебным группировкам. Но имелась и немалая часть плебеев[97] из тех, что недавно получили гражданство, которые ни в какой войне вместе с Ромулом не участвовали и от вождя ни доли земли и ни добычи не получили. Эта бездомная, нищая масса бродяг, естественно, была настроена враждебно к более могущественным людям и всегда готова к беспорядкам. 4. Нума, осознав, что основы полиса действительно потрясены в таком водовороте событий, сначала исправил положение бедняков из народа, поделив между ними земли из владений Ромула, а также небольшую часть общественного поля. Затем он прекратил раздоры среди патрициев, нисколько не ;щемив их в том, что ввели основатели города, но распространив на новых поселенцев ряд других привилегий. 5. А настроив весь народ, словно инструмент, на стремление лишь к общественному благу и расширив пределы города за счет Квиринальского холма (ведь он до сих пор еще был без стен), он коснулся тогда и других сфер общественного устройства, полагая, что с внедрением двух вещей община будет процветающей и могучей. Во-первых, он приобщил людей к благочестию, убеждая, что боги являются подателями и охранителями всех благ для смертных, а затем - к справедливости, открывая, что благодаря ей блага, исходящие от богов, приносят пользу их обладателям.
 LXIII. А на основе каких законов и государственных установлений он добился того, чтобы оба его мероприятия достигли преуспеяния, так вот, обо всем этом я не считаю нужным писать, подозревая, что рассказ будет длинным, и вместе с тем видя, что описание их не нужно для эллинской истории; но о главном, что сможет прояснить в целом намерения Нумы, я в основных чертах расскажу, начав с его упорядочения того, что касается божественных дел. 2. Как бы то ни было, все установления Ромула относительно обычаев и законов Нума оставил в силе нетронутыми, полагая, что все устроено наилучшим образом, а то, что, как ему казалось, было там упущено, стал добавлять. Он выделил много священных участков богам, оказавшимся еще без почитания, воздвиг множество алтарей и храмов, учреждая празднества для каждого из богов и назначив жрецов, которым вменялось блюсти очистительные церемонии, узаконивая священные ритуалы, жертвоприношения и очистительные обряды и много прочих служение и почитании, сколько не имеет ни один не только эллинский, но даже варварский полис, в том числе и те, кто издавна гордился своим благочестием. 3. И самого Ромула, как явившего величие свыше смертной природы, он постановил почитать под именем Квирина возведением храма и ежегодными жертвоприношениями. Ведь когда римляне не ведали, произошло ли его исчезновение по божественному промыслу или по злому умыслу людей, некто по имени Юлий, потомок Аскания, земледелец и муж непорочной жизни, который ни в чем не солгал Бы ради своей выгоды, явившись на Форум, возвестил, что когда он возвращался с поля, то видел, как Ромул удаляется из города в полном вооружении, и когда тот проходил мимо, Юлий услышал следующие слова. 4. "Возвести от меня римлянам, Юлий, что гений, от которого я получил судьбу рождения, возводит меня, завершившего смертный век, в сонм богов; я - Квирин". Изложив на письме все законодательство о божественных установлениях, Нума разделил его на восемь частей в соответствии с разделами священнодействий.
 LXIV. Один род священнодействий он вручил тридцати курионам, которые, как я сказал, совершают общественные жертвоприношения за курии. 2. А второй род он отдал тем, кого у эллинов называют стефанофорами[98] а у римлян - фламинами; их так обозначают по ношению повязок и шапок[99] - "флам", которые и теперь еще носят. 3. Третий род он назначил начальникам целеров, которые, как я уже говорил, предназначены служить конной и пешей стражей при царях; ведь и начальники целеров отправляют некоторые священнодействия. 4. Четвертый же вид он поручил толкователям ниспосылаемых богами знамений, различающим, чьи указания касаются частных и общественных дел. Их римляне по одному из всех видов гаданий зовут авгурами, мы бы сказали - птицегадателями, у них они являются знатоками всех гаданий, всего, что относится к явлениям на небесах, в воздухе и на земле. 5. Пятый же он вменил девам, охраняющим священный огонь; они называются у них по богине, которой служат, весталками. И сам Нума первым воздвиг для римлян храм Весты, а также назначил дев ее жрицами. Так как изложение того требует, то о них необходимо сказать вкратце самое существенное. Действительно, у многих римских писателей на эту тему есть и такое, что требует рассмотрения. Ведь те, кто тщательно не вник в суть этого вопроса, выносят о нем пустые и необдуманные суждения.
 LXV. Как бы то ни было, некоторые из неискушенных писателей приписывают сооружение храма Весты Ромулу, считая невозможным (ибо город был основан мужем, достаточно опытным в пророчествах), чтобы он не построил сначала общий очаг полиса, тем более что основатель был воспитан в Альбе, где с давних времен был возведен ее храм и его мать была жрицей Весты; а те, кто разделяет священнодействия в ее честь на два вида - одни совершаются публично за государственные дела, а другие - частным порядком за домашние дела, - говорят, что Ромул испытывал сердечную необходимость в том, чтобы почитать эту богиню обоими видами священнодействий. 2. В самом деле, для людей нет ничего более насущного, чем общий очаг, и для Ромула, когда он начинал, в соответствии с унаследованными им традициями рода, это ближе всего касалось его, ибо его предки принесли с собой святыни из Илиона, причем мать его была жрицей. И потому-то представляется, что приписывающие сооружение святилища скорее Ромулу, чем Нуме, вообще-то говорят правильно, ведь когда город заселялся, сначала надо было установить очаг и притом человеком, опытным в божественной мудрости; что же касается сооружения нынешнего храма и прислуживающих богине дев, то этого они не знают. 3. Ведь и не в том месте, в котором сейчас охраняется священный огонь, Ромул почтил богиню (безусловное доказательство чего в том, что оно находится снаружи так называемого Квадратного Рима, который он обнес стеной; но святилища для общего очага все воздвигают в наиболее укрепленном месте города и никто - вне стен). Ромул не установил служения богине с помощью дев, так как, по-моему, он помнил о страданиях матери, которая, будучи служанкой богини, потеряла девственность, так что из-за воспоминаний о собственных горестях он будет лишен возможности наказать по отечественным законам какую-нибудь из жриц, если обнаружит ее погубленной. 4. Поэтому действительно Ромул не устанавливал общего святилища Весты и не назначал ей жрицами дев, но, сложив в каждой из тридцати курий очаг, у которого приносили жертвы члены курий, он сделал жрецами глав курий, подражая обычаям эллинов, которые еще существуют в древнейших из полисов. Во всяком случае, так называемые у эллинов пританей[100] являются святилищами Гестии, и заботу о них осуществляют люди, имеющие наибольшую власть в общине.
 LXVI. Нума же, приняв власть, не снес очагов курий, но установил один общий для всех в местности между Капитолием и Палатином, поскольку холмы уже объединились в город с единой стеной, а посреди них находился Форум, на котором был сооружен храм, охрану же святынь он постановил осуществлять согласно отечественному закону латинов с помощью дев. 2. Определенное затруднение вызывает как раз то, что охраняется в святилище и по какой причине поручено именно девам? Так вот, некоторые говорят, что ничего, кроме видимого в нем огня, там нет, а то, что охрана его возложена на дев, а не на мужей, естественно, ибо огонь неоскверняем, дева же целомудренна, а наисвятейшим из богов любо чистейшее из смертных. 3. Утверждают, что огонь расположен на очаге, так же как земля, являющаяся божеством, занимает среднее место в мировом порядке и возжигает сама по себе горний огонь. Но некоторые утверждают, что кроме огня в священном помещении богини находятся тайные для многих святыни, о которых знают лишь верховный жрец[101] и девы, и основательное подтверждение этого мнения - пожар храма, случившийся во время первой Пунической войны[102], которая была у римлян с карфагенянами из-за Сицилии. 4. Так как когда вспыхнул священный участок и девы спасались бегством от огня, один из Великих понтификов Луций Цецилий, прозванный Метеллом[103], муж консульского достоинства (который призвал из Сицилии сто тридцать восемь слонов, захваченных у карфагенян, для своего славного триумфа), презрев собственную безопасность ради всеобщего блага, силой прорвался в пожарище и, схватив оставленные девами святыни, спас их от огня. В связи с этим он получил от города великие почести, как свидетельствует надпись на его статуе, помещенной на Капитолии. 5. Однако признавшие этот случай в качестве достоверного добавили к нему собственные догадки. Одни утверждают, что в храме сохранилась некая часть святынь с Самофракии, что Дардан[104] перенес святыни с острова в им самим основанный город, а Эней[105] во время бегства из Троады и доставил их вместе c другими в Италию. Другие же заявляют, что это упавший с неба Палладий[106], который оказался у илионцев, и что Эней доставил его, зная о нем, а ахейцы украли его копию - так вот, по этому поводу очень много историй сложено поэтами и писателями. 6. Я же лично на основании многих данных полагаю, что там имеются какие-то неизвестные толпе святыни, охраняемые девами, а не только огонь, но что это такое, не считаю достойным любопытствовать ни для себя и ни для кого другого из желающих соблюдать благочестие.
 LXVII. Прислуживающих богине весталок сначала было четыре, и их выбирали цари но справедливым законам, которые установил Нума, позднее же из-за множества священнодействий, которые они совершают, их стало шесть, и в таком составе они существуют вплоть до нашего времени, проводя жизнь при храме богини; днем они не препятствуют никому из желающих войти в храм, ночью же никому из мужчин пребывать там не позволено. 2. Необходимо, чтобы они в течение тридцати лет сохраняли целомудрие и безбрачие, и воздавали жертвы, и отправляли прочие священные обряды по закону, согласно которому десять лет им надлежало учиться, десять - совершать священнодействия, а остальные десять - учить других. По исполнении тридцатилетия службы ничто не препятствует желающим снять повязки[107] и прочие знаки жречества ради замужества. Поступили так весьма немногие, но конец жизни у них оказался незавидным и не слишком счастливым, так что остальные весталки, усмотревшие в их несчастьях предупреждающий знак, остаются при богине до смерти, но взамен выбывшей снова назначается понтификами другая. 3. Много высочайших почестей воздает им государство, благодаря которым у них нет тоски ни по детям, ни по браку, но и наказания на согрешивших налагаются строжайшие. Дознавать и наказывать их по закону предоставлено понтификам; провинившихся в чем-то малом бьют палками, а потерявших невинность предают самой позорной и жалкой смерти. 4. Так, еще живых их несут на носилках, исполняя положенное для мертвых, шествующие впереди друзья и родственники оплакивают их, доставляют их не далее Коллинских ворот и помещают в устроенный под землей склеп вместе с погребальными приношениями. И они не получают ни надгробной стелы, ни заупокойных жертв и ничего прочего из положенного при похоронах. 5. Кажется, существует немало указаний, что весталки небрежно исполняют свои обязанности, особенно же - угасание огня, чего более всех несчастий страшатся римляне, усматривая в нем знамение гибели города, по какой бы причине оно ни случилось, и вновь приносят его в храм, с помощью многих обрядов умилостивляя огонь; об этом я расскажу в подходящем месте.
 LXVIII. И очень к месту рассказать здесь о явлениях богини, которая показалась несправедливо обвиненным весталкам; ведь римляне верят этому, если даже это и невероятно, и писатели написали об этом много произведений. 2. С одной стороны, существуют те, кто проповедует безбожную философию, - если и впрямь это можно назвать философией, - кто высмеивает все явления богов, слившиеся у эллинов или варваров, усиленно поднимая на смех такие истории, приписывая их выдумкам людей, так как никому из богов нет, дескать, заботы ни о ком из людей. С другой же стороны, те, кто не освобождает богов от причастности к человеческим заботам, но заключает, что боги благосклонны к добрым, а к злым враждебны, вникнув в суть многих историй, склонны отнести эти явления к вероятным. 3. Так, рассказывают, что однажды, когда погас огонь из-за какой-то небрежности Эмилии, которая берегла его тогда, но передоверила заботу о нем другой весталке из недавно избранных и еще только обучавшихся обязанностям, по всему городу распространились беспорядки, понтифики предприняли расследование того, какая скверна коснулась жрицы огня. И вот тогда, говорят, непогрешившая, но оказавшаяся в трудном положении из-за происшествия дева, простерев руки к алтарю, в присутствии жрецов и остальных весталок взмолилась. 4. "Веста, защитница града римлян, если я благочестно и праведно исполняла для тебя священные обряды без малого тридцать лет, имея чистую душу и непорочное тело, явись мне и окажи помощь, и не позволь твоей жрице умереть жалчайшим образом; если же мной сделано что-либо нечестивое, то, наказав меня, очисти нечестие города". 5. Рассказывают, что она, произнеся это, оторвала от льняной одежды, в которую была одета, перевязь и с молитвой бросила материю на алтарь, и на давно угасшем и ни единой искры не хранившем пепле из льна возгореюсь большое пламя, так что городу уже не были нужны ни очищения, ни добывание нового огня.
 LXIX. Еще более удивительно, чем это, и более сродни мифу - о чем я намереваюсь поведать. Говорят, что кто-то, кто не мог вынести того, что огонь погас, несправедливо обвинил одну из священных дев по имени Тукция, и не имея возможности оправдаться угасанием огня, какие-то свидетельства и доказательства выставил подложные. Дева же, которой приказано было защищаться, сказала только одно, что она очистит себя от клеветы делами. 2. Сказав это и призвав богиню быть ее предводителем в пути, она с разрешения понтификов идет к Тибру в сопровождении всего населения города. Подойдя к берегу, она осмеливается на дерзость, которая входит в пословицу в качестве прямо-таки невозможного. Зачерпнув воду из реки решетом, она несет ее до Форума и выливает ее к ногам понтификов. 3. И затем, говорят, хотя произвели усиленные розыски, ее обвинитель не был найден ни живым, ни мертвым. Однако, имея еще много чего поведать в защиту явлений богини, я считаю, что об этом сказано достаточно.
 LXX. А шестая часть законодательства о божественных делах была вверена тем, кого римляне называют "салии", которых Нума самолично назначил из патрициев в количестве двенадцати, выбрав юношей самой прекрасной наружности, святилище которых расположено на Палатине, а потому сами они именуются Палатинскими. Агональские же салии, называемые некоторыми Коллинскими, святилище которых находится на Квиринальском холме, были назначены после Нумы царем Гостилием по обету, который он дал во время войны с сабинянами. Все эти салии являются некими плясунами и исполнителями гимнов в честь воинственных богов. 2. Празднество их отмечается примерно во время Панафиней[108] в месяц, называемый мартом, и справляется всенародно в течение многих дней, когда через весь город с пляской и пением жрецы шествуют на Форум и на Капитолий, и во многие другие частные и общественные места. При этом участники по-особому одеваются, стягивая пестрые хитоны широкими медными поясами и застегивая брошами красные плащи, окаймленные пурпуром, которые называются трабеями[109] (это особенная у римлян одежда и знак высокой чести), а на головах у них так называемые апексы[110] - высокие войлочные конусовидные шапки, которые эллины называют кирбасиями[111]. 3. И каждый из салиев носит у пояса меч, в правой руке - копье или палку или что-нибудь такого рода, а в левой держит фракийский щит. А он подобен ромбовидному щиту, сужающемуся с боков, какие, говорят, носят у эллинов те, кто совершает священнодействия куретов. 4. Так вот, салии, по моему мнению, являются переводом греческого слова "куреты"[112], получившие имя у нас из-за возраста, поскольку они "юноши", а у римлян - по усиленным телодвижениям. Ведь подпрыгивать и скакать у них называется "салире"[113]. По той же самой причине и всех остальных танцовщиков, так как им присущи различные прыжки и скачки, обозначают "сальтаторами" - "прыгунами", связывая название с салиями. 5. Правильно ли мое предположение в объяснении их прозвища, любой желающий может проверить, выведя его из их действий. Ведь они совершают ритмичные движения в доспехах под звуки флейты то все вместе, то попеременно, и одновременно с пляской распевают старинные гимны. А пляску и движения при оружии, а также шум, производимый стуком копий о щит, первыми ввели куреты, и если потребуется, можно это засвидетельствовать с помощью древних рассказов. Однако мне нет необходимости упоминать мифологические истории для людей, знающих о них почти все.
 LXXI. А среди щитов, которые носят салии и о которых пекутся специальные их помощники, прилаживая их согласно правшам, один щит, сказывают, упал с неба и найден был, по слухам, в царских покоях Нумы, но никто из людей не приносил его, и никто ранее среди италийцев не знал такой формы щита - вот по этим двум причинам римляне заключит, что оружие это ниспослано божеством. 2. И говорят, что Нума, желая, чтобы это оружие почитали достойнейшие юноши, пронося его в священные дни по городу и производя при этом ежегодные жертвоприношения, но опасаясь как козней врагов, так и утраты его из-за кражи, повелел изготовить еще много щитов, подобных тому, что упал с неба; труд этот взял на себя некий мастер Мамурий[114] и выковал неотличимые от первого щиты, которые не смогли бы распознать злоумышленники, позарившиеся на посланное богами. Полное сходство предметов было достигнуто благодаря умению людей. 3. Как я лично полагаю и на основании многих других признаков, но особенно исходя из того, что происходит на торжественных процессиях в цирке и в театрах, римлянам присуще неимоверно ценить то, что относится к юношеству. 4. В самом деле, во всех таких шествиях отроки, надев неподобающие хитончики, имея шлемы, мечи и легкие щиты, выступают рядами, и есть у них предводители шествий, которые называются лидионами по игре, изобретенной, кажется, лидийцами. Таким образом, думается, создается подобие салиям; хотя у куретов ничего не делается так, как у салиев - ни в гимнах, ни в плясках. Полагалось, чтобы юноши были свободными, местными уроженцами и чтобы у них были живы оба родителя. Такие являются людьми самой что ни на есть удачи. Так что же еще о них писать?
 LXXII. А седьмая часть сакрального законодательства отнесена к коллегии так называемых фециалов. Они могли бы, пожалуй, на эллинском языке называться эйренодиками[115]. Это мужи, избранные из лучших семей, пожизненно посвященные служению. Нума был первым царем, установившим у римлян эту священную магистратуру. 2. Однако взял ли он пример у так называемых эквикулов[116], как думают некоторые, или у города ардеатов, как пишет Геллий[117], я не могу сказать точно, но следует подчеркнуть только одно, что до правления Нумы у римлян не было еще коллегии фециалов. 3. Они были учреждены Нумой, когда он вознамерился воевать с фиденянами, совершившими набеги и грабеж его страны, на случай, если б они захотели заключить договор с ним без войны, и сделали они это установление по необходимости. Я думаю, раз уж у эллинов не существует в обычае должность фециалов, то следует сказать, какую власть они имели над главнейшими делами, чтобы тем, кто не знает о благочестии римлян, которому они были, тогда преданы, не казалось странным, что все войны у них заканчивались наиболее успешно. 4. Тогда станет ясно, что у римлян все исконные позиции и основания были в высшей степени благочестивы, и благодаря этому они пользовались во время опасностей благосклонностью богов. Так вот, все обязанности, возложенные на римских фециалов, из-за их обилия объять нелегко, если обрисовать их вкратце, то обнаруживается следующее: им надлежало следить, чтобы римляне не начинали никакой несправедливой войны против какого бы то ни было союзного полиса, если же другие вздумают нарушать договор с Римом, то сначала посредством посольства добиваться справедливости словесным образом, если же те не прислушаются к их требованиям, тогда уж решить объявлять войну. 5. Подобным же образом, если кто-либо из римских союзников потерпит несправедливость от римлян и попросит словесно правосудия, этим людям следует разузнать, не претерпели ли они какого-то вероломства, и если фециалам покажется надлежащим обвинить их, то схватить обвиняемых и выдать их обиженным. В их ведении также судить проступки в отношении послов и охранять святость договоров, а также заключать мир, а, если он окажется заключенным не в соответствии со священными законами, отвергнуть его, а беззаконнные действия военачальников, связанные с клятвами и перемириями, расследовать и очистить их искупительными жертвами, о чем я поведу речь со временем. 6. А что касается послов, всякий раз как они требуют удовлетворения от города, который, по их мнению, совершил несправедливость, - так как недостойно не знать об этом вследствие их ревностного тщания о священном и справедливом - об этом я узнал такое: один из фециалов, которого они сами выбрали[118], облаченный в священные одежды и прочее убранство, чтобы он выделялся среди остальных, отправляется в город обидчиков и, встав на границе общин, призывает Юпитера и других богов в свидетели, что он пришел требовать справедливости в отношении полиса римлян. 7. После клятвы, что он придет в город только потому, что тот является нарушителем справедливости, фециал, прокляв себя и Рим страшными проклятиями, если он лжет, вступал на его территорию; потом, призвав в свидетели первого встречного, будь то сельчанин или горожанин, и повторив те же самые проклятия, он направлялся в город и, прежде чем войти в него, тем же самым способом призывал в свидетели стража у ворот или первого встречного в воротах, затем он следовал на форум и, встав там, начинал возглашать о том, ради чего он явился, сопровождая свое сообщение каждый раз клятвами и проклятиями. 8. И вот, если обидчики оказывали удовлетворение, выдав Риму виновных, он уводил их, став уже другом этой общины, и уходил от них как от друзей; если же они просили время для совещания, то, выделив им на это десять дней, он вновь возвращался к ним и дожидался их решения вплоть до их третьей просьбы. По прошествии же тридцати дней, если община не давала Риму удовлетворения, призвав на помощь небесных и подземных богов, фециал удалялся, говоря только, что римский полис будет держать совет о них, сохраняя спокойную обстановку. 9. И после этого, придя в сенат вместе с другими фециалами, он объявлял, что они выполнили все, что предписано священными законами, и если римляне пожелают вынести решение о войне, никакого препятствия боги чинить не будут. Если же чего-то из надлежащего не сделано, то ни сенат, ни народ не властны вынести решение о войне. Вот все, что мы узнали о фециалах.
 LXXIII. Последний раздел уложения Нумы о святых делах касался того, что у римлян получили в ведение те, кто имеет высший жреческий сан и власть. Их на языке римлян по одной из обязанностей, которые они исполняют, а именно, по поддержанию в исправности деревянного моста, называют понтификами[119], но они являются главными распорядителями в наиболее значимых делах. 2. Ведь они вершат все суды по священным делам и над частными лицами, и над магистратами, и над служителями богов, а также учреждают законы во всем, что касается священных обрядов, но неписаные и относящиеся к обычному праву, какие кажутся им подходящими в качестве законов и обычаев; и они следят за высшими магистратами, на кого возложены какие-либо жертвоприношения или отправление обрядов, а также за всеми жрецами, и понтифики стоят на страже того, чтобы помощники их, которых привлекают при совершении священнодействий, ни в чем не погрешит против священных законов; а для всех частных лиц, которые не знают ритуалов, относящихся к богам и божествам, они являются истолкователями и прорицателями: a если они узнают, что кто-то не повинуется их установлениям, они налагают на них наказание, обращая внимание на действия каждого. И они не ограничены ни в каком суде в определении наказаний не отдавая отчета относительно священных дел ни сенату, ни народу. 3. Так что, если кто захочет назвать понтификов учителями священнодействий или знатоками священных законов, или охранителями их, или, как мы считаем, иерофантами[120], не погрешит против истины. Когда же кто-нибудь из них уходит из жизни, на его место назначается другой, избранный не народом, но ими самими, и это тот, кто кажется им наиболее подходящим из членов общины. И он принимает на себя жреческий сан, пройдя проверку, если птицы[121] явят ему благоприятные знамения. 4. Таково величайшее и значительнейшее, помимо менее значительных, законодательство Нумы о божественных делах и распределение священнодействий среди разных групп общества, благодаря чему город преисполнился благочестием.
 LXXIV. Установления Нумы, что направляют каждого человека к умеренности и к благоразумию и возбуждают в нем чувство справедливости, сохраняющей римскую общину в согласии, более чем многочисленны, частью они закреплены в письменных законах, а частью не записаны, но вошли в обычай и долговременное употребление. Обо всех них поведать - дело непростое, но достаточно двух свидетельств, наиболее достойных памяти, - и остальные станут ясными. 2. Чтобы люди стремились к самодостаточности, а не посягали ни на что чужое, об этом было законоположение об определении границ имущества. Для этого Нума, приказав каждому описать свое имение и установить на границах его межевые камни, посвятил их Юпитеру-Охранителю границ и предписал, чтобы все совершали различные жертвоприношения в его честь, ежегодно в определенный день собираясь вместе, а также учредил весьма почитаемый у римлян праздник в честь богов границ. 3. Римляне нарекают праздник Терминалиями от слова "границы", а сами межевые камни они называют "терминами", заимствовав слово из нашего языка с изменением одной буквы[122]. Если же кто-нибудь уничтожит или передвинет эти камни, то, по установлению Нумы, совершивший это посвящается богу, чтобы тот, кто пожелает, мог убить нарушителя, как святотатца, и ему обеспечивалась безопасность и не налагалось очищение от скверны. 4. А право это он установил в отношении не только частных имений, но и общенародных, обозначив и их межевыми камнями, чтобы боги границ отличали как римскую землю от соседской, так и общую от частной. И римляне сохраняют памятники этого вплоть до нашего времени по причине святости. Поелику они считают межевые камни богами и приносят им ежегодно жертвы, притом никакого вида из живых - ибо нечестиво обагрять кровью камни, - но Цереровы пироги[123] и некоторые другие первинки плодов. 5. И надо было еще охранять дело, ради которого Нума признал богами надлежащие границы их владений, чтобы другие не присваивали себе чужого ни силой, ни хитростью. Теперь же иные люди не лучшим образом, не как завещали предки, отделяют свое от чужого, не закон, а страсть к обладанию всем является для них границей их владений, т.е. позорное дело. Однако рассматривать это предоставим другим.
 LXXV. Посредством этих законов Нума направил полис к умеренности и благоразумию; чтобы подчинить законности дела, касающееся сделок, он изыскал средства, неведомые никому из основателей самых отменных государственных устройств. Ибо, видя, что те из соглашений, которые заключаются явно и при свидетелях, охраняются совестью и уважением присутствующих и редко когда нарушаются, а те, которые составляются без свидетелей, и кстати, гораздо более многочисленные, чем первые, имеют единственную защиту в виде ручательства договаривавшихся, он подумал, что ему следует позаботиться об этом более всего и сделать доверие достойным божественного почитания. 2. Так, он считал, что богиня Справедливости[124], Юстиция[125], Немезида[126], и по-эллински нареченные Эриниями[127], а также все, сколько ни есть им подобных, в достаточной мере обожествлены и освящены предками. Фидес[128] же, чувства к которой в людях являются наивысшими и наисвященнейшими, не почиталась тогда еще ни в общественной области полиса, ни в сферах частных отдельными людьми. 3. Придя к такому выводу, Нума первым из людей воздвиг храм Общественной Фидес и учредил в ее честь жертвоприношения, как и другим богам, на общественный счет. А значит, он намеревался со временем ввести в городе общий обычай и верный и надежный образ мыслей, который станет присущим как всем вместе людям, так и отдельному человеку. По крайней мере настолько священным и чистым признается доверие, что сильнейшая клятва, сделанная частным лицом по собственной воле, становится более крепкой, чем всенародные свидетельства, так что всякий раз, как появлялось какое-то сомнение при заключении договоров без свидетелей один на один, взаимное доверие унимало ссору тяжущихся и не позволяло развиться вражде. И магистраты, и суды в большинстве случаев прибегали к клятве на основе доверия. 4. Эти установления, введенные тогда Нумой, поощряя умеренность и понуждая законность, превратили римское государство в наиболее упорядоченное общество из наилучших в обитаемом мире.
 LXXVI. А то, о чем я намереваюсь теперь рассказать, так это то, что Нума предоставил в качестве заботливого попечения земледельцам, исходя из необходимости и блага. В самом деле, этот муж, обратив внимание на то, что общине, которая будет держаться справедливости и жить благоразумно, надо предоставить необходимые средства к жизни, разделил всю землю на так называемые наги и установил в каждом из пагов управителей - надзирателя и охранителя частных наделов. 2. И они, часто обходя поля, описывали, какие хорошо или дурно обработаны, и докладывали царю, а он заботливых земледельцев хвалил и окружал благорасположением, ленивых же, порицая и наказывая, побуждал лучше обрабатывать землю. Поэтому люди, не занятые войнами и леностью, освобожденные от обязанностей в отношении государства, платящие вместе с позором пеню за лень и вялость, все становились деятельными и начинали понимать, что достаток от земли является более справедливым и более сладким, чем от военного дела, лишенного надежности. 3. Поэтому Нуме выпало на долю быть любимым своими подданными и примером для подражания соседям, а также остаться в памяти потомков; и благодаря наилучшем и удивительнейшим установлениям ни междоусобная вражда не нарушала согласия внутри общины, ни война с иноплеменниками не тревожила ее. В самом деле, соседи настолько были далеки от мысли, что римляне в своем мире и спокойствии предпримут нападение на них, что, когда у них начиналась какая-нибудь война друг с другом, они делали римлян своими посредниками и считали, что с помощью Нумы в качестве примирителя вражда закончится. 4. Так вот, лично я не постыдился бы поставить этого человека на первое место из тех, кто прославился счастьем. Ведь он происходил из царского рода и имел царский облик, а также получил надлежащее воспитание, благодаря чему научился вести благочестивую жизнь и предаваться разным добродетелям. 5. Он же удостоился принять власть над римлянами молодым, призванный и приглашенный ими, благодаря тому что славился доблестью и провел всю жизнь, сохраняя убеждение подданных в благодетельности своего правления. Он дожил до преклонных лет в полном здравии, ни в чем не терпя зла от судьбы, и умер легчайшей из смертей, угаснув от старости, поскольку гений-хранитель, с самого начала данный ему в удел, оставался с ним вплоть до того, как он покинул людей. Он прожил свыше восьмидесяти лет, а процарствовал сорок три года, и оставил потомство, как пишут многие, - четырех сыновей и одну дочь, род которых еще сохраняется, а Гней Геллий сообщает, что он оставил после себя одну только дочь, от которой родился Анк Марций, ставший третьим после него римским царем. 6. Когда Нума умер, община выказала по нему большую печаль и устроила роскошнейшие похороны. Лежит же он на Яникуле, по ту сторону реки Тибр. Вот все, чем мы располагаем о Нуме Помпилии.
[1] Сикелы – см. I. 22. 5, примеч. 85.
[2] Аборигины – см. I. 13. 10
[3] Энотры – см. I, 11–12.
[4] Совр. Таранто, в лат. традиции – Tarentum (Тарент).
[5] Пест (лат. Paestum) – город в Лукании, основанный в конце VII или в VI в. до н.э. ахейскими (Геродот. I. 167) или дорийскими (Аристотель. Политика. V. 2. 10; Солин. II. 10) греками, в V в. до н.э. попал в подчинение к луканам (Страбон. VI. 1. 1; 3), в 274–273 г. до н.э. туда была выведена колония латинского права (Ливии. Периохи, XIX; Веллей. I. 15; Плиний. III. 15).
[6] См. I. 17. В современной науке пеласгами считают выходцев с Балканского полуострова, негреков. В. Георгиев определил их язык как индоевропейский.
[7] Эритея, или Эрития – в греческой мифологии остров в Океане на Крайнем Западе.
[8] Здесь – первоначальное римское население. Латинский аналог слова – populus.
[9] Лициний Красc, Марк (115–53 гг. до н.э.) – крупный политический деятель, по прозвищу Богач. Входил в состав I триумвирата (60–53 гг. до н.э.), получил в качестве провинции, т.е. поручения, войну на Востоке. В 53 г. до н.э. предпринял поход против парфян, во время которого был разбит в битве при Каррах и погиб.
[10] 3десь пример модернизации истории со стороны Дионисия.
[11] Триттия – треть народа.
[12] Дионисий употребляет здесь термин «лох», что соответствует лат. центурии.
[13] См. примеч. 34 к кн. I.
[14] Демотики у греков – принадлежащие народу, простолюдины. По сути дела, имеется в виду община.
[15] ;;;;;;;; – буквально 1) сельские, деревенские; 2) некультурные, грубые, но члены афинского гражданства, или народа, и потому имевшие права на земельную собственность.
[16] Гай Семпроннй Гракх – плебейский трибун 123 и 122 гг. до н.э., демократический деятель.
[17] Сенатор – от лат. senex, nis, т.е. «старый», «старец».
[18] в латинском это – conscripti («приписанные»), по наиболее распространенной версии «приписанные» противопоставлялись в сенате отцам (patres) как позднее их внесенные в список сенаторов.
[19] Celer – быстрый, скорый.
[20] В битве при Левктрах (371 г. до н.э.) спартанцы были побеждены фиванским полководцем Эпаминондом.
[21] В битве при Херонее (338 г. до н.э.) Александр Македонский разбил союзные греческие войска, после чего Греция потеряла независимость.
[22] В битве при Каннах (216 г. до н.э.) римляне потерпели самое страшное поражение от карфагенского полководца Ганнибала во время второй Пунической войны.
[23] Уран – в греческой мифологии бог неба, супруг богини земли Геи, отец божеств, олицетворяющих дикие силы природы – титанов, гекатонхейров, киклопов, которых он заточил в подземном мире.
[24] Крон – в греческой мифологии сын Урана и Геи, один из титанов, восставший против своего отца. Одним из его сыновей был Зевс. В римской мифологии Крон был отождествлен с Сатурном.
[25] Тартар – в греческой мифологии глубинная часть преисподней, куда Зевс заключил Крона.
[26] Персефона – в греческой мифологии дочь Деметры и Зевса, похищенная Аидом, богом подземного мира, ставшая его супругой и царицей преисподней. Римским аналогом ей является Прозерпина.
[27] Дионис – в греческой мифологии бог растительного мира, виноградной лозы и виноделия. Он был сыном Зевса и Семены, погибшей из-за происков ревнивой Геры. По одной из версий, во время морского путешествия был захвачен тирренскими пиратами, заковавшими его с целью продать в рабство. Но чудесным образом оковы упали с его рук, пираты от страха попрыгали в море, превращаясь в дельфинов, а Дионис получил свободу. В Риме почитался как Вакх.
[28] Корибанты – жрецы фригийской богини Кибелы, чей культ носил оргиастический характер. В Греции почиталась Кибела, слившаяся с Реей, дочерью Крона и Геи. В Риме корибанты идентифицировались с куретами. См. примеч. 35.
[29] Вакханалии – римские празднества во славу Диониса-Вакха, носившие оргиастический характер. В 184 г. до н.э. под предлогом опасности для государства и нравов предков были запрещены, а участники их подверглись преследованиям.
[30] Идэйская богиня – в греческой мифологии Рея Кибела. Получила прозвище от горы Иды на Крите, где она родила Зевса и прятала его от своего супруга Крона, глотавшего собственных детей.
[31] Консулы – старшие магистраты в Риме, обладавшие высшей военной властью (imperium), а также правом ауспиций.
[32] В лат. patrimi et matrimi. Наличие обоих живых родителей было в Риме условием участия в различных сакральных делах.
[33] Канефоры – участники торжественных процессий, несущие корзины со священными предметами.
[34] Аррефоры – участники торжественной процессии в честь Афины, несущие священные предметы.
[35] Cлово происходит от лат. tutulum (см. Фест. О значении слов. С. 484, 485). обозначающего головное украшение в виде пурпурной повязки, которая укладывает волосы в высокую прическу. Оно было отличительным знаком фламиники. Так же назывался и некий войлочный головной убор, который носили жрецы – фламины и понтифики.
[36] Куреты – первоначально божества растительности, затем у греков – спутники богини Реи и, наконец, – Реи и Кибелы. Их путали с корибантами (см. примеч. 66 и 86 к кн. I).
[37] Камиллы – лат. camilli, т.е. прислужники, помощники фламина Юпитера при жертвоприношениях, первоначально обслуживали культ кабиров (см. примеч. 86 к кн. I).
[38] Гаруспики – этрусские жрецы, пользовавшиеся популярностью в Риме, гадали по внутренностям жертвенных животных.
[39] См. гл. 21. 2–3.
[40] Пританей – в греческом мире общественное здание, где заседали у городского очага пританы; в Афинах – выборные представители территориальных округов-фил; в других городах – главы государств.
[41] Фидитий, или сисситии – в Спарте совместные трапезы спартиатов, полноправных членов государства.
[42] Ликург – легендарный основатель Спартанского государства и его конституции.
[43] Лат. far, - ris – хлеб в зерне, полбенный пирог. Отсюда древнейший вид брака – конфарреационный, при заключении которого использовался far.
[44] Килик – бокал, стакан.
[45] Т.е. в 231 г. до н.э. С ним согласен Геллий (Г;. 3). Однако Валерий Максим (И. 1. 4) дает дату 233 г. до н.э. Более того, Валерий Максим (II. 9. 2) упоминает о разводе некоего Луция Антония в 306 г. до н.э. (в цензорство Г. Юния Бубулька и М. Валерия Максима – Ливии, IX. 43. 25). Возможно, здесь ошибка Дионисия. Высказывается предположение, что древние авторы имели в виду разные формы браков или основания для развода.
[46] Дем – территориально-административная единица в Аттике.
[47] Питтак (середина VII – первая четверть VI в. до н.э.) – считался одним из семи греческих мудрецов. Жил в Митилене на Лесбосе, для которой составил законы.
[48] Харонд – правитель и законодатель, родом из Катаны в Сицилии. Жид примерно в VII-VI в. до н.э., во всяком случае не ранее середины VI в. до н.э. Прославился как законодатель. Его законы, охранявшие частнособственнические начала, были приняты не только в Кагане, но и в других городах Сицилии и Южной Италии.
[49] Ростры – ораторская трибуна на римском Форуме.
[50] Мандий Торкват, Тит (младший), сын Тита Манлия Торквата. Был казнен по приказу отца-консула за то, что во время II Латинской войны самовольно вступил в победоносный поединок с тускуданцем Гемином Месцием.
[51] В лат. яз. – нундины (nundinae от novem dies).
[52] Это был отряд его телохранителей-целеров.
[53] 12 ликторов, вооруженные пучками розог (фасциями) и воткнутыми в них боевыми топорами. В эпоху Республики ликторы как стражники и торжественный эскорт высших должностных лиц, предшествовали магистратам во время их прохождения по городу.
[54] Звучит для эпохи Ромула модернизированно. В современных понятиях это означает «управление общиной».
[55] У Дионисия – Посейдон, который равен римскому Нептуну, богу вод и покровителю коневодства, отождествленному с богом земледелия Консом. В честь него справлялись в Риме Консуалий. Его имя производится либо от лат. глагола condo со многими значениями, в том числе «воздвигать», «укрывать, прятать, хранить», либо от слова consilium, т.е. совет.
[56] Ценина – город в древнем Лации, близ Рима, откуда явствует, что похищенные девушки были не только сабинянками. К началу нашей эры город бесследно исчез.
[57] Квадрига – колесница, запряженная четверкой лошадей.
[58] Лат. Feretrius связан с глаголом fero, ferre (нести, носить).
[59] Альбанцы – жители Альба-Лонги. См. примеч. 176 к кн. I.
[60] О. Мюллер предлагает чтение - Волсинии, Клувер – Ветулонии, Казотон – Популонии.
[61] Старший анналист» Квинт Фабий Пиктор.
[62] Старший анналист» Луций Цинций Алимент.
[63] Старший анналист» Луций Калыгурний Пизон Фруги.
[64] Пеан – гимн, победный, благодарственный или скорбный, исполнявшийся хором.
[65] Возможны также переводы: «горожане» и «члены римской общины», что более точно.
[66] У Дионисия – куриты, название толкуется по-разному: как квириты (от сабинского слова «копье»), т.е. «копьеносцы», и как куреты (от сабинского города Куры), а также как члены курий.
[67] Священная дорога – римская улица, шедшая вдоль Форума от Велим, т.е. юго-восточной части Па.іатина, к Капитолию. Названием своим она обязана построенным здесь зданиям сакрального назначения – жилищу весталок и Регии, где заседала коллегия понтификов и хранились святыни салиев, а впоследствии и других жреческих коллегий. В республиканскую эпоху по Священной дороге шествовала триумфальная процессия.
[68] В латинском варианте – patricii minorum gentium. Согласно Ливию (I. 35. 6) и Светонию (Светоний. Август. 2), патрициями младших родов были римляне, введенные в сенат царем Тарквинием Древним. В их потомках искал опору против большинства коренных патрициев последний царь, Тарквиний Гордый (Jueuu. I. 47. 7).
[69] Паг – территория, принадлежавшая сначала родовым, позднеее – соседским общинам.
[70] Полис куритов – сабин, город Куры.
[71] Божество – т.е. Квирин.
[72] Лат. и сабин, quiris.
[73] В лат. варианте – умбры.
[74] Дионисий изобретает здесь этимологию, связывая неизвестную Форонию с греческим глаголом «ферейн» (носиться, перемещаться). Феронией же называлась италийская богиня, которой была посвящена роща близ вольского города Анксур, ставшего в начале I в. до н.э. колонией римлян. См. примеч. 151 к кн. I.
[75] У Дионисия – Гефест, греческий бог огня и кузнечного дела, отождествлялся в Риме с Вулканом.
[76] Гелиос – греческий бог Солнца, отождествленный с V в. до н.э. с Аполлоном, у римлян идентичен богу Соль.
[77] Селена – греческая богиня Луны, позднее отождествленная с Артемидой, в Риме – с Дианой.
[78] Дословно – Кронос, греческое божество, младший из титанов, супруг своей сестры Реи, отец главных олимпийских богов, в Италии отождествлен с Сатурном.
[79] Рея – богиня земли, в греческой мифологии была супругой Кроноса, матерью главных олимпийских богов, отождествлялась с малоазийское Матерью богов Кибелой, которая с III в. до н.э. почиталась и в Риме.
[80] Дословно – Гестии, равной римской Весте, богине очага, домашнего и общеримского.
[81] Диана – греч. Артемида, богиня, отождествленная с Селеной; считалась сестрой Аполлона.
[82] Юнона – в греческой мифологии Гера, супруга Зевса (в Риме – Юпитера). Первоначально почиталась в куриях, откуда ее прозвище – Курита.
[83] Камерийцы – жители латинского города Камерия (Cameria – Ливии. I. 38; Плутарх. Ромул. 33). Местоположение неизвестно.
[84] Лавииийцы – жители латинского города Лавиния.
[85] Лициний Марк, Гай – один из младших анналистов.
[86] Лат. poplifugia – римское празднество, справлялось 5 июля и состояло в шествии римлян на Козье болото для отправления жертвоприношения в связи либо с вознесением на небеса Ромула (Овидий. Фасты. II. 496–5В), либо с победой над латинами или этрусками после галльского нашествия (Варрон. О латин. языке. VI. 18, Плутарх. Ромул. 29).
[87] Лат. interregnum.
[88] Декурия – группа из 10 человек.
[89] Фасции – пучок розог, перевязанный ремнем, с воткнутым в них боевым топором – символом высшей власти в Риме.
[90] Куреты – жители сабинского города Куры (Курев), откуда, согласно традиции, происходил Нума (Ливии. I. 18. 1; Цицерон. О государстве. 13; Павел-Фест. О значении слов. Curis. С. 43.3; Плутарх. Нума. 3).
[91] Пифагор (VI в. до н.э.) – знаменитый математик и философ родом с о. Самос. Основал в Кротоне свою школу.
[92] Мискел – ахеец из Рип. (См.: Страбон. География. VI. 262; 269; VIII. 387).
[93] Римские жрецы-авгуры.
[94] Минос – легендарный царь Кносса на о. Крит, ставший после смерти благодаря своей мудрости судьей над умершими.
[95] Ликург – см. примеч. 41.
[96] Дихте – гора на Крите, где, по одной версии мифа, куреты охраняли новорожденного Зевса, по другой – этой горой была Ида.
[97] У Дионисия – «часть демотиков», т.е. возможен перевод «часть народа».
[98] Стефанофоры – букв, «несущие венки»., а также «венценосцы». В последнем случае это было званием высших должностных лиц, имевших право исполнять обязанности в венке.
[99] Слово испорчено. Греч. ;;;;;, лат. pileus – войлочная шапка. Этимология flamen
[100] Пританей – общественное здание, где собирались выборные должностные лица греческих городов, а также где кормили на общественный счет почетных граждан и иностранцев, как это было в Афинах.
[101] Великий понтифик.
[102] Первая Пуническая война Рима с Карфагеном (264–241 гг. до н.э.).
[103] Луций Цецилий Метелл, консул 251 г. до н.э.
[104] Дардан – легендарный герой, сын Зевса, зять первого царя Трои Тевкра, один из прародителей троянцев. См. также примеч. 128 к кн. I.
[105] См. кн. I. 47.
[106] Палладий – деревянная статуя Афины И ал лады. См. примеч. 184 к кн. I.
[107] Весталки, подобно другим жрецам, носили головную повязку – лат. vitta.
[108] Панафиней – афинский праздник в честь богини – покровительницы города. Учреждение Панафиней приписывалось Тезею. Праздновались каждые пять лет, затем – в третий год Олимпиады. Состояли из торжественных процессий, переодевания статуи Афины в новое платье, а также из конных, гимнастических и музыкальных состязаний.
[109] Травея – лат. trabea, торжественная тога, украшенная пурпурными полосами, принадлежность царей, всадников и авгуров.
[110] Апекс – лат. apex, букв, «остроконечная верхушка», навершие жреческой шапки в виде жгутика, обмотанного шерстью.
[111] Кирбасий – персидский головной убор.
[112] Слово «куреты» Дионисий производит от греч. ;;;;; или ;;;;;; – юноша.
[113] Лат. глагол salio, - ui (ii), saltum, salire.
[114] Мамурий Вегурий – легендарный кузнец, изготовитель щитов анцилий. См.: Овщий. Фасты. III. 259, 383, 389, 392; Павел-Фест. О значении слов. С. 117; Пропорций. 4. 61; Плутарх. Нума. 13. Имя Мамурия связывают с памятью (memoria), либо с Марсом – осским Мамерсом.
[115] Слово составлено из двух: ;;;;;; (мир) и ;;;; (обычай, право, законность).
[116] Эквикулы – италийское племя, родственное эквам.
[117] Гней Геллий – анналист (II в. до н.э.).
[118] Римляне называли его pater patratus, т.е. «отец отряженный».
[119] Понтифики – см. примеч. 115 к кн. I.
[120] Иерофанты – верховные жрецы-понтифики.
[121] Т.е. птицегадания.
[122] Лат. termen, dnis = terminus, = termo, - onis (пограничный камень), во мн. числе – «граница», «пределы», и греч. ;;;;;;, -;;;; = ;;;;;, -;;; (предел) являются словами общего индоевропейского корня.
[123] В римском обиходе Церера считалась богиней земледелия и хлебных колосьев. В посвященный ей праздник Цереалии устраивались угощения.
[124] Дика – греческая богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды, в римской религии, возможно, соответствует богине Эквитас.
[125] Юстиция, соответствует Фемиде – греческой богине права и законности.
[126] Немезида – греческая богиня судьбы, позднее – возмездия.
[127] Эринии – греческие богини мщения, соответствуют римским Фуриям.
[128] Пистис – греч. «вера, верность», у римлян ей соответствует Фидес (Fides), божество верности.
Книга III

Происхождение Тулла Гостилия, избранного царей - Предоставление земли римлянам, не имеющим надела - Объявление альбанцам войны - Опасность, грозящая обеим сторонам извне - Переговоры альбанцев с римлянами о мире - Спор обеих сторон о первенстве полиса - Разрешение спора с помощью оружия - Братоубийственное состязание за верховенство полиса - Неожиданные повороты судьбы дома Горациев - Военные действия Тулла - Коварные планы альбанцев - Спасение римского войска Туллом и сокрушение всех замыслов противников - Суд над Меттием Фуфетием и его сообщниками в предательстве - Окончательная победа Тулла над фиденянами. Второй триумф Тулла - Начало и предлог новой войны Тулла Третий триумф Тулла - Война римлян с сабинянами и ее завершение во времена правления Тулла - Конец жизни Тулла Гостилия - Принятие власти Марцием, по прозванию Анк - Войны между латинами и римлянами. Другие военные деяния Марция - Действия Марция, направленные на то, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом - Историки о Луций Тарквиний, принявшем власть после смерти Марция - Походы Тарквиния - Потери и приобретения попеременно у тех и у других враждующих сторон - Битвы Тарквиния с латинами. Победоносное шествие Тарквиния - Тарквиний против сабинян - Заключение перемирия с сабинянами, борьба с другими недругами - Победа над тирренами. Условия мира, продиктованные Тарквинием - Пятилетняя война с сабинянами. Подчинение сабинского народа - Мирные деяния Тарквиния - Решение, принятое Тарквинием, о строительстве храма - Наука птицегадания. Невий - самый известный из птицегадателей. Память об этом прорицателе - Убийство Тарквиния. Наказание злоумышленников

 I. После кончины Помпилия сенат, оказавшись во главе общины, собрался и постановил, чтобы форма правления сохранялась неизменной, а поскольку и народ не вынес другого решения, то назначил из числа сенаторов тех, кому надлежало исполнять в течение определенного числа дней должность, именуемую междуцарствием; а междуцари провозгласили царем того, кого предпочитал и весь народ - Тулла Гостилия. А происходил он из такого вот рода. 2. Некий муж благородного происхождения и богатый, по имени Гостилий, перебравшись жить в Рим из города Медуллии[1], что был основан альбанцами, а Ромул, взяв этот город по договору, превратил в колонию римлян, берет в жены женщину из сабинского рода, дочь Герсилия, избранную в свое время соплеменницами умолять отцов за мужей во время войны сабинян с римлянами. Как считали, именно дочь Герсилия поспособствовала тому, чтобы между предводителями установились дружественные отношения[2]. Гостилий, разделив с Ромулом тяготы многочисленных войн и великие деяния, отличившись в сражении с сабинянами, умирает, оставив единственного сына, еще ребенка; хоронят же его рядом с царями, в самом почетном месте Форума, удостоив стелы, надпись на которой запечатлела его подвиги. 3. А когда этот единственный сын достиг зрелого возраста и взял жену славного происхождения, то у него родился сын, Тулл Гостилий, который и был назван царем сенаторами и выбран голосованием граждан, каковое было проведено на основании законов и поелику божество благоприятными знамениями одобрило то, что было решено народом. А принял власть во второй год двадцать седьмой Олимпиады[3], на которой в беге на стадий победил афинянин Эврибат, а архонтом в Афинах был Леострат. 4. Царь Тулл проявил величайшую щедрость, сам же одновременно с воцарением получил в удел и полнейшую бедность народа, и внутреннюю смуту. А было так. Цари до него имели обширный и плодородный участок земли, выделенный в их пользование, с доходов от которого они устраивали шествия и жертвоприношения богам и получали в изобилии все, что требовалось для своей частной жизни. Этот участок учредил Ромул, отобрав землю в результате войны у прежних владельцев, а когда сам скончался бездетным, землей стал пользоваться Нума Помпилий, воцарившийся после него. И этот участок не был общественной собственностью, а постоянным наделом царей. 5. Эту землю Тулл предоставил тем римлянам, у кого не было никакого надела, разделив ее по количеству мужей, причем объявил, что ему самому достаточно отцовского владения и для жертвоприношений, и для расходов на жизнь. И с таким вот человеколюбием он восстановил положение тех граждан, кто очутился в стесненных обстоятельствах, положив конец их кабале у чужих людей. А чтобы никто не оставался без жилища, он присоединил к городу холм, который назывался Целием[4], где все римляне, кто не имел домашнего очага, получив по жребию достаточное количество земли, устроили себе жилища. И сам Тулл имел дом в этом месте. Вот что, достойное упоминания, передаю я о свершениях сего мужа, касающихся управления Римом.
 II. В памяти людей сохранились и военные, и всякие прочие его деяния, но величайшие из них - это те, о которых я собираюсь рассказать, начав с войны против альбанцев. Зачинщиком же того, что города рассорились и прервали родственные связи, стал альбанский муж по имени Клуилий, наделенный высшей властью. Тяготясь тем, что у римлян - изобилие всяческих благ, будучи не в силах превозмочь зависть и по природе заносчивый и чрезвычайно сумасбродный, он надумал начать войну между общинами. 2. Не зная, как убедить альбанцев разрешить ему вывести войско против римлян, так как не имелось ни справедливых, ни законных предлогов, Клуилий замышляет следующее. Самым бедным и самым дерзким альбанцам он позволил грабить римские поля, суля им безнаказанность, и, чтобы разжечь в пограничных краях грабительские набеги, набрал немало таких людей, кто предпочитал получать не сопряженные с опасностями барыши, но от которых те не желали отказаться даже из страха. 3. И, как показало развитие событий, затеял он это расчетливо и словно само по себе. Ведь Клуилий сообразил, что римляне не потерпят грабежей, но будут действовать оружием, и у него самого появится возможность обвинить римлян перед своим народом в том, что якобы развязали войну они, а большая часть альбанцев, завидуя своим колонистам из-за их преуспеяния, с радостью воспримет повод для раздоров и поведет против римлян войну. Так и вышло. 4. Ведь так как злоумышленники из обоих городов уводили и уносили добычу с территории противника, римское войско однажды вторглось в землю альбанцев и многие из грабителей при этом были ил и перебиты, или пленены. Тогда Клуилий созвал народ на собрание. На нем он и многоречивое обвинение против римлян выдвинул, и бесчисленных раненых предъявил, и родственников убитых и похищенных привел, а еще больше приврал по поводу свершившегося, решив сначала потребовать от римлян удовлетворения[5] за то, что произошло, а в случае отказа начать с ними войну.
 III. Но когда послы прибыли в Рим, Тулл, заподозрив, что они будут требовать удовлетворения, решил опередить их, стремясь переложить на них вину за то, что они разорвали соглашения, которые были заключены с колонией. Ведь между общинами действовали утвержденные при Ромуле договоры[6], которые содержали различные справедливые условия - в том числе и то, чтобы ни один из городов не начинал войны; а город, обвиняющий другой в какой бы то ни было несправедливости, может требовать удовлетворения у поступающего несправедливо, и если не получит его, то имеет право вести законную воину[7], поскольку договоры уже считаются разорванными. 2. Заботясь о том, чтобы римляне не выглядели повинными, когда у них первых потребуют удовлетворения, а затем не оказались виноватыми пред альбанцами, Тулл поручил самым знатным из своих друзей принять альбанских послов как гостей, со всем радушием, и удерживать их у себя в домах, а сам, сославшись на какие-то неотложные дела, уклонился от встречи с ними. 3. Когда же наступила ночь, он отправил в Альбу самых знатных мужей вместе с фециалами, наказав им, что надо предпринять, дабы потребовать от альбанцев удовлетворения за то, в чем римляне претерпели ущерб. Посланцы еще до восхода солнца завершили путь и, когда утренний форум наполнился народом, встретили находившегося там Клуилия и, изложив все, в чем римляне претерпели несправедливость со стороны альбанцев, принялись требовать, чтобы те исполняли то, что было условлено между городами. 4. Клуилий же, поскольку-де альбанцы первыми отправили в Рим тех, кто потребует удовлетворения, но ответа не удостоились, приказал римлянам как стороне, нарушившей договор, удалиться и объявил им войну. Но глава посольства, которого как раз и изгоняли, пожелал услышать от Клуилия только одно, признает ли тот, что первыми нарушают договоренности те, у кого потребовали удовлетворения, а римляне не собираются нарушать ничего из того, что освящено богами. 5. Клуилий это признал, и тогда глава посольства воскликнул: "Теперь я призываю в свидетели богов, которых мы сделали свидетелями договоренностей, что для римлян, которые первыми не получили удовлетворения, война против тех, кто нарушил договор, будет освященной богами, а вы будете обвиняемой стороной, о чем вопиют все обстоятельства. Ведь, когда и у вас потребовали удовлетворения, вы первыми не дали его и первыми объявили нам войну. А посему недолго вам ждать тех, кто будет мстить вам с оружием в руках". 6. Выслушав вернувшихся в Рим послов, тогда-то Тулл и повелел пригласить альбанцев, чтобы те сообщили, по поводу чего они заявились. Когда же они известили об упомянутом поручении Клуилия и пригрозили войной, если не получат удовлетворения, Тулл изрек: "Я раньше вас сделал это и не получил ничего из того, что предусмотрено соглашениями, кои явно вы первыми разорвали и обратили в ничто: вот поэтому я объявляю альбанцам законную и справедливую войну".
 IV. После таких предварительных действий обе стороны начали готовиться к войне, не только вооружая свое собственное войско, но и призывая ополчение от союзных им общин. Когда же у них все было приготовлено, противники устремились навстречу друг другу и стали лагерями на расстоянии сорока стадиев от Рима: альбанцы - у так называемых Клуилиевых рвов (они еще сохраняют имя того, кто их соорудил), а римляне - выбрав наиболее пригодное для стоянки место немного ближе к Риму. 2. Когда же и те и другие обнаружили, что войска противника и числом людей не уступают друг другу, и на оружие не поскупились, и в прочем снаряжении не испытывают нехватки, то они отказались начать сражение немедленно, дабы натиском обратить противника в бегство, как предумышляли поначалу, но стали больше заботиться об обороне, нежели о том, чтобы напасть первыми, и принялись воздвигать высоченные частоколы. А самые кроткие из воинов задумались над тем, что они предпринимают не лучшее, и начали порицать власти предержащие. 3. А пока время тянулось впустую - ведь они не тревожили друг друга ни вылазками пехотинцев, ни стычками всадников, ничем, что было бы достойно упоминания, - Клуилий, которого считали виновником войны, тяготясь бесполезным сидением в лагере, решил вывести войско и первым вызвать врагов на битву, а если они не примут вызова, атаковать их укрепления. 4. Подготовив все для сражения и соорудив все необходимое на случай надобности штурмовать стены, Клуилий с наступлением ночи лег спать в своей палатке - кстати, и стража, полагавшаяся ему, бдила, - а на рассвете его нашли мертвым, причем на теле его не оказалось никаких следов ни ножа, ни яда, никакого другого насилия.
 V. Поскольку происшествие произошло неожиданно, естественно, искали причину его; ведь никому не пришло в голову винить в смерти Клуилия перенесенную ранее болезнь. Одни, возводя всякую человеческую участь к божественному промыслу, уверяли, что он умер от гнева богов, потому что разжег желание метрополии воевать против колонии, желание войны и несправедливой, и незаконной. Другие, считая войну весьма прибыльным делом и горюя о потере немалой добычи, относили происшедшее к злым козням и зависти человеческой, обвиняя каких-то политических противников в том, сто они, отыскав неизвестный яд, против которого трудно найти противоядие, с его помощью отравили Клуилия. 2. Третьи же говорили, что он, подавленный печалью и не зная, что делать, избрал добровольную смерть, когда все пошло у него из рук вон плохо и ничто из ожидаемого не складывалось так, как было задумано вначале, когда он только приступил к делу. Но те, кто не был с военачальником ни в дружеских отношениях, ни во враждебных, имели свое суждение о произошедшем. Им казалось, что скорее всего мужа этого сразил не божественный гнев, не каверзы политических соперников и не безысходность в делах, но закон природы и необходимость исполнить обязательное предопределение, которое суждено всем рожденным. 3. Таким образом, прежде чем проявилось присущее его происхождению благородство, Клуилий встретил подобную кончину, а вместо него всеми, кто находился в лагере, был назначен диктатором Меттий Фуфетий - и на войне неумелый полководец, и в деле сохранения мира муж ненадежный. Поначалу он не меньше любого альбанца стремился к раздору между городами - почему его и сочли достойным командования после смерти Клуилия, но, получив бразды правления и осознав, что все в предпринятых делах идет тяжко, переменил былое мнение и посчитал необходимым продолжать боевые действия с отсрочками и промедлениями, заметив к тому же, что и альбанцы уже не все горят воинственным пылом и что результаты жертвоприношения его во имя войны не сулили ничего хорошего. 4. Наконец, узнав, что если и альбанцы, и римляне не прекратят войну, то им угрожает опасность извне, пренебрежение которой может привести к уничтожению обоих войск, Фуфетий решил призвать врагов к примирению и первым отправил вестников. Опасность же эта состояла в следующем.
 VI. Вейяне и фиденяне, владея большими и многолюдными городами, еще в царствование Ромула развязали войну с римлянами[8] за власть и господство, после которой, сгубив свое сильное войско и лишившись в наказание части земли, были вынуждены перейти под власть победителей. Об этом я подробно рассказывал в предыдущей книге. Но, воспользовавшись долгим миром в правление Нумы Помпилия, они приумножили и людей, и имущество, и прочие виды благосостояния. И вот, вдохновленные этим, они вновь возжелали свободы, возгорелись непомерной гордыней и начали готовиться к тому, чтобы отпасть от римлян. 2. До поры до времени их замыслы об отпадении все же оставались тайными, в период же войны с альбанцами они вышли наружу. Разведав, что римляне со всем войском отправились на битву с альбанцами, они решили, что настал самый подходящий случай для нападения и составили тайный план во главе с самыми могущественными людьми, чтобы все способные носить оружие собрались в Фидены, передвигаясь скрытно и небольшими группами, дабы как можно дольше не быть обнаруженными теми, против кого они злоумышляли. 3. Собравшимися решено было ожидать удобного момента, когда войска и римлян, и альбанцев, покинув укрепления, выдвинутся на поле сражения. А известить их об этом должны были с помощью условных знаков лазутчики, устроившие дозоры в горах. Когда же знаки будут поданы, условились с оружием в руках поспешить против и римлян, и альбанцев, тем более что дорога, ведущая от Фиден к лагерям, была не длинной, и пройти по ней можно было самое большее за два-три часа, и, появившись на месте битвы, когда та уже будет подходить к концу, разумеется, ни одну из сторон не рассматривать как дружественную, напротив, кто бы ни побеждал - альбанцы или римляне - истребить победителей. Вот о чем договорились правители общин. 4. Так вот, если бы альбанцы с большим рвением устремились на битву, презрев римлян, и помышляли бы все разрешить в одном сражении, ничто не могло бы помешать тому, чтобы подготовленная для них западня осталась тайной, и оба войска были бы уничтожены. Но ныне как неожиданное для всех затягивание войны, так и длительность подготовки развеяли их замыслы. Ибо некоторые из участников заговора, то ли преследуя собственную выгоду, то ли завидуя своим вождям и тем, кто присоветовал им стать заговорщиками, то ли испугавшись доноса (что многим доводилось изведать в столь многолюдных и затянувшихся заговорах), то ли принужденные божественным внушением, которое не позволяет, чтобы неправедное дело возымело счастливый конец, - донесли о западне противнику, то есть альбанцам.
 VII. Как только Фуфетий узнал об этом, он еще больше заторопился заключить перемирие, так как, по его мнению, у них не оставалось другого выбора. Но и царю Туллу поступил донос от друзей из Фиден о том же заговоре, так что и он, более не медля, принимает предложение Фуфетия. Тогда они оба сошлись в местечке, отстоявшем на равном расстоянии от обоих лагерей, каждый сопровождаемый советниками для помощи в вынесении решения, сначала поприветствовав друг друга по обыкновению и выказав дружеское и родственное благорасположение, оба повели речь о перемирии. 2. Вначале заговорил альбанец: "Мне кажется, необходимо прежде всего объяснить причины, по которым я первым посчитал нужным говорить о перемирии, - хотя и в сражении не был побежден вами, и ничто не мешало мне подвозить себе припасы, и никакая иная необходимость не принуждала меня к этому, - чтобы вы не возомнили, будто я признаю слабость моего войска, а вашу мощь неодолимой, и ищу благопристойного прекращения войны. Ведь вас из-за вашей спеси трудно было бы вынести, если бы вы надумали что-либо этакое про нас и не пожелали бы предпринять ничего разумного, словно уже побеждаете в войне. 3. Поэтому, чтобы вы не измысливали ошибочных представлений относительно моего намерения, т.е. о том, почему я считаю обоснованным прекращение войны, - выслушайте истинные причины. Я, назначенный отечеством диктатором, как только вступил в должность, начал размышлять о поводах, вовлекших наши города в распрю. Видя же, что они мелки, даже ничтожны и не способны разорвать нашу дружбу и родство, я полагаю, что верным не было решение ни альбанцев, ни ваше. 4. Но отчетливее я понял это и осознал страшное заблуждение нас обоих, когда приступил к делам и начал подмечать Пристрастия каждого. Дело в том, что я обнаружил, что и на частных, и на общих сходках не все альбанцы придерживаются единого мнения о войне. А к растущему недовольству, понятному по человеческой природе, добавились еще более неблагоприятные божественные знамения относительно войны, которые мной получены во время жертвоприношений, что усилило мои глубокую печаль и колебание. 5. И вот, сознавая это, я воздержался от битвы, но начал прибегать к отсрочкам и промедлениям в военных действиях, надеясь, что вы первыми заведете разговор о дружбе. И следовало бы, о Тулл, сделать это вам, а не ждать, пока начнет метрополия, ибо вы - наши колонисты. Ведь какие почести заслуживают от детей отцы, таких же ожидают от колонистов основатели полисов. 6. Но пока мы медлим и взираем друг на друга, выжидая, кто же выступит зачинателем благоразумных речей, иная угроза, совершенно неподвластная человеческой воле, овладевает нами и объединяет нас. Я узнал о ней, когда она еще была от вас скрыта, и уже не помышлял более о необходимости искать благовидные предлоги для перемирия. Ведь вокруг, о Тулл, плетутся страшные заговоры, и против нас обоих задумана хитрая ловушка, что без борьбы и без труда может сокрушить и уничтожить все дела рук наших при нападении на нас по праву огня и воды. 7. Зачинщиками же нечестивых козней являются правители фиденян и вейян, составившие заговор. А каков был характер их преступного намерения и откуда я узнал о тайных помыслах, слушайте".
 VIII. Высказав это, он дал некоторым из присутствующих огласить письма, которые ему доставил кто-то от его гостеприимцев в Фиденах, и предъявил посланца. Когда же с письмами ознакомились и приведенный поведал обо всем, что услышал непосредственно из уст их отправителей, слушателями овладею страшное смятение, как обычно случается при столь большой беде, поскольку свалилась она на них неожиданно. Фуфетий, немного выждав, продолжил речь: 2. "Вы выслушали, римские мужи, сведения о причинах, по которым я до поры до времени откладывал столкновение с вами, а теперь посчитал нужным первым завести речь о дружбе. А вы уже после этого размышляйте, следует ли продолжать непримиримую войну из-за похищения бычков и овец, войну с отцами-основателями вашего города, в которой вы погибнете - хоть побежденными, хоть победителями, - либо, прекратив вражду с сородичами, выступить вместе с нами против общих врагов, которые замыслили не только отпадение, но и нападение на вас: не претерпев ничего ужасного, не опасаясь претерпеть, они собираются напасть на вас не открыто, как требует общий закон войны, но под покровом скрытности, когда меньше всего можно ожидать осуществления их злого умысла и предостеречься. 3. Уверен, в том, что против этих нечестивцев следует нам выступить со всей решимостью вместе, прекратив вражду - ведь полагать иначе сродни безумию - теперь, когда вы все узнали, вас не надо больше убеждать и побуждать к действию. А почему перемирие может стать полезным и подобающим обоим городам - ведь вы хотите услышать также про это, - я теперь попробую сказать. 4. Я считаю, что наилучшими и наиболее приемлемыми для родичей и друзей в отношении друг к другу являются такие условия мира, в которых не содержится ни гнева, ни злопамятства, поскольку все искренне простят всем то, из-за чего спорили и за что пострадали. Менее приемлемыми являются те условия, при которых простой народ освобождается от ответственности, а тех, кто совершил несправедливость, принуждают понести наказание и по обычаю, и по закону. 5. Мне кажется, нам подобает избрать наиболее выгодные и благородные условия мира и принять решение ни за что друг другу не мстить. Но если ты, о Тулл, не желаешь Замиряться на таких основаниях, но предпочитаешь решать судьбу тех, кто виноват с обеих сторон, судом, знай, что альбанцы готовы, прекратив взаимную неприязнь, пойти и на это. Если же ты способен, наряду с этими условиями перемирия, предложить какие-то другие, лучшие и более справедливые, так поспеши их назвать, и я буду нижайше тебе благодарен".
 IX. Когда Фуфетий завершил речь, римский царь, взяв слово, начал говорить: "И мы, о Фуфетий, понимаем, что навлечем на себя тяжелую участь, если будем принуждены к тому - разрешать ссору между сородичами кровопролитием и резней, да и вид жертв при жертвоприношениях перед началом войны не позволяет нам начать сражение. И о нечестивых заговорах фиденян и вейян - а составлялись они против нас обоих - мы проведали пораньше тебя от наших гостеприимцев, которые там находятся. Поэтому мы не окажемся пред врагами беззащитными, мы подготовились к тому, чтобы и самим не претерпеть какого-либо ущерба, и их за козни достойно покарать. И не меньше тебя мы хотим закончить войну без сражения, не силой оружия. 2. Но я подумал, что не нам первым отправлять посольство по поводу перемирия, поскольку не мы первыми и начали войну, - мы защищались от тех, кто ее начал. Но если вы складываете оружие, мы с радостью принимаем ваши предложения и никоим образом не будем перечить при обсуждении перемирия, но согласимся на наилучшие и благороднейшие условия, изгнав из города альбанцев всякую несправедливость и всякое прегрешение, если на самом деле следует называть общими прегрешениями полиса то, в чем был виновен ваш военачальник Клуилий, который и за вас, и за нас получил достойное воздаяние от богов. 3. Так вот, пусть будет отринута всякая возможность обвинения и частного лица, и всей общины в целом, и пусть изгладится память о какой бы то ни было прошлой обиде, как и тебе, о Фуфетий, следует поступить. Но одного этого, то есть раздумий, как бы нам прекратить существующее между нами недоброжелательство, недостаточно. Требуется еще подготовить все для того, чтобы уже никогда более нам не начать войны. Ведь мы собрались не ради того, чтобы отсрочить беды, но во имя того, чтобы избавиться от них. Так вот, о том, какое завершение войны будет прочным и какое именно предложение в нынешних обстоятельствах и нас, и вас и теперь, и в будущем навсегда сделает друзьями, ты, Фуфетий, в своей речи умолчал, я же попробую присовокупить и это. 4. Если альбанцы перестанут завидовать римлянам из-за тех благ, которыми те обладают, обретя их не без серьезных опасностей, и не без упорных трудов (в самом деле, вы, не испытав с нашей стороны никаких обид, ни больших, ни малых, завидуете нам именно потому, что вам мерещится, будто мы счастливее вас), то римляне перестанут подозревать альбанцев в постоянных кознях и остерегаться их, словно врагов; ведь никто не бывает надежным прутом тому, кому завидует. 5. Так как же всему исполниться? Только не в том случае, если мы запишем обо всем нужном в тексте договора, и не в том, если и мы и вы поклянемся святынями, ведь они сами по себе на деле - слабая и немощная защита, но лишь в том случае, если мы объединим наши судьбы. Ведь одно только есть лекарство от скорби человеческой, проистекающей от созерцания чужих благ, - это то, чтобы завистники не считали блага тех, кому они завидуют, чужими. 6. А чтобы это произошло, я уверен, римлянам следует объединить с альбанцами все те блага, которыми они обладают сейчас и которые обретут впоследствии, а альбанцам - с радостью принять то, что им дают, и, главное, стать всем - либо большей и лучшей части жителей Альбы - членами общины римлян. В самом деле, ведь сабинянам и тирренам не было выгоды, бросив собственные города, перебраться к нам на житье. Но вам-то, самым близким нашим родственникам, разве это не будет самое выгодное? 7. Если же вы не сочтете верным делом проживать в одном с нами городе, который уже велик, а будет еще больше, но захотите остаться у отцовских очагов, то поступите следующим образом: выберите единый сенат для принятия решений от имени обоих полисов, а первенство отдайте одному из них, который сильнее и может принести пользу более слабому. Я считаю все это оправданным, и, если это осуществится, тогда, я думаю, мы будем крепкими друзьями, населяя же два города, на равных первенствующие, как теперь, мы никогда не придем к согласию".
 X. Выслушав это, Фуфетий потребовал время для совещания и, удалившись с места встречи вместе с присутствующими там альбанцами, начал обсуждать, следует ли им принимать предложенное на выбор. Узнав мнение всех, кто там был, и возвратившись, он сказал: "Нам, о Тулл, не угодно покидать отечество и оставлять без попечения святыни, отчие очаги и место, которым наши предки владели почти пятьсот лет[9], и ни война не заставит нас так поступить, ни иное ниспосланное богами бедствие. Поэтому нам не подходит и учреждение общего сената, и образование единого полиса. 2. Поэтому, если угодно, пусть это условие будет записано в договоре и да будет уничтожен всякий повод к войне". Хотя они в этом пришли к соглашению, но начали спорить, какая из общин должна обрести первенство, и много по этому поводу было произнесено речей с обеих сторон, так как каждый считал справедливым, чтобы именно его собственная община правила другим. Скажем, альбанец приводил такого рода доводы: 3. "Мы, о Тулл, достойны править и целой Италией, потому что вобрали в себя эллинский народ, величайший из всех народов, что населяют эту землю, и народом латинов. А если и остальными народами считаем мы справедливым предводительствовать, то не самоуправно, но согласно общему человеческому закону, который нам всем дала природа, иными словами, чтобы предки правши потомками. Мы уверены, что помимо всех прочих колоний, которые вплоть до нынешнего времени нам не в чем было упрекнуть, нам положено управлять и вашим городом, ибо мы вывели его в качестве колонии не столь давно, чтобы забылось и изгладилось из памяти то, что род ваш пошел от нас за три поколения до нас. А если природа, поправ людские мерила правоты, установит, чтобы молодое повелевало старым, а потомки - предками, тогда и мы согласимся, чтобы метрополия подчинялась колонии, но не ранее того. 4. Итак, предлагая такое, единственно правильное обоснование власти, мы охотно не отказываем вам и в другом. К тому же поймите, что говорится это не в обиду или в порицание, но по очевидности. Каким род альбанцев был во времена основателей города, таким он и остается до сих пор, и никто не сумеет назвать хоть одно человеческое племя - помимо эллинского и латинского, - которому мы передали бы наше государство![10] Вы же строгость общественных уз у самих себя разрушали, приняв к себе и тирренов, и сабинян, и всяких прочих бездомных бродяг, и немало просто варваров, так что ваше коренное население, пришедшее из нашего города, намного уменьшилось по сравнению с пришлым и иноплеменным. 5. Поэтому передали мы власть вам, чужой род будет править коренным, варварский - эллинским и пришлый - урожденным на этой земле. Вам ведь нельзя заявить в оправдание, что, дескать, вы никогда не дозволяли толпе пришельцев обрести власть в общине, а сами как уроженцы этой земли и полисом правите, и в сенате заседаете. Вы же, напротив, и царями избираете чужеземцев, и большая часть сената состоит у вас из пришельцев, ни об одном из которых вы не можете утверждать, будто терпите его по доброй воле. Кто из более сильных добровольно ставит над собой власть более слабого? И было бы немалой глупостью и бедствием для нас по доброй воле принять то, что вы, можно сказать, терпите по безвыходности. 6. Последнее слово мое таково. Ни единая часть политического организма города альбанцев, заселенного вот уже на протяжении восемнадцати поколений[11] и сохраняющего в надлежащем порядке все, что привычно и установлено предками, уже не подвержена потрясениям, ваш же полис еще не упорядочен и не обустроен, будто он только что возник; он состоит из множества народов, и ему требуется еще много времени и разных испытаний, чтобы порядок устоялся и он перестал бурлить и пребывать в смятении, как сейчас. Любой подтвердит, что умиротворенным пристало управлять находящимися в раздорах, проверенным - еще не прошедшими проверку прав, и здоровым - теми, кто охвачен недугом. Если же вы считаете верным противоположное этому мнению, вы совершаете ошибку".
 XI. После того как Фуфетий произнес это, Тулл, взяв слово, сказал: "Право доблести от природы и предков у нас и у вас, о Фуфетий и мужи альбанские, - общее: ведь мы превозносим одних и тех же прародителей, так что не должно, кому-то из нас требовать большего почета. Всегда ли метрополии управляют колониями, что, по вашему разумению, является установленной законом непреложностью - так это и не соответствует истине, и несправедливо. 2. И действительно, встречается много среди рода людского племен, у которых метрополии не управляют, но подчиняются колониям. Безусловный и самый наглядный пример того - полис спартиатов, почитающий верным править не только остальными эллинами, но и всем дорийским племенем, откуда сам произошел. Что же говорить о прочих? Ведь и сами вы, основавшие наш город, являетесь колонистами лавинийцев. 3. И если в самом деле существует закон метрополии управлять колонией, может быть, сначала лавинийцам надлежит учреждать законы для нас обоих? Для ответа на ваш первый довод, хотя он и не лишен известной соблазнительности, сказанного довольно. Но когда ты, Фуфетий, принимаешься противопоставлять образ жизни наших общин, заявляя, будто благородное происхождение альбанцев всегда обеспечивает неизменность вашего устройства, а наши устои губит примесь иноплеменного, и что чужеземцы не достойны управлять коренными жителями, а пришлые - уроженцами данной земли, знай, что и этот ваш принцип в высшей степени ошибочен. 4. Ведь мы совершенно не стыдимся, объявляя наш город открытым для желающих, но, наоборот, гордимся этим, ибо не сами изобрели такой путь к счастью, но взяли пример с государства афинян, слава которого среди эллинов является величайшей, а вслед за этим примером не в меньшей, если не в большей степени, - и само государственное устройство. 5. И у нас это обстоятельство, став источником многочисленных благ, не вызвало ни недовольства, ни раскаяния, что случилось бы непременно, соверши мы ошибку. И правит, и царствует, и остальными почестями пользуется у нас не тот, кто стяжал обильные богатства, и не тот, кто готов перечислить целый ряд местных предков, но всякий, кто достоин подобных отличий. Ведь мы считаем, что благородное происхождение проявляется не в чем ином, как в доблести. Весь прочий народ есть тело, придающее мощь и силу тому, что решено лучшими людьми. И наш город возрос из малого и стал грозой соседей из крайнего ничтожества благодаря именно такому человеколюбию. А первенству этому, которое у нас не оспаривает никто из латинов, положило начало у римлян как раз то общественное устройство, которое ты, Фуфетий, охаиваешь. 6. Ведь сила гражданства покоится на мощи оружия, а сама эта мощь исходит от изобилия живых людей. Малым же и малочисленным, а вследствие этого слабым, не должно править другими, да и собою им не следует управлять. 7. В целом же я разумею, что положено хулить общественный строй других, а свой восхвалять тогда, когда можешь доказать, что свой собственный город, крупный и благополучный как раз потому, что претворяет в жизнь все, о чем говоришь, а другие, которые оговариваешь, - бедствуют из-за того, что не избрали такой же стези. В нашем же случае все обстоит наоборот! Именно ваш полис, начав с великой славы и обретя безмерные богатства, утратил свою значительность, а мы, незначительные вначале, в недолгий срок превратили Рим в сильнейший из соседних городов, причем с помощью того общественного устройства, которое ты порицаешь. 8. И наши внутренние волнения, если ты и их, Фуфетий, приписываешь к обвинениям, порождаются не к погибели и унижению общин, но к их спасению и процветанию. Ведь мы соперничаем - молодые со старшими и прибывшие на проживание с теми, кто нас пригласил, - ради того, кто сотворит больше добра для всех. 9. Говоря вкратце, тем, кто намеревается владычествовать над другими, надлежит располагать двумя вещами: силой для ведения войны и рассудительностью для принятия решений, - и мы этими вещами располагаем. И это не пустая похвальба с нашей стороны, о чем свидетельствует опыт, который убедительнее всякого слова. Конечно, невозможно было городу достичь такой величины и мощи спустя лишь три поколения после основания[12], если бы у него не имелось в избытке мужества и рассудительности. А засвидетельствовать силу его могут многие города, что принадлежат к роду латинов и ведут свое начало от вас. Так вот те, кто, презрев ваш город, перешел к нам, убеждены, что лучше находиться под управлением римлян, чем альбанцев, поскольку мы умеем исполнять оба обязательства - хорошо обходиться с друзьями и плохо с врагами, а вы не способны ни на то, ни на другое. 10. Я еще мог бы наговорить, о Фуфетий, немало резкостей относительно тех идей, которые ты выдвинул, но вижу, что слова мои тщетны в равной степени потому, что многое мне надо вам сказать в немногих словах, и потому, что в качестве судьи о справедливости вы - наши противники, а посему я заканчиваю. Но понимая, что лучшим и единственным способом рассудить наш спор является тот, к которому прибегало немало эллинов и варваров при возникновении распрей - одни из-за власти, другие из-за спорной земли - я подведу итог объяснением этого способа. 11. Решить судьбу войны надлежит сражением отдельных отрядов из наших войск, причем самой малой численности: и из какого города окажутся победители, тому и передать управление другими. Ведь столь великое дело не разбирается словами, а решается оружием".
 XII. Таковы были высказаны обоими военачальниками доказательства первенства того или иного полиса. В итоге сошлись на предложении римлянина. Ведь все присутствовавшие на встрече альбанцы и римляне, хотевшие положить скорейший конец войне, надумали разрешить спор с помощью оружия. А когда пришли к согласию в главном, задумались о количестве бойцов, причем каждый из военачальников имел на этот счет свое мнение. 2. Так, Тулл желал, чтобы исход войны был решен наименьшим числом людей: иными словами, единоборством славнейшего альбанца с доблестнейшим римлянином, - и готов был сам сражаться за свое отечество и призывал альбанца к такому же подвигу, заявляя, что тем, кто взял на себя командование войском, в высшей степени пристали битвы за власть и господство не только в том случае, когда они побеждают, но и в том, когда терпят поражение от храброго. Он также перечислял полководцев и царей, которые решили подвергнуть собственную жизнь опасности за свои общины, считая недостойным изведывать почестей много, а опасностей - мало. 3. Альбанец же полагал правильным, чтобы города рисковали малым числом мужей, но относительно сражения один на один не соглашался. Он заявлял, что тем, кто предводительствует войском и стремится получить верховенство лично для себя, битва за власть один на один годна и необходима, но для государств, коль скоро они спорят о первенстве, риск единоборства - повезет им больше или меньше - не только ненадежен, но и позорен. 4. И он предложил, чтобы от каждого города боролись между собой на глазах у всех альбанцев и римлян трое избранных мужей. Потому как такое число наиболее подходит для разрешения всякого спора, ибо заключает в себе и начало, и середину, и конец. С этим мнением согласились и римляне, и альбанцы, после чего встреча была закончена, и участники разошлись каждый по своим лагерям.
 XIII. Затем, созвав войска на собрания, военачальники разъяснили своим воинам то, что они обсудили лично между собой и на каких условиях порешили закончить войну. И после того как оба воинства с большим воодушевлением утвердили соглашение, центурионами и рядовыми овладело удивительное рвение, поскольку очень многие желали отличиться в сражении и спорили не только на словах, но и на деле, выказывая свое честолюбие, так что военачальники пришли в замешательство в выборе наиболее достойных. 2. Дело в том, что каждый, кто гордился славой предков или выдавался телесной крепостью, либо создал себе славу своими руками или смелостью, либо чем-то еще, иначе говоря, всяк, кто был чем-то отмечен, считал правильным, чтобы именно его включили первым в число этих троих. 3. Этому соперничеству честолюбие, долгое время будоражившему и то и другое войско, положил конец военачальник альбанцев: он проникся тем, что какое-то божественное провидение, с давнего времени предвидя будущую распрю между городами, позаботилось, чтобы появились на свет те, кто первым подвергнет себя опасности за них. Принадлежали они к небезызвестным домам и в воинских делах проявили доблесть, и наружностью были прекрасны, и рождение у них отличалось от большинства и было редкостное, удивительное и необычное. 4. Ведь за Горация, некоего римлянина, и Куриация, родом альбанца, одновременно выдал замуж своих дочерей-двойняшек альбанец Сикиний. Этим двоим их жены, в одно время забеременев, родили первенцев - тройняшек мужского пола. Родители, восприняв их как добрый знак и для общины, и для своих домов, стали растить и воспитывать их. И бог, как я сказал вначале, поспособствовал им и красотой, и телесной крепостью, и доподлинным благородством духа стать не хуже любого благородного по рождению. Этим юношам Фуфетий и решил вручить судьбу первенства общин и, призвав царя римлян на беседу, сказал ему.
 XIV. "О Тулл, похоже, какой-то бог, заботясь о наших городах, проявил свою благосклонность и во многих делах вообще, и в отношении к этой битве в частности. Ведь то, что нашлись те, кому предстоит схватка, - и родом не хуже любого, и в воинских делах доблестные, и на вид совершенны, и при этом и те и другие имеют общих прародителей, произошли от одного деда, рождены сестрами и чудеснейшим образом одновременно появились на свет: у вас - Горации, у нас - Куриации, - все это подобно несказанному и незримому поразительному божественному благодеянию. 2. Так что же мы, в самом деле, не подчиняемся этому попечению божества и не выводим на бой за первенство городов тройни братьев? Ведь все возможное, что нам хотелось бы видеть в участниках благороднейшего поединка, присуще этим мужам - они не покинут сражающихся, превозмогая трудности, поскольку они братья, и им сделать это будет легче, чем любому другому римлянину или альбанцу; таким образом и спор остальных юношей, который иным способом прекратить трудно, скорее разрешится. 3. Ведь я догадываюсь, что и у вас, как и у альбанцев, многим любо помериться доблестью, и если мы сумеем убедить их, что некое божественное провидение уже опередило стремления людей, так как само указало на тех, кто на равных примет битву, мы без труда уговорим всех".
 XV. После того как Фуфетий высказал это, все одобрили его решение - так как оказалось, что от обеих сторон при сем присутствовали наиболее знатные римляне и альбанцы, - Тулл, немного поразмыслив, ответствует: "Мне кажется, Фуфетий, почти все продумано верно: действительно, достойно удивления, что по некоему предопределению в обоих городах произошло такое нигде еще не случавшееся рождение в одном поколении: однако одно тебе, похоже, невдомек - та глубокая нерешительность, которая охватит юношей, если мы посчитаем их достойными сражаться между собой. 2. Ведь мать наших Горациев - сестра матери альбанских Куриациев, и младенцами их вскормили грудью обе женщины, и юноши ласково принимают и любят друг друга не меньше, чем многие своих собственных родных братьев. Смотри же, как бы не оказалось в чем-то нечестиво раздать им оружие и звать их к взаимному убийству, при том что они - двоюродные и к тому же молочные братья. Ибо если юношей вынудят запятнать себя взаимным кровопролитием, тяжесть святотатства в отношении родственных уз падет на нас, потому что мы принудили их". 3. Фуфетий ему в ответ: "И от меня не тайна, Тулл, родство между юношами, и я готов к тому, чтобы не принуждать их сражаться против двоюродных братьев, если они сами не пожелают участвовать в этой схватке, но как только мне на ум пришел такой выход, я послал за альбанцами Куриациями и сам лично выяснил, желают ли они такой битвы. Когда же я вознамерился объяснить замысел и объявить о нем открыто, они восприняли мои слова с каким-то невероятным и трогательным воодушевлением; и тебе я советую поступить так же - устроить проверку вашей тройне и узнать их мнение. 4. Если и они по доброй воле вручат свою жизнь и окажутся готовыми пойти на смерть ради своего отечества, прими этот дар. Коли же они откажутся, не принуждай их никоим образом. Но я предвижу, что их решение будет тем же, что и наших, если они в самом деле таковы, как молва о них, - подобны немногим из благороднорожденных и отважны в воинских делах: ведь слава об их подвигах дошла и до нас".
 XVI. Разумеется, Тулл принял совет и, наметив себе срок в десять дней для совещаний разузнать намерения Горациев, возвращается в свой город. В дальнейшем он держит совет с лучшими людьми - а большинству показалось правильным принять предложение Фуфетия, - тогда царь посылает за тройней близнецов и обращается к ним: 2. "Мужи Горации, альбанец Фуфетий, посетив меня для беседы на последней сходке в лагере, поведал, что в двух городах по божественному промыслу появились на свет по три доблестных мужа, которые отдадут свою жизнь опасности во имя своих отечеств. А мы не сумели бы найти других, кто был бы более благородным и подходящим для этого, чем из альбанцев - Куриации, а из Рима - вы. И по его словам, он сам, постигнув это, сначала выяснил, желают ли ваши двоюродные братья отдать свою жизнь отечеству, а узнав, что они готовы на битву во имя всеобщего блага с огромным рвением, сразу же огласил это во всеуслышание и просил, чтобы и я испытал вас: желаете ли вы подвергнуть себя риску ради родины, вступив в схватку с Куриациями, либо вы уступите эту честь другим. 3. Я же, памятуя о мужестве вашем, чего вам и не скрыть, желал бы более всего, чтобы именно вы согласились принять на себя тяжкое бремя во имя тех почестей, которые получит победитель, но опасаясь, как бы для вас в вашем воодушевлении не стало препоной родство с альбанской тройней, испросил отсрочку для обсуждения сроком на десять дней. А когда я пришел сюда, то, созвав сенат, предложил обсудить это дело сообща. И в соответствии с мнением большинства было решено, что если вы по доброй воле примете на себя этот бой, который блистателен и пристал вам и в котором я сам готов сражаться за всеобщее благо, то возблагодарить вас и принять вашу жертву. А если, стыдясь осквернить себя убийством родственников (к тому же отнюдь не дурные люди признают, что существует такое чувство), вы посчитаете нужным призвать кого-нибудь не из вашего рода, то обязуемся не допускать по отношению к вам никакого принуждения. И так как сенат проголосовал за это, так и не во гнев ему будет, если вы не сразу примете на себя это бремя, и сенат всемерно возблагодарит вас, коль вы решите, что отечество более ценно, чем родство, - так пусть воля ваша будет в добрый час".
 XVII. Выслушав царя, юноши отошли в сторону и, посоветовавшись немного друг с другом, вернулись с ответом, который от имени всех изложи.! старший: "Коль ты, о Тулл, предоставил нам возможность принимать решение о бое с двоюродными братьями, то будь мы свободными и хозяевами наших помыслов, мы не медля уже дали бы тебе ответ о наших намерениях. Но ведь у нас жив отец, и без него мы не считаем возможным ни предпринимать, ни говорить ничего, а поэтому мы заклинаем тебя потерпеть немного с нашим ответом, пока мы не переговорим с отцом". 2. Тулл похвалил их за почтительность и приказал поступить именно так, после чего они отправились к отцу. Сообщив ему о предложении Фуфетия и о посулах Тулла, а также о своем собственном окончательном выборе, они взмолились услышать его собственное суждение. 3. Выслушав их, отец ответил: "Вы поступаете благочестиво, сыны мои, тем, что при моей жизни не предпринимаете ничего без моего благоволения; но уже настал черед вам самим поразмыслить о том, сколь великое деяние зависит от вас. Понимая, что жизнь моя уже на закате, разъясните мне ваше личное предпочтение, без отца делая выбор в ваших собственных делах". 4. Старший из сыновей заявляет в ответ: "Мы, отче, предпочли бы вступить в бой во имя главенства нашего отечества и готовы претерпеть все, что угодно божеству. Мы скорее приняли бы смерть, нежели остались жить, став недостойными и тебя, и предков. Родство же с двоюродными братьями не нам предстоит разорвать, но лишь смириться с тем, что оно расторгнуто судьбой. 5. Если Куриации ставят родство ниже чести, то и для Горациев род не кажется ценнее, чем доблесть". А отец, узнав их помышления, пришел в восхищение и, простерши руки к небу, воскликнул, что испытал огромную благодарность богам за то, что они позволили его детям стать благородными и доблестными; затем, целуя и обнимая сыновей и расточая им нежнейшие ласки, он вымолвил: "Так ведайте и мое мнение, о благородные дети, и возвратившись назад, дайте Туллу достойный и славный ответ". 6. Сыновья, ободренные словами отца, удалились и, явившись к царю, дали согласие на битву. Царь же созвал сенат и, воздав многочисленные похвалы юношам, отправляет послов к альбанцу с вестью, что римляне принимают его предложение и предоставят Горациев, которые будут состязаться за верховенство полиса.
 XVIII. Так как повествование требует в подробностях описать сражение и страсти, подобные театральным драмам, которые за ним последовали (и описать не равнодушно), я попытаюсь обо всем рассказать как можно точнее, насколько это в моих силах. Итак, когда наступил срок вступления в силу статей соглашения, воинство римлян вышло в полном составе, а вслед за ним выступили вперед молодые люди и, воздав молитвы отчим богам, двинулись вместе с царем, и весь народ, что оставался в городе, превозносил их и осыпал цветами их головы. 2. Но уже выходило и войско альбанцев. Когда они разбили лагеря неподалеку друг от друга и провели рубеж, отделяющий войско римлян от войска альбанцев, то сначала, совершив жертвоприношения, при сжигании жертв поклялись возлюбить ту участь, которая достанется каждому из городов в итоге поединка двоюродных братьев, и хранить соглашения нерушимыми, не замышляя против них никаких козней, - и самим им, и роду, от них идущему. Когда же они исполнили все, что положено совершать в честь богов, то, сложив оружие, с обеих сторон двинулись из лагерей те, кому предстояло наблюдать за боем, а в середине для состязающихся оставили участок в три или четыре стадия. В скором времени прибыли военачальник альбанцев, сопровождающий Куриациев, и царь римлян, ведущий Горациев, которые были блестяще вооружены и вообще облачены наподобие того, как люди одеваются в предчувствии близкой смерти. 3. Сошедшись, они вручили мечи оруженосцам и бросились в объятья друг друга, обмениваясь ласковыми именами, так что все присутствующие заплакали и стали немилосердно винить и себя самих, и вождей за то, что при возможности решить исход сражения с другими участниками, они превратили соперничество городов в резню родственников и в святотатство в отношении родовых уз. Но молодые люди, оборвав ласки, взяли мечи у отошедших недалеко оруженосцев и, выстроившись по старшинству, ринулись друг на друга.
 XIX. До поры до времени оба войска сохраняли спокойствие и молчание. Но вскоре начали раздаваться частые возгласы с обеих сторон: то подбадривание тех или иных бойцов, то проклятия и скорбные вопли - словом, непрерывный гам, который возникает у зрителей сражения: у одних по причине происходящего и очевидного всем, у других - по поводу предстоящего, о чем еще только догадываются. Распаленное воображение преувеличивало неизмеримо происходящее. 2. Поединок велся на значительном удалении и виден был весьма смутно. Поэтому каждый оценивал маневры бойцов со своей стороны, исходя, как и положено, из собственного сочувствия. Беспрерывные выпады и отскоки сражающихся, которые мгновенно менялись и внезапно чередовались, не позволяли прояснить течение боя. И так продолжалось очень долго[13]. 3. И Горации, и Куриации оказались равными в крепости тела и в благородстве души. Они были облачены в искуснейшие доспехи, не оставлявшие незащищенной ни одной части тела, ранение в которую было бы смертельно. Так что многие римляне и альбанцы из честолюбия и сострадания к своим, сами того не замечая, заполучили свою долю испытаний, как и те, кто подвергался реальной опасности, и предпочитали стать участником состязания, а не зрителями. 4. И вот, наконец, старший альбанец вступает в схватку с ближайшим противником и, обменявшись чередой ударов, поражает римлянина, сразив его мечом в пах. А тот, и без того израненный, от последнего смертоносного удара падает без сил и умирает. 5. Увидев это, наблюдавшие за сражением зрители тотчас же подняли всеобщий крик: альбанцы - уверенные, будто бы уже побеждают, римляне - переживая, будто бы терпят поражение. Ведь они возомнили, что двое их воинов станут легкой добычей для трех альбанцев. Но в тот момент, когда это случилось, сражавшийся рядом с павшим римлянин, заметив, как альбанец ликует своей удаче, немедленно бросается на него и, нанеся ему множество ран, хотя и сам крайне израненный, поражает врага ударом меча в горло и умерщвляет его. 6. Так судьба в столь краткий миг изменила и силы бойцов, и чувства зрителей - римляне приободрились после недавнего уныния, альбанцы же растеряли кураж. Но тут новый, неудачный для римлян жребий ослабил их надежды, но поднял дух противников. Ибо когда альбанец пал, брат его, что бился рядом с ним, вступил в схватку с его убийцей, и оба они, одновременно, страшными ударами поражают друг друга: альбанец воткнул римлянину меч в спину до самых внутренностей, а римлянин в ответ на удар противника перерубает ему голень.
 XX. Получив смертельную рану, римлянин кончается сразу, а раненный в колено альбанец уже не способен прочно стоять на ногах, но, хромая и опираясь на щит, все-таки продолжает бой и вместе с уцелевшим братом устремляется на оставшегося римлянина. Они обступают его, один спереди, другой сзади. 2. Последний Гораций испугался стать легкой добычей окружавших его врагов, так как ему предстояло сражаться с двумя, которые приближались с двух сторон. Но так как он еще оставался невредим, то его осенило, как разъединить противников и биться с каждым по отдельности. И ему показалось, что их легче разъединить, внушив им видимость своего бегства, - и тогда его будут преследовать не оба альбанца, но один, поскольку он увидит, что брат его уже не крепок на ноги. Едва его осенил такой маневр, Гораций побежал изо всех сил и напал на врага, не обманувшись в своих ожиданиях. 3. В самом деле, один из альбанцев, который получил лишь легкие раны, со всех ног бросился за ним, а второй, который не мог передвигаться, значительно отстал. И пока альбанцы подбадривали своих, а римляне поносили своего бойца - первые и пеаны распевали, и венками себя увенчивали, словно битва уже завершилась успешно, а вторые горевали, что судьба более уж не вознесет их, - римлянин, дождавшись удачного момента, внезапно поворачивается и прежде чем альбанец сумел изготовиться к защите, успевает ударом по руке отсечь ее до локтя. 4. Лишь только рука вместе с мечом коснулась земли, он нанес еще один, но смертельный удар и убил альбанца, после чего ринулся на третьего и закалывает почти полумертвого последнего Куриация. Стянув доспехи с трупов двоюродных братьев, Гораций направился в город, страстно стремясь первым известить о своей победе отца.
 XXI. И сложилось же так, что и он - ибо он все же человек - не испытал всей полноты счастья, но испил свою чашу по воле ревнивого божества, которое в краткий миг из простого смертного сделало его великим и вознесло к удивительной и внезапной славе, но в тот же самый день стремительно низвергло сестроубийцей в пучину ужасного несчастья. 2. Дело в том, что Гораций, приблизившись к воротам, узрел и толпу народа, высыпавшую из города, и при этом сестру свою, мчавшуюся впереди. Вначале он был раздражен самим зрелищем того, что девушка брачного возраста[14], оставив дом, где ей подобало находиться рядом с матерью, бросилась в толпу, словно последняя простолюдинка. Но перебрав мысленно множество нелепых объяснений ее поступка, (Гораций, наконец, снисходительно нашел ему оправдание в жажде первой обнять избежавшего гибели брата и чисто по-женски вызнать у него подробности о подвигах погибших братьев, а потому она и пренебрегла приличиями. 3. Но сестра рвалась не к братьям, а устремилась в неизвестное, охваченная любовью к одному из двоюродных братьев, которому была сосватана в жены отцом. Она таила недозволенную страсть, но, прознав от кого-то из очевидцев жуткие подробности сражения, перестала сдерживать себя и, выскочив из дома подобно менаде[15], понеслась к воротам, не оглядываясь на кормилицу, которая взывала к ней и бежала следом. 4. Очутившись за городом, она увидала ликующего брата, на голову которого царь возложил венок, и его спутников, несущих доспехи убитых, а среди добычи - узорчатое одеяние[16], которое она сама вместе с матерью выткала и отправила жениху в подарок к будущей свадьбе, ведь облачаться в разукрашенные узорами плащи было принято у латинов для тех, кто шал за невестами. Так вот, узрев этот плащ, обагренный кровью, она разорвала на себе хитон[17] и, колотя себя руками в грудь, принялась оплакивать двоюродного брата и взывать к нему, так что всех окружающих охватила оторопь. 5. Оплакав же участь жениха своего, она поднимает на брата пустые глаза и молвит: "Сквернейший человек, ты веселишься, пролив кровь своих двоюродных братьев, и меня, несчастную родную сестру, лишил замужества, ничтожество! В тебе не теплится жалость к погибшим сородичам, которых ты величал родными братьями. Напротив, словно совершив добрый поступок, лишился ума на радостях и венки на себя возлагаешь за это злодейство. Что же за зверь таится в твоей душе?" 6. Гораций, услышав такое, возразил: "Ведь гражданин любит свое отечество и карает тех, кто желает ему зла, будь то чужой или свой: в их число я включаю и тебя, узнавшую, что мы одновременно испытали и величайшее из благ, и горчайшую из бед - и победу нашего отечества, которую я, твой родной брат, добыл, и гибель братьев. А ты, гнусная, радуешься не общему благу для отечества и не нашего дома горем печалишься. Нет, презрев кровных братьев, ты оплакиваешь смерть жениха - и даже не скрывшись в укромном месте, творя свой позор на глазах у всех, - и меня геройством и венками попрекаешь, братоненавистница, недостойная предков. И раз уж ты не о родных братьях горюешь, а о двоюродных, то хоть телом принадлежишь живущим, а душой находишься с мертвым, то и ступай к тому, о ком слезы льешь, и не пятнай позором ни отца, ни братьев". 7. Выкрикнув это, он переступил грань отвращения к пороку и, обуянный яростью, сразил ее ударом меча в бок, а убив сестру, отправился к отцу. И в самом деле, настолько враждебными к пороку и преисполненными гордыни отличались тогда обычаи и помыслы римлян по сравнению с их поведением и образом жизни в наше время, настолько жестокими и суровыми, недалеко ушедшими от звериных нравов, что отец, узнав об ужасном Злодеянии, никоим образом не вознегодовал, но вступился за сына, считая его поступок - благим и надлежащим. 8. И он не позволил внести труп дочери в дом и поместить ее в отчую усыпальницу, дабы похоронить в погребальном одеянии и со всем прочим, положенным по закону. Лишь те, кто проходил мимо нее, брошенной в месте смертоубийства, приносили камни и хоронили убиенную в земле как тело, лишенное должного погребения. 9. Таковой оказалась суровость этого мужа, и к этому следует добавить еще кое-что. Суть в том, что за блестящие и счастливые деяния отец в тот же день совершил жертвоприношения отчим богам, принеся жертвы по обету, а также пировал с родственниками на роскошном пиру из разряда тех, что даются при крупнейших торжествах, убежденный, что личные напасти менее значительны, нежели общее благо отчизны. 10. Прекрасно известно, что так поступил не один лишь Гораций, но и многие другие знаменитые римские мужи после него. Я ведаю, когда у них погибали дети, благодаря которым община обретала успех в своих делах, они совершали жертвоприношения, носили венки и проводили триумфы.
 XXII. После сражения троих братьев римляне, оставшиеся в лагере, устроили пышные похороны погибших в тех местах, где они пали, и, совершив в честь богов жертвоприношения но случаю победы, пребывали в блаженном состоянии духа. А большинство альбанцев, кручинясь тому, что стряслось, и пеняя на вождя за якобы плохое командование войском, проводили этот вечер без пищи и без поддержки. 2. На следующий же день римский царь созвал их на собрание и утешил в том, что не принудит их ни к чему постыдному, тяжкому или противному родственным отношениям, но будет вместе с ними, сообразуясь с их мнением, отстаивать все самое лучшее и наиболее полезное для обоих городов, и правителя их, Фуфетия, оставит в той же самой должности, а затем, не изменив и не порушив ничего из общественных дел, возвратил войско домой. 3. После проведения триумфа согласно постановлению сената, как только Тулл приступил к государственным делам, к нему явились далеко не последние мужи из числа граждан, ведя юношу Горация на суд, так как он не прошел очищения от родственной крови после убийства им сестры. Выступив впереди, они произнесли многословную речь, в которой обращались к законам, запрещающим кого бы то ни было лишать жизни без суда, и приводили случаи того, как все боги обрушивали гнев на те города, где оставляли безнаказанными тех, кто совершил тяжкое преступление[18]. 4. Отец же Горация сам принялся судить и рядить по поводу того, что случилось с юношей. Он винил дочь и уверял, будто содеянное сыном рассматривается как месть, а не убийство, полагая верным, чтобы он сам выступил судьей над своими детьми, (Став как бы отцом обеих напастей. После того как с обеих сторон прозвучало немало доводов, царь пришел в замешательство, какое же решение вынести относительно суда? 5. Ведь он понимал, что раз существуют законы, которые запрещают убийство, равно скверно окажется как снять вину за убийство с того, кто признается, что умертвил сестру до суда, чтобы не запятнать собственный дом проклятьем и кровью того, кто это сделал, так и казнить как человекоубийцу того, кто первым взвалил на себя бремя опасности ради отечества, кто стал творцом его могущества, к тому же снял грех с убийцы отец, которому природа и обычай первейше предоставили право наказать дочь. 6. Находясь в затруднении и сомневаясь, как же поступить в столь необычных обстоятельствах, царь, наконец, рассудил, что лучше всего передать решение народу[19]. И народ римлян, обретя тогда впервые судебную власть и право выносить смертный приговор, присоединился к решению отца и освободил сына от ответственности за убийство. Конечно же, царь, со своей стороны, заявил, что желающим соблюдать все божеские установления недостаточно постановления людей, вынесенного в отношении Горация. Поэтому он послал за жрецами и распорядился умилостивить богов и божеств, а юношу очистить с помощью тех обрядов, которые законами предназначены для невольных убийц. 7. Жрецы же воздвигли два алтаря: один - Гере, уделом которой было надзирать за сестрами[20], другой - какому-то местному богу, именуемому на местном наречии Яном, эпониму Куриациев[21] - умерщвленных двоюродных братьев. Совершив при этих алтарях некие жертвоприношения и исполнив прочие очистительные обряды, они напоследок провели Горация под игом[22]. Ведь у римлян существует обычай, по которому всякий раз, когда они одерживают верх над противником и тот складывает оружие, они вбивают в землю два деревянных столба, третий кладут сверху поперек них, а затем проводят под ними пленных, и тех, кто прошел, отпускают на волю к своим[23]. Такое сооружение у римлян зовется игом. Им-то они совершили очищение Горация, воспользовавшись в качестве последнего из очистительных обрядов, предписанных законом. 8. Место города, где они совершили очищение, все римляне почитают священным. Расположено оно на узкой дороге, ведущей от Карим вниз, если идти к Кипрской улочке. Там еще сохранились сооруженные в то время алтари, и на них лежит столб, вбитый в две противоположные стены. Он возвышается над головами проходящих и зовется на наречии римлян "игом сестры"[24]. 9. И в самом деле, это место - памятник постигшей Горация напасти сохраняется в городе и почитается жертвоприношениями ежегодно. А второе место напоминает о доблести, которую он явил в сражении, - это угловая колонна, начинающая другую колоннаду на Форуме, где хранились доспехи, снятые с троих альбанцев. Так вот, оружие за давностью лет исчезло, а свое название - "Горациево копье"[25] - колонна еще сохраняет. 10. В связи с этим бедствием у римлян принят закон, который действует и в мое время. Закон, воздавая честь и бессмертную славу упомянутым мужам, повелевает, чтобы те, у кого родится тройня, получали пропитание на них вплоть до достижения ими совершеннолетия из общественной казны. Итак, те удивительные и неожиданные превратности судьбы, что обрушились на долю Горациев, благополучно завершились.
 XXIII. Тулл, царь римлян, выждав год, в течение которого он приготовил все необходимое для войны, решил вывести войско против города фиденян под предлогом того, что они, будучи призваны к ответу за составленный против римлян и альбанцев заговор, не подчинились, но вновь подняли оружие, закрыли городские ворота и, призвав к себе союзное войско от вейян, открыто отложились от Рима. Отправленным туда послам узнать о причине отпадения, фиденяне отвечали, что они не имеют более ничего общего с Римом со времени кончины его царя, Ромула, которому они принесли клятву дружбы. 2. Получив такой ответ, Тулл и свое воинство вооружил, и отправил людей за подмогой к союзникам. Наиболее сильное и мощное вспомогательное войско, отлично вооруженное и численно превосходящее все союзные отряды, привел из Альба-Лонги Меттий Фуфетий. 3. Тулл не преминул похвалить Меттия за то, что, дескать, добровольно и из самых лучших побуждений тот решил принять участие в войне, и назначил его своим ближайшим помощником и советником. Но муж сей, прослывший у своих сограждан виновником в плохом командовании войском во время войны и третий год удерживавший должность диктатора, на самом деле склонялся к предательству. И когда Тулл отдал ему приказ, Фуфетий, мня, что его власть независима ни от кого и что он подчиняется лишь настолько, насколько сам сочтет уместным, замыслил нечестивое дело. 4. Тайно разослав гонцов к противникам римлян, которые еще не осмелились восстать, Фуфетий убедил их не робеть, так как он сам нападет на римлян; причем он и замышлял, и поступал так скрытно от всех. 5. Тулл же, снарядив собственное и союзное войско, двинулся на противника и, перейдя реку Аниен[26], расположился лагерем недалеко от Фиден. Перед городом он обнаружил крупные силы и самих фиденян, и их союзников, выстроенные в боевых порядках. Поэтому он дал своим день отдыха, а на следующий - послал за альбанцем Фуфетием и за самыми преданными друзьями и вместе с ними принялся обдумывать, каким образом вести боевые действия. После единодушного мнения, не теряя времени как можно скорее начать сражение, Тулл распределил участки и отряды, которые предназначались для каждого, и назначил битву на следующий день, после чего распустил совет. 6. Поскольку альбанец Фуфетий готовил предательство тайком даже от большинства собственных друзей, то, созвав заслуженных центурионов и командиров альбанских отрядов, он объявляет им свой план: "О мужи центурионы и командиры отрядов, я собираюсь сообщить вам о предприятии грандиозном и неожиданном, которое до поры до времени я скрывал. Поэтом) умоляю вас сохранить тайну - если вы отвергнете его, вы покончите со мной, но ежели вам будет угодно согласиться со мною, то окажите мне содействие. Разглагольствовать нам некогда, поэтому перейду к сути дела. 7. С тех пор как мы покорились римлянам и по сей день, я страдал от стыда и унижения, хотя царь и удостоил меня власти диктатора, которой я обладаю вот уже третий год и, если пожелаю, сохраню ее навечно. Но полагая худшим из зол благоденствовать самому, при том что община прозябает, и ощущая в глубине своей души, что вопреки всем людским установлениям, освященным законом, римляне у нас отобрали первенство, я начал раздумывать, как бы нам возвратить его, по возможности не навлекши при этом на себя серьезных бедствий. Перебрав множество различных способов, - я высмотрел один путь, который ведет к быстрому и безопасному результату - если бы на войну против них поднялись соседние города. 8. Очевидно, что ввязываясь в эту войну, римляне будут остро нуждаться в союзниках, и в первую очередь в нас. И вот тут-то я сообразил - в чем нет нужды долго вас наставлять, - что гораздо выгоднее будет предпринять битву за собственную свободу, нежели за римское верховенство. 9. Придя к такой мысли, я втайне подстрекал на войну против римлян подвластных им вейян и фиденян, внушив им взяться за оружие в расчете на мою помощь. И вплоть до нынешнего дня я скрытно от римлян проводи.! такую линию и по своему усмотрению подгадывал удобный для нападения миг. Просчитайте же ожидаемую пользу. 10. Прежде всего, тайно Приняв решение об освобождении, нам следует опасаться любого исхода: как торопливости, недостатка подготовки, а также расчета только на собственные силы, ибо в этом случае мы одни пошли бы на риск во имя общего дела, так и того, что в ходе подготовки и сбора вспомогательных войск уже боеготовые римляне захватили бы их врасплох. Избежав же упомянутых напастей, мы обрели бы пользу и от того, и от другого. А затем мы постараемся сокрушить мощь, что огромна и неодолима, и везение противника не насильственным путем, а тем, который губит все, что кичится собой, и все, что трудно уничтожить силой, а именно путем обмана и хитрости, что не только нами и не первыми придумано. 11. Кроме того, к нашему собственному войску, которое не сравнится по силе и мощи с римлянами и их союзниками, мы присоединим военные силы фиденян и вейян, которые вам очевидны. Мною также устроено все так, чтобы наше стоящее здесь вспомогательное войско всякому придало больше отваги и упрочило оба союза. 12. Ведь вступив в битву не на нашей земле, но сражаясь за себя, фиденяне тем самым защитят и наши владения. А мы обретем то, что нравится людям более всего, но редко кому во все прошедшие века выпадало: получая добро от союзников, мы и сами предстанем их благодетелями. 13. И если дело у нас пойдет так, как задумано, что вполне вероятно, то и фиденяне, и вейяне, избавив нас от тяжкого подчинения, сами возымеют к нам благодарность, словно бы получив все от нас. Вот какой итог долгих раздумий кажется мне достаточно убедительным для того, чтобы придать вам отвагу и рвение к отпадению. 14. Выслушайте же, каким манером намерен я приступить к делу. Тулл передал мне в подчинение отряд, тот, что под горой, и поставил предводительствовать одним из флангов, а когда мы начнем наступление на врага, я, распустив отряд, устремлюсь к горе, а вы сомкнутыми рядами следуйте за мной. Но вот я захватил высоты и оказался в безопасности, - слушайте меня о дальнейших действиях. 15. Если я увижу, что задуманное выходит по-моему: иначе говоря, и противник осмелел, усмотрев нашу поддержку, и римляне падают духом и трусят из-за нашей измены, так что больше помышляют о бегстве, чем о сражении, как в таких случаях и бывает, - вот тогда я нападу на них и завалю равнину трупами, ибо обрушусь сверху вниз по склону с храбрым войском, сомкнутыми рядами устремляясь на людей, охваченных ужасом и рассеянных на местности. 16. Ведь в войнах вызывает трепет (даже беспричинно) один лишь слух о предательстве со стороны союзников или о нападении новых врагов. И нам известны случая, когда несметные отборные войска бывали разбиты наголову не от какого иного страшного бедствия, как от простого слуха. А мы не ограничимся ни пустыми словами, ни ложной тревогой, но затеем предприятие, более ужасное, нежели видимость или попытка действия. 17. Но если я увижу, что все пойдет наперекор нашим расчетам - говорят, случается и так, что все противится человеческим замыслам, потому что жизнь наполнена несправедливостями, - то я и сам начну поступать обратно тому, что задумал. Я поведу вас тогда на врагов вместе с римлянами и подсоблю им одержать победу, а для отвода глаз сошлюсь на то, что занял высоты ради окружения врагов. И слову моему будет вера, ибо я, со своей стороны, представлю в качестве отговорки деяния, которые мы сейчас обсуждаем. Так что мы не примем участия ни в одном из этих опасных дел, но обретем при любом исходе лучшую долю. 18. Таково мое решение, и я свершу с помощью богов то, что станет наивыгоднейшим не только для альбанцев, но и для прочих латинов. А вам надлежит прежде всего хранить молчание, а затем, соблюдая порядок и решительно содействуя выполнению приказа, выказать себя ревностными бойцами и сплачивать вокруг себя ваших стойких подчиненных, сознавая, что борьба за свободу не одинаково ценится нами и теми людьми, которым привычно подчиняться другим - ведь такой государственный порядок завещали нам предки. 19. Ведь мы родились свободными, и предки оставили нам в наследство обычай править соседями, сохраняя на протяжении пятисот лет тот уклад жизни, которого и мы не хотим лишать наших потомков. И да не поселится ни в ком из вас страх, если кто-то побоится разрывать договоренности и нарушать клятвы, данные при их заключении. Но пусть каждый осознает, что он должен вернуться к тем договорам, что нарушили римляне, а они стоили немалого. Их создала природа человеческая, и подтверждает общий для всех эллинов и варваров закон, а именно, чтобы властвовали и устанавливали справедливость: отцы - для потомков и метрополии - для колоний. 20. И эти-то уговоры, никогда не будут отменимы людьми, нарушаем не мы, для которых они продолжают действовать и пребывать в силе, - и никто из богов и божеств не прогневается на нас за будто бы нечестивое, если мы негодуем по поводу того, что служим рабами у собственных потомков, - но те, кто их первыми непозволительно уничтожил, стремясь вознести закон человеческий выше закона божественного; и гнев божеский прольется, разумеется, не на нас, а на них, и возмездие людей поразит их, а не нас. 21. И так, буде все вы сочтете мой план годным, давайте примемся за дело, призвав в заступники богов и божеств, а если кто из вас рассудил иначе, т.е. либо считает более не нужным древнее положение государства, либо откладывает все в ожидании какого-нибудь другого случая, более подходящего, чем нынешний, то пусть он не медлит и выскажет то, что думает: ибо какое решение вам всем представляется наилучшим, его мы и осуществим".
 XXIV. После одобрения этого замысла всеми присутствующими и заверения, что все выполнят, Меттий Фуфетий, взяв с каждого клятву, распустил сходку. На следующий день с восходом солнца и фиденяне, и войска их союзников вышли из лагеря и стали выстраиваться будто бы для сражения. Римляне также выступили им навстречу и начали разворачивать боевой порядок. 2. Сам Тулл и римляне занимали левый фланг напротив вейян, поскольку те стояли на правом фланге противника, а на правом фланге римлян, против фиденян, расположились у горного ущелья Меттий с альбанцами. 3. Когда же они начали сближаться, то более чем на расстоянии полета стрелы альбанцы откололись от остального войска и направились отрядами в боевом строю к горе. Тогда фиденяне, поверив, что посулы альбанцев о своем вероломстве оправдываются, уже гораздо смелее ринулись на римлян, правый фланг которых, покинутый союзным войском, был прорван и оказался в очень трудном положении. Левый же фланг, где находился Тулл, сам сражавшийся среди отборных воинов, дрался изо всех сил. 4. В этот миг какой-то всадник, подскакав к тем, кто сражался вместе с царем, выкрикнул: "У нас, Тулл, ослаб правый фланг. Альбанцы, оставив боевой строй, устремляются к высотам, а фиденяне, супротивники альбанцев, обойдя оголенный фланг, теперь преследуют цель окружить нас". Страх попасть в окружение охватил римлян, как только они услышали об этом и разглядели, как альбанцы уходят к горе, так что им уже стало не до сражения, не до сопротивления. 5. И тогда, передают, Тулл, ничуть не потрясенный столь серьезной и неожиданно возникшей угрозой, выказал сметливость, чем не только спас явно обреченное на гибель римское войско, но и сокрушил и уничтожил все злоумышления неприятеля. Едва дослушав вестника, он зычно, чтоб и враги услыхали, воскликнул: 6. "Победа за нами, о римские воины! Смотрите, как альбанцы по нашему приказу захватили для нас соседнюю гору, чтобы выйти в тыл неприятеля и напасть на него. Так ободритесь тем, что опаснейшие наши враги и наступающие с фронта, и обходящие с тыла, очутились в удобном для нас месте. Запертые с флангов рекой и горой, они лишены возможности как наступать, так и повернуть назад, и получат от нас достойное воздаяние, а потому навалитесь на них со всем презрением к ним".
 XXV. Возвещал царь об этом, обходя все отряды, и сейчас же фиденянами обуревает страх перед новым предательством - страх, что альбанец их обманет. Они наблюдают, что тот и не перестроился и не повернул против римлян, как обещал. Римлянам же призыв Тулла придал мужества и наполнил сердца отвагой. С громким кличем они все без исключения обрушились на противника. После этого фиденяне обращаются в бегство и в беспорядке бегут по направлению к городу. 2. Римский же царь бросил на них, устрашенных и приведенных в расстройство, конницу и преследовал их, пока не убедился, что ряды их рассеяны и не имеют ни сил, ни помышлений о соединении. Тогда он оставил бегущих и устремился на ту рать противника, что еще сохраняла единство и продолжала сопротивляться. 3. Вспыхивает блистательная битва пехотинцев и еще более ожесточенная - всадников. Ведь размещенные здесь вейяне не дрогнули, хотя и устрашились атаки римской конницы, но длительное время оказывали сопротивление. Однако потом, чувствуя, что их левый фланг ослабевает, все войско фиденян и прочих их союзников бежит без оглядки, убоявшись, как бы их не окружили римляне, которые повернули вспять после преследования, а потом и сами фиденяне оборачиваются, ломая боевой строй, и ищут спасения в реке. 4. Кто оказался крепче, не так изранен и был в состоянии держаться на воде, бросив оружие, переплывали поток, кто не обладал этими качествами, погибал в водоворотах, так как течение Тибра у Фиден стремительное и извилистое. 5. Тулл же, отдав приказ одной части всадников рубить теснимых к реке, сам ведет войско к лагерю вейян и первым же приступом овладевает им. Вот в каких угрожающих обстоятельствах римское государство обрело неожиданное спасение.
 XXVI. А Фуфетий, убедившись, что одолевают сторонники Тулла Гостилия, в свою очередь, спустил с вершин свое войско и набросился на спасающихся бегством фиденян, чтобы предстать перед римлянами действующим, как подобает союзнику, и многих из тех, кто был рассеян в бегстве, он истребил. 2. Распознав его уловку и преисполнившись ненависти к измене, Тулл не посчитал нужным разоблачать его перед множеством свидетелей до тех пор, пока альбанец сам не изобличит себя собственными поступками, так как он оправдывался тем, что совершил все по тончайшему расчету, но для вида стал хвалить его отход к высотам и, отправив к нему часть всадников, потребовал выказать верх усердия и приказал разыскать и уничтожить тех, кто не успел укрыться за укреплениями Фиден, а разбежался по всей округе; а было их очень много. 3. Фуфетий, будто исполнив одно из того, на что надеялся втайне от Тулла, радовался и, долгое время объезжая верхом долину, уничтожал каждого, кто попадался ему на пути, а, после захода солнца завершив преследование и приведя конницу в римский лагерь, всю наставшую ночь провел вместе со своими друзьями во всяческих удовольствиях. 4. Тулл, оставаясь в лагере вейян до первой стражи[27] и допросив знатнейших из пленников о том, кто же были вожаки восстания, узнал, что и альбанец Меттий Фуфетий был среди заговорщиков, и решил, что содеянное альбанцем подтверждено сообщением пленных, поэтому вскочил на коня и, взяв с собой самых верных из друзей, ускакал в город. 5. Затем, еще до полуночи вызвав сенаторов из их домов, он поведал им о предательстве альбанца, представив свидетельства пленных, и описал, каким образом он сам перехитрил и альбанцев, и фиденян. И теперь, поскольку война обрела благополучное завершение, сенаторам надлежит определять на будущее - как следует покарать изменников и как сделать общину альбанцев более благоразумной в дальнейшем. 6. Для всех было очевидно, что справедливо и необходимо наказать тех, кто приложил руку к нечестивым поступкам, а вот то, каким способом это можно сделать и быстрее, и безопаснее, вызвало у них сильное затруднение. Ведь им было очевидно, что невозможно незаметно и тайком предать смерти многих знатных альбанских мужей, и они подумали, что, если начнут в открытую хватать и карать обвиняемых, остальные альбанцы не оставят этого без внимания, но возьмутся за оружие. И римляне не желали воевать одновременно и с фиденянами, и с тирренами, и с альбанцами, у которых был с ними заключен союз. А пока они пребывали в затруднении, Тулл, в конце концов, объявил им свое решение, которое все одобрили и о котором я скажу немного позже.
 XXVII. Между Фиденами и Римом было сорок стадиев, и Тулл, что есть силы погоняя коня, прибыл в лагерь прежде чем рассвело, вызвал Марка Горация, единственного оставшегося в живых из трех братьев, и, поручив ему отборных всадников и пехотинцев, приказал вести их к городу альбанцев, войти внутрь стен в качестве друга[28] и, после того как подчинит его жителей, разрушить город до основания, не щадя ни единого строения, ни частного, ни общественного, за исключением храмов, из людей же никого не убивать и не обижать, но позволить всем сохранить то, чем они владели. 2. Отправив Горация, Тулл созывает военных трибунов и центурионов и, объявив о том, что решил сенат, составляет из них телохранителей для себя. Немного погодя, приходит альбанец, будто бы обрадованный общей победой, и поздравляет Тулла. А Тулл, все еще храня свое намерение в тайне, хвалит его и заявляет, что он достоин великих наград, и просит его записать имена всех альбанцев, которые совершили выдающиеся подвиги в сражении, и принести этот список ему, чтобы и они получили свою долю наград за победу. 3. И вот Меттий Фуфетий, возрадовавшись, передает Туллу записанные на табличках имена самых верных своих друзей, тех, кого он привлек в сообщники своим нечестивым замыслам. Тогда римский царь созывает их всех на собрание, но без оружия; когда же они сошлись, он приказал, чтобы правитель альбанцев вместе с трибунами и центурионами разместился прямо перед трибуной, а остальные альбанцы приняли бы участие в собрании, расположившись за ними, а позади альбанцев - остальная толпа союзников. И вокруг всех он поставил римлян, в числе которых находились самые родовитые, которые прятали под одеждами мечи. Когда же Тулл понял, что враги расположились так, как ему нужно, поднявшись, он произнес следующее:
 XXVIII. "Римские воины и прочие друзья и союзники, мы с помощью богов покарали и фиденян, открыто осмелившихся подняться на войну с нами, и их пособников, так что одно из двух: или они на всю оставшуюся жизнь перестанут беспокоить нас, или подвергнутся наказанию, еще более тяжкому, чем это. 2. Поскольку с самого начала у нас все вышло но нашему желанию, обстоятельства требуют покарать и остальных недругов, прозвавшихся нашими друзьями, которые были призваны на эту войну, действуя вместе с нами на беду наших общих врагов, но нарушили клятву верности нам и заключили с противниками тайные соглашения с целью всех нас погубить. 3. Ведь как таковые, они намного хуже явных недругов и достойны большей кары: в самом деле, тем, против кого строят козни, легче защититься, и у них есть возможность отразить натиск вступивших врукопашную с врагами; но от друзей, творящих дела, свойственные врагам, и защититься захваченным врасплох нелегко, и возможности отразить их нет. Ведь они - это союзники, отправленные нам городом альбанцев с коварным замыслом, хотя никакого зла от нас они не претерпели, но видели множество значительных благодеяний. 4. Ведь мы, будучи их колонистами, ничего от их господства себе не присвоили, но обрели собственную силу и мощь в собственных войнах, и, став стеною против могучих и воинственнейших народов, мы обеспечили альбанцам безопасность от войн со стороны как этрусков, так и сабинян. И следовало бы им более всего радоваться, когда дела в нашем городе идут хорошо, и печалиться ничуть не менее, чем о своем, когда он бедствует. 5. Но они, очевидно, не только нам из-за нашего преуспеяния все время завидовали, но и себе самим из-за нашего благоденствия, и, наконец, не в состоянии сдерживать коварную вражду свою объявили нам войну. 6. Но, узнав, что мы хорошо подготовились к битве, так что они не в состоянии причинить нам никакого зла, альбанцы стали призывать нас к переговорам и к дружбе и требовать, чтобы спор о первенстве разрешился тремя мужами от каждого города. Мы приняли и эти предложения и, победив в сражении, получили их город в свое подчинение. Так что же мы сделали после этого? Ведь нам можно было и заложников из их числа взять, и гарнизон в городе оставить, а самых главных из тех, кто поссорил наши города, - одних убить, других - изгнать, и изменить их государственное устройство на угодное нам, а также наказать их отторжением части земли и имущества и, что было бы легче всего, отобрать у них оружие, вследствие чего мы установили бы нашу власть крепко-накрепко. Ничего из этого мы решили не делать, но, обратившись более к благочестию, чем к упрочению нашей власти, и полагая, что благопристойность по отношению ко всем вообще предпочтительнее того, что полезно только нам самим, мы оставили им в пользование все то, чем они владели, и позволили, чтобы Меттий Фуфетий, которого они сами облекли величайшей властью как якобы лучшего из альбанцев, управлял государством вплоть до сего дня. 7. А теперь послушайте, какой за это они отплатили нам благодарностью, когда мы испытывали сильнейшую нужду в благорасположении друзей и союзников. Вступив в тайный сговор с нашими общими недругами, чтобы в ходе битвы совместно с ними напасть на нас, когда мы стали сближаться с противником, они покинули свое место в строю и бегом устремились к ближайшим холмам, спеша первыми захватить эти укрепления, созданные самой природой. 8. И вот, если бы их попытка удалась так, как замысливалась, ничто бы не помешало уничтожить всех нас, поскольку мы были бы враз окружены и противниками, и друзьями, а итоги бесчисленных битв нашего города, которые мы выдержали за наше первенство, в один день превратились бы в прах. 9. Когда же замысел их провалился, благодаря предупреждению благосклонных богов - ведь я все добрые и достойные деяния возвожу к ним, - после того как моя военная хитрость в немалой мере возбудила во врагах страх, а в вас отвагу - ведь то, что я возгласил тогда в битве: будто бы по моему приказу альбанцы спешат захватить холмы для окружения противника, - это было обманом и моей уловкой. 10. Когда дела пошли так, как нам выгодно, стало ясно, что мы не были бы мужами, какими нам следует быть, если бы не покарали предателей. Ведь помимо неразрывных уз, каковые им надлежало сохранять ввиду нашего с ними родства, они заключили с нами недавно договоры, сопровождаемые клятвами. И вот, не убоявшись богов - а они сделали их свидетелями соглашений, - и пренебрегши самой справедливостью и осуждением людей, не принимая в расчет опасность, если вдруг предательство не удастся им так, как задумано, они избрали ужаснейший способ, чтобы погубить нас, отселенцев и благодетелей, и это - основатели нашего полиса, переметнувшиеся на сторону самых ненавистных и крайне враждебных нам людей".
 XXIX. Пока царь так говорил, разразились жалобные вопли альбанцев и всяческие мольбы со стороны как народа, уверявшего, что он не знал ничего о том, что замышлял Меттий, так и начальников, которые ссылались на то, что они узнали о позорных решениях только тогда, когда находились уже в разгаре битвы и не в их силах было ни воспрепятствовать его приказам, ни ослушаться их, а кое-кто уже ссылался на принуждение вопреки их воле в силу родства и свойства с ними. Тогда царь, повелев им замолчать, продолжил: 2. "И для меня, альбанские мужи, не тайна то, что вы приводите в свою защиту, но я считаю, что большинство из вас не ведали о предательстве, и я догадываюсь, что, хотя многие и стали соучастниками событий, как обычно, позорные замыслы долгое время оставались для них тайной, и думаю, что лишь малая часть трибунов и центурионов оказалась среди злоумышленников против нас, а большая часть была обманута и принуждена действовать против собственной воли. 3. Но даже если это вовсе неправда, но всех альбанцев - и вас, здесь присутствующих, и тех, кто остался в городе, - охватило стремление творить нам зло и не вдруг, но уже очень давно было вами решено, то это поставило перед римлянами тяжелую необходимость терпеть несправедливости с вашей стороны из-за родства с вами. 4. А дабы вы не замыслили еще какого-либо беззакония против нас, либо по принуждению правителей государства, либо обманувшись на этот счет, существует одна возможность защиты и предосторожности: всем стать гражданами одного и того же государства и всем считать его отечеством, и, пользуется ли оно счастьем или испытывает несчастья, каждому нести положенную ему судьбой долю. Но пока исходя из различных намерений, что ныне и происходит, мы с вами будем выносить решение о большом и малом, не бывать между нами прочной дружбы. Тем более, если те, кто первым замыслив зло, ожидают, что в случае успеха они получат преимущество, а потерпев неудачу, не подвергнутся по причине родства никакому возмездию, в то время как те, на которых совершено нападение, оказавшись в подчинении, претерпят крайние бедствия, а спасшись, словно враги, не вспомнят зла, что и случается в настоящее время. 5. Так знайте же, что было решено римлянами прошедшей ночью, когда я созвал сенат и предложил сенаторам принять постановление, чтобы город ваш был разрушен и не было дозволено оставить в целости ни одно из строений, ни общественных, ни частных, за исключением храмов; 6. чтобы все обитатели владели теми наделами земли, которыми владеют и сейчас, притом что их не лишат ни рабов, ни скота, ни прочего имущества, и жили бы во все времена в Риме; и чтобы ваша общественная земля была бы разделена между теми альбанцами, кто вовсе не имеет земельных наделов, за исключением владений, принадлежащих храмам, откуда доставляют необходимое для жертвоприношений богам; чтобы я позаботился о строительстве домов, в которых вы, переселившись, будете налаживать свою жизнь, и о том, в каких местах города их расселить, помогая тем из вас, кто более всего нуждается, средствами на обустройство их дел. 7. И чтобы ваш простой люд вошел в состав наших плебеев, распределенный по трибам и куриям, и чтобы в сенат вошли, магистратуры получили и к патрициям были причислены следующие семьи: Юлиев, Сервилиев, Куриациев, Квинтилиев, Клелиев, Геганиев, Метилиев[29]; и чтобы Меттий и те, кто вместе с ним задумал измену, понесли такое наказание, какое мы установим, рассматривая в суде дело каждого из обвиняемых: ведь мы никого не лишим ни судебного разбирательства, ни слова для защиты".
 XXX. Когда царь закончил речь, все, сколько было альбанских бедняков, возрадовались тому, что и в Риме поселятся, и надел земли получат, поэтому они громким криком одобрили то, что предлагалось, а более знатные, имевшие лучшую долю, опечалились, оттого что им придется покинуть породивший их город, оставить прародительские очаги и остаток жизни провести на чужбине; но так как они были поставлены перед тяжелейшей необходимостью, им ничего не пришлось говорить. Когда Тулл узнал о желании большинства, он приказал Меттию защищаться, если желает что-то возразить на обвинения. 2. Меттий же, не в состоянии оправдаться перед лицом обвинений и свидетельств, заявил, что альбанский сенат поручил ему это сделать тайно, когда он вывел войско на войну, воззвав к альбанцам, для которых он и стремился вновь обрести могущество, помочь ему и не допустить, чтобы отечество было порушено, а знатнейших граждан захватили бы на расправу. Так как в собрании возникло замешательство и кое-кто кинулся бежать за оружием, окружавшие толпу по поданному знаку подняли мечи. 3. И когда все были устрашены, Тулл вновь встал и произнес: "Для вас, мужи альбанские, не остается возможности ни бунт замыслить, ни ошибку совершить. Ведь если вы осмелитесь тронуться с места, вы будете вот ими убиты, - и показал на тех, кто держал мечи. - Так примите же то, что вам предлагают и становитесь отныне римлянами. Ибо вам необходимо сделать одно из двух: или переселиться в Рим, или не иметь более отечеством никакую землю. 4. С рассветом ушел Марк Гораций, посланный мною разрушить ваш город до основания, а всех людей перевести в Рим. А поэтому, зная то, что вскоре случится, прекратите убийства и выполняйте то, что приказывают. А Меттия Фуфетия, который тайно злоумышлял против нас и теперь еще не отказался от того, чтобы звать беспокойных и мятежных к оружию, я покараю так, как приличествует злобной и коварной душе его". 5. От этих слов его возбужденную часть собрания охватил трепет. Лишь Фуфетий, единственный, еще негодовал, пораженный неизбежностью участи, страстно выступал, взывая к договорам, в нарушении которых сам же и был уличен, и даже в несчастьях не оставил своей дерзости. Но ликторы по приказу царя Туллия схватили его, сорвали с него одежды и начали стегать бичами, покрыв тело многочисленными рубцами. 6. Когда же такого наказания оказалось достаточно, подъехали две парные запряжки, к одной из них длинными постромками крепко привязали его руки, а к другой - ноги; а когда возничие погнали упряжки в разные стороны, несчастный, которого било о землю и тащило каждой повозкой в противоположном направлении, скоро был разорван на части. 7. Такая выпала Меттию Фуфетию позорная смерть, а над друзьями его и сообщниками в предательстве царь устроил суд и уличенных из их числа казнил по закону о дезертирах и предателях.
 XXXI. Во время этих событий Марк Гораций, еще раньше отправленный вместе с отборным войском для разрушения Альбы, быстро пройдя весь путь и захватив незапертые ворота и никем не защищаемые стены, без труда овладел городом. Созвав народ на собрание, он поведал ему обо всем, что произошло во время сражения и изложил постановление римского сената. 2. Хотя люди умоляли его и просили времени, для того чтобы отправить посольство в Рим, Марк Гораций незамедлительно начал разрушать дома и стены, и всякие другие строения, частные и общественные, а людей стал с великой заботой переправлять в Рим, причем они гнали с собой скот и несли свои пожитки. 3. Тулл, возвратившись из лагеря, распределил их по римским трибам и куриям, подготовил им жилища в тех местах города, где они предпочитали, достаточную долю общественной земли отмерил тем, кто работал на чужих людей, и прочими человеколюбивыми деяниями привлек к себе простонародье. 4. Город же альбанцев, который заложил Асканий, сын Энея, сына Анхиса, и дочери Приама Креусы, просуществовавший со дня основания четыреста восемьдесят семь лет, в течение которых он прирастал и людьми, и богатством, и разными благами процветания, выведя тридцать городов латинян, все время находясь во главе этого народа, был разрушен своей последней колонией и остался пустынным по сию пору. 5. А царь Тулл, переждав следующую зиму, с приходом весны вновь выводит войско против фиденян. Фиденянам никакой помощи открыто ни от одного из союзных городов не пришло, но стеклись к ним из многих мест какие-то наемники, понадеявшись на которых те и дерзнули выйти из города. Построившись в боевые порядки и в сражении многих убив, а много больше понеся собственных потерь, фиденяне вновь были заперты в городе. 6. Но так как Тулл, обнеся их город частоколом и окопав рвом, привел осажденных в крайне тяжелое положение, они были вынуждены сдаться царю на тех условиях, которые он выдвинул. Став таким способом хозяином города, царь виновных в отпадении казнил, а остальных освободил и позволил им пользоваться по-прежнему доходами со всего своего имущества, а также возвратил им государственное устройство, которое они имели прежде, после чего распустил войско и, вернувшись в Рим, провел в честь богов победное шествие с несением трофеев и жертвоприношение, устроив этот триумф уже вторым по счету.
 XXXII. Вслед за этой войной на римлян надвинулась другая, со стороны народа сабинян, а начало и предлог ей были такие. Есть храм, почитаемый сообща и сабинянами, и латинами и посвященный известной среди них богине по имени Ферония[30], которую те, кто перелагает имя ее на греческий язык, называют одни Антофорой, другие - Филостефаной, а третьи - Персефоной. В храм этот из окрестных городов в назначенные дни праздников обычно стекалось много народа: одни приносили богу молитвы и жертвы, другие наживались в дни праздников, собираясь в качестве торговцев, ремесленников и земледельцев, и товары здесь бывали лучше, нежели те, что привозились в другие места Италии. 2. Раз, пришедших на это празднество римских мужей схватили сабиняне, заковали и отобрали у них деньги. Когда же прибыло по поводу этого случая римское посольство, сабиняне не пожелали дать надлежащее удовлетворение, но захваченных людей и деньги удерживали, сами обвиняя римлян в том, что они принимали сабинских беглецов, учредив священное убежище, о чем в предыдущей книге у меня уже рассказано. 3. Итак, вовлеченные вследствие этих обвинений в войну, и те и другие встретились в открытом поле с крупными силами и разразилась между ними битва, они долго сражались с равным успехом, пока ночь не положила конец схватке, оставив судьбу победы неопределенной. А в последующие дни обе стороны, узнав о большом числе погибших и раненых, уже не пытались предпринять вторую битву, но, оставив лагеря, возвратились но домам. 4. И год спустя они вновь вышли друг против друга, с еще более многочисленными по сравнению с предыдущими войсками, и у города Эрет[31], в ста шестидесяти стадиях от Рима, между ними происходит бой, в котором многим с обеих сторон суждено было пасть; а так как и это сражение долгое время продолжалось без явного преимущества с чьей-либо стороны, Тулл, простерши руки к небу, дал богам обет, если в этот самый день он победит сабинян, учредить в честь Сатурна и Опс[32] общественные празднества, которые римляне проводят теперь каждый год после сбора плодов, а также удвоить число так называемых салиев[33]. Это юноши благородных родов, которые в определенные дни с оружием исполняют танцы под флейту и распевают отеческие гимны, как я рассказал в предыдущей книге. 5. После принесения такого обета римляне воспряли духом, они, словно и неутомленные, бросаются на уставших сабинян и уже к позднему вечеру прорывают их боевые порядки, вынуждая передовых бойцов обратиться в бегство. Преследуя их по пути к лагерю, они уничтожили у рвов еще большие сонмы врагов и даже тогда не повернули назад, а продолжили наступившей ночью оттеснять противников от укреплений и овладели их оплотом. 6. После такого предприятия римляне разорили столько сабинской страны, сколько пожелали, но так как никто из сабинян не вышел, чтобы сразиться с ними за свою землю, вернулись домой. После этой битвы царь справил третий триумф, а немного времени спустя, когда сабиняне прислали посольство, Тулл прекратил войну и возвратил от них всех пленных, которых сабинянам удалось захватить во время набегов, перебежчиков и весь скот, и вьючных животных, и все прочее имущество, которое было отобрано врагами у земледельцев, взыскав штраф, который установил римский сенат, оценивший ущерб в серебре.
 XXXIII. Хотя сабиняне закончили войну на таких условиях и установили в храмах стелы с высеченными на них статьями договора, но когда у римлян началась война с латинскими городами, выступившими сообща, которая вряд ли могла быть прекращена за короткое время, - а по каким причинам, я скажу немного позже, - сабиняне с радостью восприняли происшедшее и забыли об этих клятвах и договорах, словно их вообще не существовало, и подумав, что для них наступил подходящий момент, чтобы отобрать у римлян денег[34] гораздо больше, чем те, что они им уплатили, сначала малым числом и тайно выступили и стали грабить пограничную область. 2. А затем сабиняне уже открыто собрались в большем количестве, и раз уж первые набеги им удались так, как они задумали, а к ополчению земледельцев никакой подмоги не пришло, то, презрев противника, они вознамерились выступить против самого Рима, для чего начали из каждого города собирать военные силы и договариваться о союзе с латинскими общинами. 3. Однако установить с латинами дружбу и военный союз у них не вышло, так как Тулл, проведав об их замыслах, заключил с латинами перемирие и решил против сабинян вывести мощное войско, вооружив благодаря присоединению альбанского населения римлян в два раза больше прежнего и послав к прочим своим союзникам за вспомогательными войсками, сколько смогут выставить. 4. И вот войско римлян сошлось с сабинским, а когда они сблизились у так называемого Злокозненного леса[35], то, оставив между собой небольшое пространство, разбили лагеря. А на следующий день вступили в бой и сражались на равных; но уже к позднему вечеру сабиняне дрогнули, теснимые римской конницей, и во время бегства произошла страшная резня. Римляне же сняли доспехи с трупов врагов, разграбили все добро, что находилось в лагере, разорили огромные поля и веси сабинян и вернулись домой. Такое завершение получила война римлян с сабинянами в правление Тулла.
 XXXIV. Латинские города впервые тогда превратились в противников римлян, не считая правильным после разрушения Альба-Лонги передавать первенство тем, кто уничтожил этот город. Где-то через пятнадцать лет после уничтожения Альбы римский царь, отправив посольства в тридцать колоний Альбы и подвластных ей городов[36], потребовал, чтобы они подчинялись приказаниям римлян, потому что они вместе со всем остальным, чем владели альбанцы, получили и верховенство над народом латинов. При этом он указал на два пути, которыми одни люди приобретают власть над другими - принуждение и добровольность, - и сказал, что римляне обоими путями добились господства над теми городами, которыми владели альбанцы. 2. Когда альбанцы стали их врагами, римляне победили их с оружием в руках, а когда они лишились своего города, предоставили им свой собственный, так что альбанцам, против своей воли или согласно с ней, пришлось уступить римлянам власть над подчиненными им городами. 3. Каждый по отдельности латинские города ничего послам не ответили, но все сообща, созвав собрание племени в Ферентине[37], приняли решение не отдавать власть римлянам и сразу же избрали двух диктаторов[38], чтобы вершить дела мира и войны - Анка Публиция из города Кора[39] и Спурия Вецилия из Лавиния[40]. 4. По таким причинам разразилась война у римлян с соплеменниками и продолжалась она почти пять лет, превратившись в подобие гражданской войны и велась как обычно в старину. Ибо не сходились в решительных битвах целым войском с таким же войском противника, и несчастья и полного истребления людей не происходило, и ни один город из них не испытал, будучи побежденным в войне, ни разрушения, ни порабощения, и никакого другого ужасного бедствия; но, вторгаясь в земли друг друга в пору созревания хлебов и разграбляя поля, они отводили войска домой, обмениваясь пленными. 5. Лишь один город латинского корня, Медуллию, еще в древности, в правление Ромула, ставший колонией римлян, как я рассказал в предыдущей книге[41], но вновь присоединившийся к соплеменникам, царь римлян осадой привел к покорности и вынудил никогда впредь уже не замышлять переворота. Но никаких прочих ужасов, что несут войны обеим сторонам, в то время не произошло. Поэтому перемирие было достигнуто легко и не вызывало никакого гневного чувства, так как и римляне были к этому склонны.
 XXXV. Таковы были свершения за время своего правления царя Тулла Гостилия, мужа, в числе немногих достойного восхваления и за мужество в войнах, и за здравомыслие перед лицом опасности, а, сверх того, за то, что, не спеша вступать в войну, окунувшись в нее, он стоял крепко и во всем превосходил противника. Обладая властью в течение тридцати двух лет, он окончил жизнь свою, когда сгорел его дом, и с ним вместе погибли, захваченные огнем, и его жена, дети и вся челядь. 2. Одни сказывают, что дом был зажжен молнией, потому что бог разгневался на небрежение какими-то священнодействиями, - считают, что в правление Тулла перестали совершать некоторые исконные жертвоприношения и что он ввел другие, местные, чуждые римлянам, - но большинство сходится на том, что несчастье произошло вследствие злоумышления людей, относя его на счет Марция, который правил государством после Тулла. 3. Дело в том, что Марций, происходя от дочери Нумы Помпилия, досадовал на то, что, принадлежи к царскому роду, он жил как частное лицо, и, наблюдая за подрастающим в доме Тулла потомством, подозревал, что, случись что-нибудь с Туллом, власть перейдет к его сыновьям. Питая такие мысли, он устроил заговор против царя, имея немало римлян, содействовавших ему в обретении правления. Более того, будучи другом Туллу, причем из наиболее доверенных, выжидал, когда же явится подходящий случай для нападения. 4. А так как Тулл собирался совершить некое жертвоприношение дома, которое по его желанию могли наблюдать только близкие, и так как, по воле судьбы, день этот оказался крайне ненастным - с дождем, с ураганом и глубокой тьмою, так что место перед домом, где должны были находиться стражники, оказалось ими покинутым, Марций, рассудив, что подходящее время наступило, вместе с друзьями, которые скрывали под плащами мечи, вошел в двери, убил царя и сыновей его, и прочих, на кого случайно наткнулся, пустил огонь по дому во многих местах, а содеяв это, распространил слух об ударе грома. 5. Но этот рассказ я не принимаю, не считая его ни правдивым, ни убедительным, а присоединяюсь к первому и полагаю, что Тулл встретил такую смерть по воле божества. Ведь невероятно, чтобы ужасное деяние, которое готовилось многими людьми, сохранилось в тайне, да и у того, кто задумал его, не могло быть уверенности, что после смерти Гостилия римляне назовут его царем города. И если бы даже со стороны людей к нему были верность и уверенность в нем, у богов все же не могло быть неведения, подобного человеческому. 6. Ведь после вынесения решения по трибам надлежало и богам одобрить посредством благоприятных знамений получение им царской власти. А кто из богов или божеств захочет позволить мужу нечестивому и столь страшными убийствами запятнанному приближаться к алтарям, и начинать жертвоприношения, и совершать разные богослужения? И вот, из-за этого я отношу происшествие не к людскому злоумышлению, но к божественной воле, однако пусть каждый судит, как пожелает.
 XXXVI. После смерти Тулла Гостилия междуцари, назначенные сенатом, избирают по отеческим обычаям царем полиса Марция, по прозванию Анк; и после подтверждения народом решения сената и получения от богов благоприятных знамений, совершив все по закону, Марций принимает правление во второй год тридцать пятой Олимпиады[42], в которой в беге на стадий победил Сфайр Лакедемонец, и в Афинах в это время годичную должность занимал Дамасий. 2. Этот царь, найдя, что многие из священных обрядов, которые установил Нума Помпилий, дед его с материнской стороны, остаются без попечения, и видя, что большинство римлян стали воинственными и корыстолюбивыми и уже не возделывают землю, как раньше, созвал народ на собрание и потребовал, чтобы они снова начали почитать богов, как почитали в царствование Нумы. Он втолковывал, что при небрежении богами многие пагубные болезни обрушились на город и была погублена немалая часть народа, да и царь Гостилий, не проявивший, как следовало бы, никаких предосторожностей, в течение долгого времени страдал из-за разных телесных болезней, и разумом-то своим уже не будучи крепок, потеряв и телесное и душевное здоровье, и сам горестную смерть встретил, и род его. 3. И он восхвалял уклад государства, установленный Нумой для римлян как наилучший, разумный и предоставляющий благодаря честным повседневным трудам средства к жизни каждому, и призывал восстановить этот порядок, развивая земледелие, скотоводство и прочие занятия, которым не присуща никакая несправедливость, а грабеж, насилие и прибыль, получаемую от войны, - с презрением отвергнуть. 4. Этими и подобными рассуждениями Анк вселил во всех стремление к спокойствию, к жизни без войны и к мудрому трудолюбию. Затем, созвав понтификов и взяв у них записи относительно священнодействий, которые Помпилий свел воедино, повелел переписать их на досках и выставить на Форуме, чтобы все желающие их видели. Но они были уничтожены временем - ведь медных стел еще не было, поэтому законы и записи, касающиеся священнодействий, были вырезаны на дубовых досках. Однако после свержения царей они вновь были внесены в официальную запись понтификом Гаем Папирием[43], который был надзирателем за всеми священнодействиями. Восстановив пришедшие в упадок священнодействия и обратив праздную чернь к частным трудам, Анк превозносил заботливых земледельцев и порицал как ненадежных граждан тех, кто плохо пекся о собственном имуществе.
 XXXVII. Установив такой порядок в государстве и очень надеясь провести без войн и бед всю свою жизнь, как и дед его с материнской стороны, он не возымел судьбы, соответствующей его желаниям, но вопреки своим ожиданиям, вынужден был стать воином и ни единого часа не прожить без опасностей и раздоров. 2. Ведь тотчас же, как только он пришел к власти и стал устраивать правление, свободное от забот, латины, с презрением отнесясь к нему и полагая, что он от отсутствия мужества не способен вести войны, стали рассылать в приграничные пределы римлян разбойничьи шайки, от чьих рук погибло немало людей. 3. А когда к латинам пришли послы царя и потребовали дать римлянам удовлетворение в соответствии с договорами[44], латины принялись ссылаться на то, что ничего не ведают о тех, кто обвиняется в разбое, поскольку разбой совершался не по общему решению, а также на то, что римляне обвиняют их без всякой на то причины: потому что не с этими людьми заключали они договоры, а с Туллом, а когда Тулл умер, для них и договоренности о мире перестали действовать. 4. И вот Марций, вследствие подобных причин и ответов, был вынужден вывести войско против них и, подойдя к их городу Политорию[45], взял его на условиях сдачи прежде, чем к осаждаемым пришла какая-либо помощь от остальных латинов. Однако он никоим образом не поступил с людьми жестоко, но, оставив им имущество, всем народом перевел в Рим и распределил по трибам.
 XXXVIII. На следующий год, так как латины отправили в опустевший Политорий своих колонистов и начали обрабатывать земли политорян, Марций, приняв начальствование над войском, повел его против них. И когда латины вышли из-за городских стен на битву, он, одержав над ними победу, взял город вторично. Лишь после того как он поджег жилища и сравнял оборонительные стены с землей, чтобы уж теперь недруги лишились места, откуда можно вести военные действия, да и землю не обрабатывали, он повел войско назад. 2. Но год спустя латины выступили против города Медуллия[46], в котором имелись римские колонисты и осадили его и, со всех сторон штурмуя стены, захватили его силой. А Марций в это самое время берет знаменитый город латинов Теллены[47], одержав победу в регулярном сражении и приступом стен принудив жителей подчиниться, а всех захваченных, ничего из того, чем они владели, у них не отобрав, он переводит в Рим и выделяет им в городе место для устройства жилищ. 3. И Медуллию, в течение трех лет пребывавшую под властью латинов, он на четвертый год получает обратно, вынудив ее после многих крупных сражений к покорности. А спустя короткое время он завладевает городом фиканов[48], который тремя годами ранее он уже брал на основании договора о сдаче, и всех обитателей перевел в Рим, но ничего в городе не разрушил, чем составил о себе мнение, что желает действовать скорее милостиво, нежели расчетливо. 4. Ведь латины, отправив туда поселенцев и продолжая обрабатывать собственные земли, начали использовать и землю фиканов, так что Марций вновь был вынужден вторично идти войной против этого города[49] и, став хозяином его с большим трудом, поджечь жилища и стены сравнять с землей.
 XXXIX. После этого между латинами и римлянами, выстроенными в боевой порядок с огромными силами, происходят два сражения. В первом они бились долгое время и, посчитав, что силы их равны, развели войска и удалились каждый к своему лагерю. В следующем же бою римляне побеждают латинов и преследуют их до самого лагеря. 2. После этих сражений никаких битв в открытом поле у них не возникало, но происходили бесконечные взаимные набеги на пограничные области и схватки между полевой стражей, конницей и легковооруженными. В этих стычках верх чаще одерживали римляне, у которых было готовое к бою войско, размещенное в удобных для несения охраны засадах. Этим войском предводительствовал тирренец Тарквиний. 3. В это же самое время и фиденяне отложились от римлян, не открыто объявив войну, но малым Числом людей и скрытно набегами подвергая землю их разорению; Марций, ударив на них с легковооруженным войском, прежде чем фиденяне успели подготовиться к войне, разбивает укрепленный лагерь близ города. 4. Поначалу фиденяне попытались оправдываться тем, что знать не знают, за какие провинности надвинулось на них римское войско, но когда царь заявил, что пришел получить от них удовлетворение за разграбление и опустошение его земли, фиденяне стали защищаться, ссылаясь на то, что не все они виноваты, и просили время для определения и поиска виновных. Так они протянули много дней, ничего из обещанного не выполняя, но тайком созывая союзников и занимаясь заготовкой оружия.
 XL. Постигнув их замысел, Марций стал рыть подземный ход от своего лагеря под стены города и по завершении работ выстроил войско и повел его на город фиденян, имея для подмоги и военные машины, и лестницы, и прочие приспособления для штурма стен, но не в том месте, где были подкопы, а в другом. 2. Когда же фиденяне всем скопом сбежались в те концы города, что подверглись приступу, и стали мужественно отражать нападение, римляне, размещенные с другой стороны, открыв подземные ходы, оказались наверху, внутри города и, истребив тех, кто ринулся помешать им, отворили ворота осаждающим. 3. После того как многие жители при взятии города погибли, Марций приказал остальным фиденянам сдать оружие и, объявив через глашатаев, чтобы они собрались все в одно место, немногих из них, виновных в отпадении, распорядился наказать плетьми и предать смерти и позволил воинам разграбить все жилища и, оставив в городе значительный гарнизон, повел войско на сабинян. 4. Ведь и они в условиях мира не хранили верность договорам, которые заключили с царем Туллом, но, вторгшись в римские пределы, снова стали опустошать их. Поэтому, когда Марций от лазутчиков и перебежчиков получил известия, что наступил благоприятный момент для нападения, поскольку сабиняне рассеялись по полям и грабили их, он сам с пехотинцами подступил к лагерю неприятеля, который охраняла немногочисленная стража, и сходу захватывает укрепление, а Тарквинию приказывает во главе всадников поспешить на сабинян, рассыпавшихся для грабежа. 5. Сабиняне же, проведав, что на них движется римская конница, побросали добычу и остальное добро, какое они тащили и гнали, и бросились к лагерю. А когда обнаружили, что он захвачен пехотой, не ведая, куда бы им кинуться, устремились в леса и горы. Но преследуемые легковооруженными воинами и всадниками, лишь немногие из них спаслись, большинство же погибло. И после столь великого несчастья сабиняне вновь отправляют в Рим посольство и добиваются мира, которого жаждали. Да и для Рима продолжавшаяся война с латинскими городами настоятельно требовала перемирия и прекращения военных действий с остальными врагами.
 XLI. Примерно на четвертый год после этой войны Марций, царь римлян, во главе общинного войска, а также призвав как можно больше союзников, сколько смог получить, выступил в поход против вейян и опустошил значительную часть их округи. А начали-то те, вторгшись годом раньше в землю римлян, много добра награбив им принеся многим людям погибель. 2. И когда со стороны вейян подошли многочисленные отряды и разбили лагерь по другую сторону Тибра, у Фиден, царь, подняв войско, двинулся как можно быстрее. Прежде всего, имея превосходство в коннице, он отрезал их от выходов к их землям, а затем, принудив выйти на ближний бой, победил и захватил их лагерь. После того как война удалась ему в соответствии с замыслом, по возвращении в город он провел победное шествие и в честь богов обычный триумф. 3. Когда же двумя годами позже вейяне вновь нарушили перемирие, которое они заключили с Марцием, и стали требовать назад салины[50], которые они при царе Ромуле оставили по договоренностям, он дал им другое сражение за эти сплины, еще более крупное, чем прежнее, и легко одержал в нем победу. С этого времени он безоговорочно стал владеть соляными разработками. 4. Награды за храбрость и после этого сражения также получил начальник всадников Тарквиний, и Марций, считая его храбрейшим изо всех мужей, и в остальном постоянно его возвеличивал, даже в число патрициев и сенаторов внес. 5. И с народом вольсков[51] вступил Марций в войну, поскольку от них на римские поля выходили шайки разбойников. Двинувшись на них походом с большим отрядом, он захватил огромную добычу и, осадив их город Велитры[52], окружил его рвом и обнес частоколом, и, господствуя над открытой местностью, начал штурм стен. А когда вышли послы с оливковыми ветвями[53], которые пообещали возместить нанесенный ущерб, как царь посчитает справедливым, и согласились передать для наказания тех, кто признан виновным, Марций, заключив перемирие и получив от вольсков по их доброй воле удовлетворение, устанавливает с ними мир и дружбу.
 XLII. Но снова какие-то искусные в войне люди из сабинского народа, что еще не испытали на себе силу римлян, a населяли богатый и счастливый город, не имея оснований предъявлять какие-либо претензии к римлянам, но обреченные на зависть к их преуспеянию, которое оказалось большим, нежели они рассчитывали, собравшись как-то в небольшом количестве, начали с грабежей и набегов на римские поля; затем, прельщаемые добычей, они открыто предпринимают против них поход и, разоряя большую часть пограничной области, наносят римлянам значительный ущерб. 2. Все же им не удалось ни добычу увести, ни самим уйти безнаказанными, потому что римский царь, поспешив на помощь своим и разбив близ укрытия сабинян лагерь, вынудил их вступить в сражение. 3. И вот разразилась ожесточенная битва, и обе стороны понесли крупные потери, но победили римляне, благодаря и опыту, и трудолюбию, к чему были привычны издавна, они во многом превосходили сабинян и, преследуя по пятам в беспорядке бежавших к лагерю, учинили большую резню. 4. После захвата их укрепления, полного всяческого добра, и возвращения пленников, которых сабиняне захватили в набегах, римляне ушли домой. Говорят, примерно таковы были военные свершения этого царя, которые остались в памяти в сочинениях римлян. А что до государственного управления, то к рассказу об этом я приступаю.
 XLIII. Сначала Анк присоединил к городу немалую часть его, обнеся стеной так называемый Авентин[54]. Это высокий холм почти восемнадцати стадий в окружности, который тогда был покрыт смешанным лесом и зарослями прекраснейшего лавра, благодаря чему одно место на нем зовется у римлян Лавретом[55]. Теперь же он весь застроен, и в числе множества зданий там возведен и храм Дианы[56], а от другого холма из числа тех, что входят в Рим, известного как Паллантии, вокруг которого и раскинулся первоначальный город, он отделен глубоким и узким ущельем. Но в более поздние времена вся долина между холмами была засыпана. 2. Видя, что этот холм предназначен стать как бы пограничной крепостью города для любого подступившего войска, Марций окружил его стеной и рвом и поселил на нем всех людей, переведенных из Теллены и Политория, а также из остальных покоренных городов[57]. И один этот порядок устроения города, введенный царем, представляется отличным и дельным, поскольку благодаря присоединению жителей из других городов Рим Значительно расширился и в гораздо меньшей степени стал уязвимым для нападения крупных отрядов врагов.
 XLIV. Следующее предприятие гораздо важнее только что описанного градоустройства, которое сделало Рим много богаче во всем, что касается жизни, и что побудило его обратиться к более благородным занятиям. Дело в том, что река Тибр, спускаясь с Апеннинских гор, протекает у самого Рима и изливается на лишенный гаваней берег[58] Тирренского моря. Река приносит Риму малую и незначительную выгоду из-за того, что в устье у него нет никакого торжища, где бы принимались привозимые по морю и прибывающие вниз по течению товары и где ими могли бы обмениваться торговцы. При этом Тибр доступен для плавания на крупных речных судах вплоть до своих истоков, равно как и вплоть до Рима на тяжелых морских кораблях, поэтому Анк решил основать в месте впадения реки в море стоянку кораблей, используя как гавань само речное устье. 2. Ведь река при впадении в море расширяется, занимая большое пространство, и образует обширные бухты, которые лучше морских гаваней. Но самое удивительное то, что река не отрезана от устья отмелями из наносов песка, от чего страдают многие из крупных рек, и не извивается, блуждая в болотах и топях, прежде чем соединить свой поток с морем, но постоянно судоходна и впадает в море через единое природное устье, отталкивая волны морского прибоя, хотя дующий с запада ветер здесь бывает сильным и суровым. 3. Так вот, весельные корабли, какими бы большими они ни были, водоизмещением до трех тысяч мер груза[59], входят в устье Тибра, идут на веслах или их тянут канатами вплоть до Рима; а суда большего размера встают в море на якорь близ устья, затем их разгружают и вновь загружают с помощью речных лодок[60]. 4. И в излучине между рекой и морем царь основал и окружил стеной город[61], который по месту впадения реки в море назвал Остией[62], или, как мы сказали бы, - "воротами", и тем самым подготовил все к тому, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом, и дал вкусить ему заморских благ.
 XLV. Анк Марций обнес стеной и высокий холм, называемый Яникулом[63], расположенный на другом берегу Тибра, и поставил на нем достаточно сильную стражу ради безопасности тех, кто плывет по реке: ведь тиррены, владея всеми землями по ту сторону реки, грабили торговцев. 2. Как передают, он перекрыл Тибр деревянным мостом[64], который был сделан, по обычаю, без меди и железа и крепился только с помощью деревянных брусов. Его римляне сохраняют до сего дня, считая священным. А если какая-нибудь часть моста повреждается, то понтифики[65] чинят его, исполняя во время ремонта определенные старинные жертвоприношения. 3. Совершив такие достопамятные деяния в свое правление, Анк Марций передал Рим потомкам гораздо более могучим, чем сам принял, и, неся бремя царской власти в течение двадцати четырех лет, умирает, оставив двоих сыновей - одного еще в детском возрасте, а второго немного постарше.
 XLVI. После смерти Анка Марция сенат, поскольку народ вновь препоручил ему установить такое государственное устройство, какое он предпочтет, решил оставаться при том же самом и назначил междуцарей. А они, созвав народ на комиции, избирают царем Луция Тарквиния. Когда же и знамения, ниспосланные богами, подтвердили решение общины, тот принимает на себя царскую власть приблизительно во второй год сорок первой Олимпиады[66], в которой в беге на стадий победил фиванец Клеондас, а архонтом в Афинах был Гениохид. 2. Кто были родителями Тарквиния, в каком отечестве он был рожден, по каким причинам пришел в Рим и благодаря какому образу жизни достиг он царской власти, я поведаю так, как я обнаружил это в сочинениях местных историков. 3. Некий коринфянин по имени Демарат, из рода Бакхиадов[67], решив заниматься торговлей, отплыл в Италию, ведя собственное торговое судно со своим личным грузом. Распродав товар в тирренских городах, которые были тогда в Италии наиболее процветающими из всех, и получив большую прибыль, он не захотел уже отправляться в другие гавани, но стал непрерывно вести торговлю в том же самом море, доставляя эллинские грузы к тирренам, а тирренские - в Элладу, и в результате он оказался обладателем весьма крупных богатств. 4. А когда в Коринфе вспыхнуло восстание и тиран Кипсел[68] поднялся против Бакхиадов, Демарат почувствовал, что при тирании ему оставаться небезопасно, так как он и вообще много чего приобрел и возглавлял олигархическое семейство. И, собрав все имущество, сколько смог, по морю убыл из Коринфа. 5. Так как постоянно поддерживая связи с тирренами, он приобрел среди них много добрых друзей, особенно в городе Тарквинии, который был тогда большим и богатым, он построил здесь дом и вступил в брак с женщиной знатного рода. Когда же у него родились двое сыновей, он дал им тирренские имена - одному Аррунт, другому Лукумон, а также воспитал их обоих в эллинском и тирренском духе, а когда они возмужали, он взял для них жен из славнейших домов.
 XLVII. Спустя немного времени старший сын умирает без законного потомства. А через несколько дней от печали заканчивает свои дни и сам Демарат, оставив наследником всего имущества младшего сына Лукумона. Он же, приняв отцовское солидное состояние, возжелал стать гражданином, участвовать в общественных делах и войти в число первых горожан. 2. Но, подвергаясь повсюду гонениям со стороны местных жителей и не считаясь у них не только в числе первых, но и средних граждан, он мучительно переносил бесчестие. Услышав же, что римский полис охотно принимает всех чужеземцев и делает их горожанами, каждого оценивая по заслугам, Лукумон решил туда переселиться, забрал с собой свои богатства и жену, и даже прочих друзей и родственников, кто того хотел, побуждал к тому же. И желающих поехать вместе с ним оказалось много. 3. А когда они приблизились к Яникулу, откуда приезжающим из Тиррении впервые открывается вид на Рим, орел, слетев внезапно вниз, сорвал войлочную шапку с его головы, вновь взмыл вверх кругами и скрылся из виду в небесных высях; затем вдруг птица снова возложила шапку на голову Лукумону, пристроив ее точно на прежнее место. 4. А так как знамение это многим показалось удивительным и странным, супруга Лукумона по имени Танаквиль, которой от предков достались глубокие знания в искусстве птице гаданий, выделила именно мужа из всех окружающих и приветствовала его, наполнив радужными надеждами на то, что он от судьбы простого человека дойдет до царской власти. Однако она посоветовала ему обдумать, как бы получить первенство из рук римлян по их собственной воле, представ перед ними достойным такой чести.
 XLVIII. Обрадованный знамением и уже приближаясь к городским воротам, он вознес богам молитвы, дабы пророчества исполнились и вступление его сопровождалось доброй судьбой, и входит внутрь. После этого, приглашенный на прием к царю Марцию, Лукумон сначала рассказывает о себе, кто он таков, затем, что пришел с желанием поселиться в городе и принес с собой все отцовское имущество, которое, как он сказал, намерен передать в общественную казну царю и государству римлян, так как оно больше, нежели возможно владеть одному частному человеку. 2. И так как царь с радостью его принял и приписал вместе с сопровождавшими его тирренами к одной трибе и к одной курии, Лукумон устраивает себе жилище на отведенном ему в городе достаточном участке и берет надел земли. А после того, как он это сделал и стал одним из горожан, он узнал, что каждому из римлян дается обычное имя, а кроме него - другое, которое у них является родовым и происходящим от отца[69]. Желая и в этом уподобиться римлянам, он взял себе в качестве обычного имя Луций вместо Лукумона, а в качестве родового - Тарквиний, по городу, в котором родился и был воспитан. 3. В короткий срок Тарквиний стал другом царя, поднося подарки, в которых, как он узнал, тот больше всего нуждался, и предоставляя средства, которые ему требовались на военные нужды. И в походах он сражался лучше всех, будь то пешие или конные, а когда возникала необходимость в верном совете, он оказывался в числе самых мудрых советчиков. 4. Все же пребывая в почете у царя, он не утратил благосклонности cо стороны прочих римлян, но многих патрициев расположил к себе, оказывая им услуги, и добился приветливой обходительностью, приятным обращением и раздачей денег того, что простые плебеи были настроены дружески к нему.
 XLIX. Вот таким действительно был Тарквиний и по таким причинам, пока Марций был жив, он стал самым видным из всех римлян, а когда тот умер, все рассудили, что он достоин царской власти. Когда же он принял на себя власть, то прежде всего повел войну с городом Апиолы[70], небезвестным среди латинского племени. 2. Дело в том, что апиоланцы и все остальные латины, считая, что после смерти Анка Марция договоренность о мире утратила свою силу, начали разорять римскую землю грабежами и набегами. Желая им за это воздать по заслугам, Тарквиний выступил в поход вместе с крупными военными силами и опустошил большую часть их земли. 3. Хотя апиоланцам от соседних латинов подоспело на подмогу большое войско, он дважды вступает с ними в сражения и, победив в обоих, приступаем к осаде города и бросает на стены войска посменно; жители города, сражаясь малым числом против многих и не получая ни единого часа передышки, с течением времени были истреблены. После захвата города силой большинство апиоланцев погибли сражаясь, а меньшинство, сдав оружие, были проданы вместе с остальной добычей, их дети и жены были обращены римлянами в рабство и уведены, а город после разграбления сожжен. 4. Содеяв это и срыв стены города до основания, царь повел войско домой, а вскоре совершил другой поход против города Крустумерия[71]. Он был колонией латинов, но в правление Ромула покорился римлянам; а когда Тарквиний вступил на трон, вновь начал склоняться на сторону латинов. 5. И этот город не пришлось ему подчинять себе осадой и напряжением сил. Ведь крустумерийцы, осознавая и превосходство в численности выступившего на них войска, и свою слабость, тем более что никакой помощи от остальных латинов к ним не подошло, открыли ворота, и старейшие и наиболее почитаемые граждане вышли и сдали царю город, прося обойтись с ними справедливо и умеренно. 6. Эта просьба совпадала с его желанием, и, войдя внутрь стен города, он ни одного из крустумерийцев не казнил, но лишь совсем немногих виновных в отпадении покарал вечным изгнанием, а всем остальным дозволил и своим государством самим управлять, и римским гражданством пользоваться, как и раньше, а для того, чтобы они еще когда-нибудь не начали возмущаться, оставил у них римлян-поселенцев.
 L. И номентанцам[72], замыслившим то же, такая же участь выпала. Ведь и они, посылая шайки разбойников на поля римлян, открыто превратились в их недругов, понадеявшись на союзничество с латинами; но когда Тарквиний выступил на них в поход, а помощь от латинов запаздывала, они, не в силах противостоять столь могучему войску, вышли из города с поднятыми масличными ветками и сдались. 2. А жители так называемой Коллации[73] попытались выступить с боем против римских войск, для чего вышли из своего города; но, терпя поражение во всех схватках и неся многочисленные потери, они вынуждены были бежать обратно под защиту стен и стали рассылать гонцов в латинские города, прося союзнического войска. Но так как помощь от тех шла весьма медленно, а неприятель во многих местах штурмовал стены, коллатинцы с течением времени вынуждены были сдать город. 3. Однако они не встретили такого умеренного обращения с собой, как номентанцы и крустумерийцы, но царь отобрал у них оружие и наказал их денежной пеней, а также оставил в городе достаточно большой гарнизон и поставил править ими с неограниченной властью пожизненно Аррунта Тарквиния, своего племянника от брата, который родился после смерти как своего отца Аррунта, так и деда Демарата и не унаследовал ни из отцовского, ни из дедовского состояния причитающуюся ему долю, и по этой причине был прозван Эгерием. Ведь римляне именуют так нуждающихся и нищих. Но с тех пор как он принял на себя попечение над этим городом, он сам получил прозвище Коллатин и все его потомки. 4. После же сдачи Коллации, царь Тарквиний пошел походом против так называемого Корникула[74], города латинского корня. Подвергнув разорению их сельскую округу при полной безнаказанности, понеже никто ее не защищал, он направился к самому городу и призвал горожан к дружбе; но поскольку те не желали прийти к примирению, надеясь на крепость стен и ожидая, что со всех сторон подойдут союзные силы, он полностью окружил город войсками и начал штурм стен. 5. Корникуланцы долгое время оказывали сопротивление, мужественно отбиваясь, и нанесли нападающим большой урон, но они изнемогли от бесконечного напряжения сил, при том что не все уже были единодушны (ведь одним казалось правильным сдать город, другим - держаться до последнего), и более всего ослабленные этой распрей они были захвачены силой. 6. Храбрейшая часть жителей погибла в сражении при штурме города, а трусливая и потому уцелевшая была продана в рабство вместе с женами и детьми, а город их был победителями разграблен и сожжен. 7. После этого латины пришли в негодование и постановили сообща вывести войско против римлян; собрав огромные силы, они вторглись в их лучшие земли, откуда увели множество пленников, и стали хозяевами огромной добычи. Но царь Тарквиний выступил против них во главе легковооруженного войска в полной боевой готовности, однако опоздал перехватить их самих и обрушился на их земли, где поступил точно так же, как и латины. 8. Подобные потери и приобретения многократно претерпевали попеременно и те и другие в военных набегах на пограничные области, но одна битва в боевых порядках со всеми своими силами произошла близ города Фидены; в этом сражении многие пали с обеих сторон, но победу одержали римляне и вынудили латинов ночью, бросив лагерь, отступить в свои города.
 LI. После этой битвы Тарквиний с войском в боевом порядке двинулся на их города, предваряя свои действия предложениями дружбы. И латины, не имея собранного воедино войска и не полагаясь каждый на собственную готовность, внимали его призывам, и некоторые из них предпочитали сдавать города, видя, что тем, кто захвачен силой, достается и обращение в рабство, и разрушение города, а тем, кто сдался на условиях капитуляции - ничего более страшного, как только повиноваться победившим. 2. Поначалу к нему присоединились на справедливых условиях Фикулея[75] - значительный город, затем Камерия[76], а за ними последовали другие маленькие городки и укрепленные поселения. 3. Остальные латины, встревоженные этим и опасаясь, как бы весь народ не подчинился царю, собрались на форуме в Ферентине и приняли постановление о том, чтобы не только свои собственные силы вывести от каждого города, но и от соседних народов призвать наиболее сильных, и они отправили посольства к тирренам и сабинянам, прося помощи в войне. 4. Сабиняне же дали обещание, что как только услышат о вторжении латинов на римскую территорию, возьмутся за оружие и начнут опустошать римские земли поблизости от них. А тиррены согласились отправить союзное войско, в котором у тех будет нужда, хотя и не все поддержали это решение, а лишь пять городов: Клузий[77], Арреций, Волатерры, Рузеллы и наряду с ними - Ветулония.
 LII. Ободренные надеждами, латины, снарядив собственное многочисленное войско и присоединив к нему тирренские отряды, вторглись в римскую землю, единовременно города сабинского племени, пообещавшие помочь им в войне, принялись опустошать порубежные края, находящиеся рядом с ними. Поэтому римский царь, сам тем временем подготовив крупное и отличное войско, поспешно выступил на противников. 2. Но он понял, что воевать одновременно и с латинами, и с сабинянами, разделяя войско на две части, небезопасно, решил все его вести на латинов и разбил лагерь поблизости от них. Поначалу и те и другие не осмеливались вступить в битву всеми силами, опасаясь коварства противника, лишь лучники, выходя с обеих сторон за укрепления, вели издали перестрелки, и долгое время успех не склонялся ни на ту, ни на другую сторону. 3. Но спустя некоторое время, вследствие таких стычек и тех и других обуяла жажда победы, и они, поддерживая каждый своих, сначала немногие, а потом вообще все были вынуждены выйти из лагеря. Выстроившиеся для сражения воины не были ни боями истомлены, ни в численности друг другу не уступали, как в пехоте, так и в коннице, преисполнились равным воинственным пылом и верили, что подвергаются крайней опасности, а потому и те и другие сражались отменно и разошлись, когда опустилась ночь, не определив победителя. 4. Однако поведение их после битвы оказалось неодинаковым и выказало тех, кто бился лучше другой стороны: ведь на следующий день латины уже не покидали лагерь, а римский царь, выведя войско на равнину, был готов дать следующую битву и долго держал фалангу в боевом строю. А когда выяснилось, что неприятель не выступил сражаться, он снял доспехи с трупов противника, забрал своих павших и с великой гордостью повел войско к своему лагерю.
 LIII. А когда в последующие дни к латинам пришло другое союзное войско от тирренов, произошла вторая битва, намного более значительная, чем первая; в ней царь Тарквиний одержал блистательную победу, причиной которой, как соглашаются все, стал он сам. 2. Ибо когда римская фаланга уже устала и на левом крыле была прорвана, царь, узнав о том, что римляне терпят урон (а ему случилось сражаться на правом крыле), повернул отборные отряды всадников и самых сильных пеших воинов, провел их по тылам собственного войска и, обойдя левое крыло, устремился дальше вперед, за фалангу. Затем, повернув вправо и дав стрекала лошадям, он ударил в бок отрядов тирренов (так как они, сражаясь на правом крыле противника, обратили в бегство стоявших напротив) и, неожиданно представ перед ними, породил сильный ужас и смятение. 3. В это время пехота римлян, оправившись от недавнего испуга, двинулась на противника, после чего произошла кровавая резня тирренов и полное бегство их правого фланга. А Тарквиний, приказав командирам пехотинцев следовать в строю и шагом, сам поскакал к лагерю, что есть силы погоняя лошадей и, опередив тех, кто спасся во время бегства, овладел укреплениями сразу же, с первого удара, так как те, кто там был оставлен, не ведая о несчастье, что постигло их войска, и ввиду внезапного появления римлян не имея возможности рассмотреть приближающихся всадников, позволили им ворваться в лагерь. 4. После захвата лагеря латинов те, кто после бегства возвращался в лагерь как в безопасное убежище, были убиты захватившими его всадниками, а те, кто намеревался спастись из лагеря на равнину, пали жертвой римской фаланги, которая двигалась навстречу. Большинство же латинов, толкая и топча ногами друг друга, самым жалким и трусливым образом погибли у частоколов и во рвах. Таким образом, те, кто остался в живых, лишенные возможности найти хоть какое-либо средство к спасению, были вынуждены сдаться победителям. 5. Тарквиний же, овладев множеством пленников и огромной добычей, пленников продал, а то, что было захвачено в лагере, отдал воинам.
 LIV. Одержав такую победу, Тарквиний повел войско на латинские города, чтобы в сражении подчинить тех, кто не покоряется ему; но ему даже не пришлось осаждать их. Дело в том, что все обратились к покорным просьбам и мольбам и, сообща отправив послов к нему, стали заклинать прекратить войну на тех условиях, какие он пожелает, и передали ему города. 2. А царь, став господином городов на основе этих договоренностей, поступил с ними в высшей степени справедливо и умеренно. Ведь он никого из латинов не предал смерти, не принуждал к изгнанию, деньгами не наказал и разрешил им с их земель извлекать доходы, даже позволил использовать государственное устройство, доставшееся от предков. Но он повелел, чтобы латины выдали римлянам перебежчиков и пленников без выкупа и вернули хозяевам слуг, которых они захватили во время набегов, а имущество, отобранное у землепашцев, возместили и восстановили, если что-нибудь еще повредили или погубили при вылазках. 3. Выполнив сказанное, они будут друзьями и союзниками римлян, делая все, что те ни прикажут. Таким образом начавшаяся война римлян с латинами пришла к своему завершению, а царь Тарквиний справил триумф в честь победы в этой войне[78].
 LV. На следующий год, набрав войско, Тарквиний повел его против сабинян, которые давно уже прознали о его замысле и приготовлениях против них. Не дожидаясь, пока война придет на их землю, но в свою очередь собрав достаточно сильное войско, они выступили ему навстречу. На границе их владений между ними произошло сражение до самой ночи, ни одна из сторон не взяла верх, но и те и другие понесли серьезные потери. 2. По крайней мере, в ближайшие дни ни военачальник сабинян, ни царь римлян не выводили войска из лагеря, но и тот и другой снялись с лагеря и вернулись по домам, не нанеся землям противника никакого ущерба. Но замысел у обеих сторон был одинаков: с наступлением весны вывести на территорию неприятеля новое, еще большее войско. 3. Сделав необходимые приготовления, первыми выступили сабиняне, усиленные достаточно мощным союзным тирренским войском, и остановились близ Фиден у слияния рек Аниен и Тибр, разбив два лагеря напротив друг друга, но связанные между собой. Между ними протекал единый поток из обеих рек, через который был перекинут деревянный мост, державшийся на лодках и плотах, что делало переходы друг к другу быстрыми, а укрепленный лагерь - единым. 4. Услышав об их вторжении, Тарквиний вывел римское войско и встал несколько выше их лагеря, у реки Аниен, на укрепленном холме. И хотя и те и другие рвались на врага со всем пылом, между ними не произошло никакой регулярной битвы, ни большой, ни малой. Ведь Тарквиний, благодаря своей сметливости военачальника, сокрушены все предприятия сабинян и захватил оба укрепления. А военная хитрость этого мужа была следующей.
 LVI. Он собрал на одной из рек, у которой сам встал лагерем, лодки и плоты, наполненные сухой древесиной и хворостом, а также смолой и серой. Затем, дождавшись попутного ветра в час утренней стражи, он приказал поджечь в них древесину и пустить эти лодки и плоты по течению реки. И они за короткий срок достигли расположенной в центре переправы, натолкнулись на мост и зажгли его во многих местах. 2. Увидев внезапно плывущее огромное пламя, сабиняне ринулись на подмогу и стали готовить все, что было пригодно для тушения огня. Тарквиний же выступает с рассветом, ведя уже выстроенное в боевом порядке римское войско и нападает на один из лагерей, а так как большинство воинов оставили охрану, поспешив к пожарищу, и лишь немногие обратились к защите, то царь без труда овладевает им. 3. В то время, пока это происходило, подоспело еще одно римское войско и захватило второй сабинский лагерь, который находился на другом берегу реки; это войско было отправлено Тарквинием с началом ночи и перешло единое русло, образовавшееся из двух рек, переправляясь на лодках и плотах в такой его части, где можно было скрыться от сабинян, и появилось близ второго укрепления как раз в тот момент, когда увидели пожар на мосту - ведь он и послужил для них сигналом к нападению. 4. А из застигнутых одни были изрублены римлянами в схватках, другие бросились в воду, но не в силах преодолеть водовороты потонули; однако какая-то часть их погибла и от огня, спасая мост. А Тарквиний, заняв оба лагеря, позволил воинам разделить между собой захваченное в лагерях добро, а пленников, которых было весьма много из числа как самих сабинян, так и из тирренов, отослал в Рим, где велел держать под сильной охраной.
 LVII. Сабиняне, принужденные тогдашними несчастными обстоятельствами, отказались от своего прежнего намерения и, отправив послов, заключили перемирие в войне, оговорив в договоре его срок в шесть лет. Но тиррены, раздраженные не только тем, что римляне частенько побеждали их, но и тем, что Тарквиний не возвратил им пленников, хотя они и отправили посольство, но удерживал в качестве заложников, вынесли постановление, что все тирренские города сообща начинают войну против римлян, а город, не принявший участия в военном походе, исключается из союза. 2. Утвердив это решение, тиррены вывели войско и, переправившись через Тибр, делают привал у Фиден. Овладев этим городом путем предательства, поскольку в нем были распри среди граждан, они захватили многих людей и, угнав огромную добычу из римских земель, они возвратились домой, оставив в Фиденах достаточную стражу. Ведь им представлялось, что город этот станет для них оплотом для ведения войны против римлян. 3. Но царь Тарквиний в наступившем году вооружил поголовно всех римлян, от союзников получил столько людей, сколько было возможно, и вывел их на врагов в начале весны, до того как те собрались из всех своих городов против него, как поступали раньше. Он разделил все воинские силы на две части, и сам во главе римского войска выступил в поход на тирренские города, а своего родственника Эгерия назначил командующим над союзным войском, большую часть которого составили латины, и приказал ему идти на противника, что засел в Фиденах. 4. Союзное войско из-за презрения к врагу разбило лагерь близ Фиден в незащищенном месте и едва целиком не погибло; дело в том, что стража, находившаяся в городе, тайно вызвав другое войско от тирренов себе на помощь и дождавшись подходящего случая, вышла из города, приступом взяла лагерь противника, который плохо охранялся, и зверски поубивала многих из римлян, кто был послан добыть пропитание. 5. Но римское войско под предводительством Тарквиния опустошило и разграбило земли вейян, унеся оттуда большую добычу. Когда же на помощь вейянам из всех тирренских полисов пришла многочисленная рать, он вступил с ней в сражение и одержал бесспорную победу. Вслед за тем, пройдя по землям неприятеля, римляне стали безбоязненно разорять их, захватив множество людей и обретя огромную добычу, поскольку она была из процветающих земель, и уже в конце лета возвратились домой.
 LVIII. Потерпев в этом бою серьезное поражение, вейяне более уже не высовывались из города, но сдерживали себя, взирая, как разоряют их земли. А царь Тарквиний предпринял три вылазки и три года подряд лишал. вейян возможности пользоваться плодами их земель, когда же он превратил большую часть страны в пустыню и никакого еще ущерба не мог нанести, повел войско против города цэрийцев, который раньше, когда его населяли пеласги, назывался Агилла, а после того как он очутился под властью тирренов, был переименован в Цэре[79], и был он богат и многолюден, как никакой другой из городов Тиррении. 2. Оттуда сразиться за свою землю выступаю огромное войско, но, уничтожив много врагов, а еще больше своих потеряв, оно бежало обратно в город. Римляне же, овладев их землей, которая в изобилии снабдила их всем возможным, провели здесь много дней и с приходом времени отправляться назад, вернулись домой, ведя с собой столько добычи, сколько смогли. 3. Тарквиний же, поскольку его поход против вейян прошел так, как и был им задуман, выводит войско против неприятеля в Фиденах, собираясь выбить находящуюся там стражу и горя желанием отомстить тем, кто сдал городские укрепления тирренам. Поэтому у римлян с теми, кто вышел из города, произошли и регулярное сражение, и упорная битва при взятии стен. 4. Однако город был захвачен силой, и его гарнизон вместе с прочими тирренскими пленниками был заключен под стражу, а тех из фиденян, кого сочли виновными в отпадении, одних публично подвергли позорному избиению плетьми и казнили отсечением головы, а других наказали вечным изгнанием; имущество же их получили по жребию оставленные здесь колонисты из числа римлян.
 LIX. Последнее сражение между римлянами и тирренами состоялось у города Эрета[80] в земле сабинян. Ведь через него тиррены отправились в поход против римлян, так как его правители заверши их в том, что сабиняне будут сражаться вместе с ними. Поскольку заключенное ими с Тарквинием шестилетнее перемирие уже потеряло силу, у многих сабинян взыграло желание исправить прежние неудачи, так как в городе уже подросло достаточно молодежи. 2. Однако же из этого начинания у них не вышло ничего согласно их задумке, поскольку римское войско появилось стремительно, а тирренам ни один из городов не сумел направить союзное, и лишь какие-то немногочисленные добровольцы, соблазнившись большой платой, пришли к ним на помощь. 3. Благодаря этому сражению, которое оказалось крупнейшим из всех бывших ранее в войнах между обеими сторонами, дела римлян возымели настолько достойный удивления успех, так как они одержали славнейшую победу, что сенат и народ приняли постановление о том, чтобы царю Тарквинию провести победный триумф. А гордыня тирренов пала, потому что отправили они войска на битву от каждого города, но назад приняли лишь малое число спасшихся из многих. Поскольку одни пали, сражаясь в боевых рядах, а другие, очутившись при отступлении в непроходимой местности, откуда не было выхода, сдались победителям. 4. Однако, испытав столь великое потрясение, влиятельнейшие мужи, что были в этих городах, повели дело как разумные люди. Ибо когда царь Тарквиний двинулся против них новым походом, они, собравшись на одной площади, вынесли решение начать с ним переговоры о прекращении войны и отправили самых уважаемых людей от каждого города, дав им неограниченные полномочия для заключения договоров о мире.
 LX. Царь выслушал тирренов, обильно излагавших обстоятельства, каковые должны были возбудить его снисходительность и умеренность, и напомнивших ему о родстве с их народом, ответствовал, что желает узнать от них только одно: ведут ли они еще споры относительно равных прав и готовы ли заключить договоры о мире лишь на определенных условиях, или же признают, что они побеждены и вручают города ему. И так как они уверяли, что не только города ему передают, но и миром будут довольствоваться на тех условиях, на которых он его заключит, Тарквиний, весьма обрадованный этому, сказал: 2. "Выслушайте теперь, на каких условиях я прекращу войну и какие милости вам окажу. Я не горю желанием ни казнить кого-либо из тирренов, ни отправить в изгнание из отечества, ни наказать тем, чтобы отобрать то, чем он владеет, и города отдаю вам все, не помещая в них гарнизонов и не облагая поборами, и управляться они будут по их собственным законам, и я разрешаю им сохранить древний порядок государственного устройства. 3. И предоставляя вам это, я полагаю, что вы обязаны позволить мне за все то, что я даю, одно - главенство над городами, владыкой которых я буду даже против вашего желания, поскольку я сильнее в оружии, но я предпочитаю получить это главенство с вашего согласия, нежели вопреки ему. Объявите это городам, а я обещаю установить с вами до вашего возвращения перемирие".
 LXI. Получив такой ответ, послы удалились, а через несколько дней возвратились, не только со словами, которые мало значат, но и неся с собой знаки власти[81], которыми сами они украшают своих царей, доставив и венец золотой, и кресло из слоновой кости, и скипетр с орлом наверху, и пурпурный, отделанный золотом хитон, и пурпурный же, украшенный разноцветными узорами плащ, какие носили лидийские и персидские цари, только все же не четырехугольный по покрою плащ, как было у тех, а полукруглый. Такой вид одеяний римляне называют тогами, а эллины - тебеннами, не знаю, откуда взяв это слово: ведь название это не представляется мне эллинским. 2. И, как рассказывают некоторые, они принесли ему двенадцать секир, взяв по одному от каждого города. Ведь, кажется, существует тирренский обычай, чтобы перед каждым из царей города шествовал ликтор, который вместе с пучком фасций нес и топорик; если же собирается общее войско от двенадцати городов, то двенадцать секир передаются тому, кто принял на себя единодержавную власть. 3. Однако же не все соглашаются с теми, кто говорит так, но утверждают, что обычай нести перед царем двенадцать секир древнее правления Тарквиния, и что установил его Ромул сразу же, когда принял на себя власть. Но ничто не препятствует тому, что это - изобретение тирренов и что впервые перенял его применение у них Ромул, и Тарквинию были доставлены вместе с остальными знаками царского достоинства двенадцать секир, как и сейчас римляне даруют царям скипетры и диадемы, подтверждая таким образом их полномочия, хотя, конечно, цари обладают этими знаками власти и не получая их от римлян.
 LXII. Тарквиний, получив эти почести, не сразу воспользовался ими, как пишет большинство римских историков, но передал сенату и народу право решать, можно ли их ему оставить, и принял их только тогда, когда всем это показалось угодным, и с того времени до самой смерти он носил золотой венец, одевался в расшитые пурпурные одеяния, со скипетром золотым в руках восседал в кресле из слоновой кости, и двенадцать ликторов, держащих секиры с фасциями, стояли перед ним, когда он вершил суд, и шли впереди, когда он шествовал. 2. Этот порядок полностью сохранялся и при тех, кто принял царскую власть после него, и после изгнания царей при ежегодно избираемых консулах, только кроме венка и расшитых одеяний: единственное это у них было отнято, так как представлялось пошлым и ненавистным. Но есть исключение - те, кто одерживает победу в войне, удостаиваются от сената триумфа и тогда не только золото носят, но и в расшитые пурпурные платья облачаются. Так вот война, что была у Тарквиния с тирренами и тянулась девять лет, получила такое завершение.
 LXIII. Но оставалось еще только сабинское племя, соперничавшее с римлянами за господство, отличавшееся и воинственными мужами, и обширными и плодородными землями, которые раскинулись неподалеку от Рима. Поэтому Тарквиний возымел желание и их привести под свою власть и объявил им войну, вменяя сабинским городам в вину, что они не желали выдавать тех, кто пообещал тирренам, если те придут на их земли с войском, сделать так, что с ними их отечество поведет себя как друг, а с римлянами - как враг. 2. Сабиняне охотно войну принимают, не считают достойным быть мишенью могущественных людей из их городов, и еще до того, как к ним подошло римское воинство, сами выставляют против него войско. А царь Тарквиний, услышав, что сабиняне перешли реку Аниен и разграбили всю округу близ их стоянки, взял с собой наиболее легковооруженную римскую молодежь, спеша изо всех сил, повел ее на рассеявшихся в поисках добычи по полям сабинян. 3. Многих из них убив и отняв добычу, что они вели, царь разбивает лагерь рядом с сабинским, и, выждав несколько дней, пока к нему из города не присоединилось остальное войско и от союзников не собрались вспомогательные силы, он стал спускаться на равнину, чтобы дать сражение.
 LXIV. Узрев римлян, с воодушевлением идущих на битву, сабиняне и сами начали выводить свои отряды, не уступая противнику ни в численности, ни в доблести. Вступив в бой, они сражались, выказывая высшую отвагу, до той поры, пока у них продолжалась битва с противостоящими один на один. Потом, узнав, что с тыла к ним подходит другое вражеское войско в боевом строю, сабиняне, побросав свои значки, обратились в бегство. Ведь позади сабинян появились те, кто были отборными римскими воинами, пешими и конными. Их Тарквиний ночью оставил в засаде в подходящих для того местах. 2. И вот, испугавшись этих воинов, которые неожиданно возникли перед ними, сабиняне больше уже не предпринимали никаких благородных деяний, но, словно уже побежденные хитростью врагов и повергнутые несчастьем, которое обрушилось на них без боя, попытались спастись каждый сам по себе, и в это время произошло большое кровопролитие, потому что римская конница преследовала их и отрезала им пути со всех сторон; так что, конечно, лишь немногим из них удалось укрыться в близлежащих городах, большая же часть, те, что не пали в сражении, оказались в руках римлян. Поскольку и резервы в лагере не отважились отразить наступление противника и даже не попытались вступить в бой, но приведенные в смятение бедой, что свалилась на них вопреки их надеждам, сами сдались без боя и укрепление сдали. 3. Конечно, города сабинян, будучи побеждены военной хитростью и лишенные недругами победы не доблестью, но обманом, стали готовиться к тому, чтобы вновь отправить еще большее войско и более опытного военачальника. Но Тарквиний, прознав об их замыслах, быстро собрал свое войско и, прежде чем те собрались все вместе, раньше них перешел реку Аниен. 4. Узнав про это, сабинский военачальник, подняв только что собранное воинство насколько возможно быстро, разбивает лагерь поблизости от лагеря римлян у высокого крутого холма, но начинать сражение не пытается, до тех пор пока не подойдут остальные силы сабинян; однако, постоянно отправляя кого-нибудь из всадников против римлян, грабивших поля, и устраивая засады в лесах и ущельях, ему удалось удержать римлян от вторжения в свою страну.
 LXV. И, поскольку сабинянин прибегнул к такому способу ведения войны, множество схваток вспыхивало между небольшими отрядами легковооруженных воинов и всадников, но решительной битвы не было вообще. А так как время шло, Тарквиний, гневаясь из-за пустой его траты, решил направить войска на вражеские укрепления и постоянно предпринимал атаки. 2. Затем, сообразив, что силой захватить их нелегко по причине их прочности, он вознамерился подавить тех, кто находился внутри укреплений, лишив их съестных припасов. Расставив стражу на всех дорогах, что вели к лагерю, не позволяя им ни за дровами выбраться, ни корм для лошадей запасать, ни всего остального, что необходимо брать с полей, он вверг их в жестокую нужду во всем; таким образом, сабиняне вынуждены были, дождавшись непогожей ночи с ливнем и ветром, позорно бежать из лагеря, бросив там вьючных животных, палатки, раненых и все снаряжение. 3. На следующий день римляне проведали об их уходе и, без боя став хозяевами лагеря, разграбили палатки и возвратились в Рим, ведя с собой скот и пленников. Эта война продолжалась пять лет и велась без перерыва, в ней обе стороны постоянно опустошали территорию противника и постоянно сходились в сражениях, менее и более значимых, причем сабиняне имели удачу в битвах редко, а римляне - в большинстве случаев; и в последнем сражении эта война получила окончательное завершение. 4. Ведь сабиняне выступили на войну не так, как прежде, по очереди, а разом, все, кто был в возрасте, пригодном для военной службы, и римляне все вместе, взяв войска и латинских, и тирренских, и прочих союзников, выдвинулись навстречу неприятелю. 5. И вот сабинский военачальник, разделив войско на две части, разбивает два лагеря, а царь римлян, составив три легиона и расположив три укрепления недалеко друг от друга, сам принимает предводительство над римскими силами, Аррунта же, своего племянника, он назначает военачальником над союзным войском от тирренов; 6. а над латинами и остальными союзниками он поставил начальствовать мужа, необычайно проявившего себя в военных делах и весьма искусного дать нужный совет, но чужеземца, не имеющего отечества. Собственное имя его было Сервий, а родовое - Туллий;[82] и именно ему римляне после смерти Луция Тарквиния, не оставившего мужского потомства, доверили царскую власть в государстве, восхищаясь этим человеком, преисполненным как мудрости в политических делах, так и доблести в ратных трудах. Но о происхождении сего мужа, о воспитании, о превратностях его судьбы, и о божественном знамении, случившемся относительно него, я расскажу, когда дойду до этой части повествования.
 LXVI. И вот тогда, когда с обеих сторон было подготовлено все необходимое для боя, они вступили в сражение, причем левое крыло занимали римляне, правое - тиррены, а в центре расположилась фаланга латинов. И хотя битва была упорной и продолжалась целый день, римляне начали решительно побеждать. Убив многих из стана противника, выказавших себя в сражении доблестными воинами, и гораздо больше захватив в плен во время их бегства, римляне овладели обоими укрепленными лагерями и огромным богатством добычи. Без всякой опаски они держали под своей властью всю открытую местность, истерзав ее огнем и мечом, и всеми возможными бедами; когда же лето подошло к концу, снявшись с лагеря, римляне ушли домой. И царь Тарквиний за это сражение справил третий триумф за свое правление. 2. Когда год спустя царь вновь начал готовиться вывести войско против сабинских городов с намерением подчинить их своей власти с помощью осады, уже ни у одного из них не оказалось отважного или пылкого порыва к боям, но все города, придя к общему мнению, решили закончить войну прежде чем ринуться в гущу опасности, чреватой порабощением и разрушением городов. 3. И вот, к царю Тарквинию, уже выступившему со всем войском, явились от каждого города влиятельнейшие сабинские представители и вручили ему стены градов своих, умоляя его сделать условия мира щадящими. Царь же с радостью принял подчинение со стороны этого народа, безо всякой при этом опасности для Рима, и заключил с ними договор о мире и дружбе на тех условиях, на которых раньше взял под свою власть тирренов, и возвратил им пленников безо всякого выкупа.
 LXVII. Вот таковы были достопамятные ратные подвиги паря Тарквиния, а вот каковы его мирные деяния, направленные на обустройство гражданства, - ведь я не хочу пренебречь ими и оставить в забвении. Итак, сразу же, как только он принял на себя правление, возжелав настроить толпу плебеев дружественно по отношению к себе, как поступали правившие до него цари, он прельстил ее следующими благодеяниями, а именно: избрав из всех плебеев сто мужей, у которых все засвидетельствовали военную доблесть или мудрость в политических делах, он сделал их патрициями и включил в число сенаторов - и тогда впервые у римлян оказалось триста сенаторов, а до этого их было двести. 2. Затем к священным девам, которые хранят негасимый огонь - а их было четыре, - он добавил еще двух: потому что исполняемые полисом обряды, на которых обязаны были присутствовать жрицы Весты, умножились, и посчитали, что четырех недостаточно. Примеру Тарквиния следовали и остальные цари, и вплоть до нашего времени назначают шесть служительниц Весты. 3. Полагают, что и наказания, которыми понтифики карают жриц, не сохраняющих девственность, он придумал первым либо по собственному размышлению, либо, как кое-кто считает, поверив сновидению: и истолкователи священнодействий уверяют, что после смерти Тарквиния предписания об этих наказаниях были обнаружены в Сивиллиных оракулах[83]: ведь в царствование его некая жрица Пинария, дочь Поплия[84], была изобличена в том, что она приблизилась к святыням, не будучи непорочной. Способ же наказания, каким наказывают развратниц, был тем же, что описан мной в предыдущей книге[85]. 4. Также он украсил Форум, на котором вершили суд, и проводили народные собрания, и решали прочие общественные дела, окружив его лавками и портиками, а стены города, которые ранее были сделаны на скорую руку и непрочной постройки, он первым возвел из камней размером с повозку, сложенных по определенному правилу. 5. Более того, он начал и подземные каналы копать, по которым в Тибр стала отводиться вся стекавшаяся из узких улочек вода, сотворив дела замечательные, превыше всякой хвалы. Я, в свою очередь, причисляю к трем великолепнейшим деяниям, в которых со всей очевидностью проявилось величие этого правителя, отведение воды, мощение дорог и сооружение подземных каналов, принимая в расчет не только пользу от таких предприятий, о чем я скажу в свое время, но и размеры расходов, о чем любой может сделать вывод на основе одного только сообщения, взяв в свидетели [того, о ком нужно сказать] Гая Ацилия[86], который утверждает, что когда-то рвы были оставлены в небрежении и уже стали непроходимыми и цензоры[87] отдали подряд[88] на их расчистку и починку за тысячу талантов[89].
 LXVIII. Тарквиний воздвиг и величайший из ипподромов[90], который находится между Авентином и Палатином, первым соорудив вокруг него крытые сидения на помостах (до тех пор ведь смотрели стоя), причем под деревянными навесами. Распределив места между тридцатью куриями, каждой курии отвел одну часть, так чтобы каждый следил за зрелищем, сидя в полагающемся ему секторе[91]. 2. И этому творению со временем суждено было стать одним из поистине прекрасных и удивительных сооружений города. Ведь длина ипподрома составляла три с половиной стадия[92], а ширина - три плетра[93], а вокруг него вдоль длинных сторон и одной из коротких был прорыт канал для подачи воды глубиной и шириной в десять футов[94]. А за каналом были возведены трехъярусные портики. И на нижних ярусах были каменные сидения, немного возвышавшиеся друг над другом, как в театре, а на верхних - деревянные. 3. Длинные стороны сближаются и соединяются между собой короткой стороной, которая имеет форму полукруга, так что в целом все три стороны образуют единый портик-амфитеатр в восемь стадиев, способный вместить сто пятьдесят тысяч человек. А на меньшей противоположной стороне, оставленной открытой, находятся арочные стартовые ворота, которые открываются все одновременным снятием стартовой веревки. 4. И рядом с ипподромом, снаружи, есть другой, одноярусный портик, в котором располагаются лавки и над ними жилища, и около каждой лавки для тех, кто приходит на зрелище, имеются входы и выходы, поэтому нет никакого беспокойства, что столь многие люди входят и выходят.
 LXIX. Царь Тарквиний начал возводить и храм Юпитера, Юноны и Миневры, исполняя обет, данный им богам во время последнего сражения с сабинянами. Холм, на котором он собирался воздвигнуть святилище, требовал много труда (ведь он ни легкодоступным не был, ни площадок ровных не имел, но зато был обрывист и заканчивался острой вершиной), поэтому он со всех сторон окружил его высокими подпорами и насыпал большое количество земли между этими подпорами и вершиной, выровняв его и сделав вполне пригодным для размещения там святилищ. 2. Но царь не успел заложить основание храма, ибо прожил после окончания войны только четыре года. Лишь много лет спустя царствовавший третьим после него Тарквиний, который был лишен власти, заложил фундамент храма, и возвел большую часть здания. Но и он не завершил этот труд, и только при ежегодно сменяемых правителях, получивших в третий год консульскую власть, строительство храма было закончено[95]. 3. Но достойно упоминания и происшествие, случившееся перед его строительством, о чем сообщили все те, кто собрал воедино местные истории. Ведь когда Тарквиний решил строить храм, он, созвав птице гадателей, приказал им сперва произвести гадание относительно самого места, чтобы определить, какая местность в городе наиболее подходит для посвящения и в наибольшей мере угодна богам. 4. И после того как они указали на холм, который высится над Форумом и тогда назывался Тарпейским[96], а ныне Капитолийским, он вновь приказал, чтобы жрецы произвели гадание и сказали, в каком месте холма следует заложить фундамент. А это было совсем нелегко: ведь на нем находились многочисленные, ненамного отстоящие один от другого, алтари богов и божеств, которые надлежало перенести куда-нибудь в другое место и всю площадь отдать под тот священный участок богам, который должен здесь появиться. 5. Птице гадателям показалось правильным производить гадание о каждом из воздвигнутых алтарей по отдельности и в случае позволения передвинуть их. И когда все боги и божества разрешили им перенести свои алтари и другое место, боги Термин и Ювентас[97] не согласились уступить свои места, хотя гадатели и просили их усиленно, и даже настаивали. Вот потому-то их алтари и были включены в круг святилища, и теперь один находится в пронаосе Миневры, а другой - в самой священной ограде, рядом со статуей богини. 6. И из всего этого прорицатели заключили, что никакая причина ни границ римского города не сдвинет, ни поры расцвета не переменит; и на протяжении вот уже двадцати четырех поколений вплоть до моего времени и то и другое истинно.
 LXX. А самый известный из птице гадателей, кто и алтари передвинул, и священный участок для храма Юпитера определил, и вообще всегда божественную волю народу объявлял посредством прорицания, звался первым именем Невий, а родовым - Аттий[98]. Считали, что из тех, кто блюдет это искусство, он стал наиболее угодным богам и достиг величайшей славы, не единожды доказав невероятную сагу науки птицегадания. Из всего этого я, выбрав, расскажу об одном случае, которому я очень и очень дивился, предварительно сообщив, какой судьбы этот муж был в начале своего пути и какое побуждение от божества получил, стяжав столь великую известность, что всех, кто был одного с ним поколения, показал просто жалкими. 2. Его отец был бедняком, возделывавшим скудный клочок земли, и Невий, будучи ребенком во всех делах ему помогал, насколько ему хватало сил в его возрасте, и свиней выгонял на пастбище. И однажды он задремал, а проснувшись и недосчитавшись нескольких свиней, сначала заплакал в страхе перед побоями отца, а потом, подойдя к воздвигнутому на этом участке небольшому храму героям[99], взмолился помочь ему разыскать свиней и пообещал им, если это произойдет, лучшую виноградную кисть с этого участка. 3. Спустя немного времени он отыскал свиней и решил исполнить обет, данный героям, но очутился в большом затруднении, так как не в силах был найти лучшую кисть винограда. Томимый этим обстоятельством, он попросил, чтобы боги с помощью птиц явили ему то, что он искал. А когда птицы явились ему, по воле божества он разделил виноградник на две части, одну оставив по правую руку, другую - по левую, а затем начал следить за птицами, что находились над каждой частью. Когда же над одной из частей появилось столько птиц, сколько соответствовало его желанию, он снова разделил теперь уже этот участок на две части и новел наблюдение за птицами, появившимися на нем. Используя такой способ деления местности и подойдя к последней указанной птицами лозе, он обнаружил виноградную кисть какого-то невероятного размера, а, когда он понес ее к храмику героев, его заметил отец. 4. Когда отец изумился величине кисти и начал расспрашивать, откуда Аттий ее взял, тот рассказал все с самого начала. И отец, сообразив - как это и обстояло на самом деле, - что в сыне природой заложены способности к искусству гадания, привел его в город и отдал наставникам для обучения чтению и письму[100]; когда же он в достаточной мере постиг общее образование, передает его самому ученому из тирренских предсказателей, чтобы он выучился искусству наблюдения за птицами[101]. 5. Поэтому Невий, владея этим искусством от природы, да еще от тирренов обретя в нем дополнительные навыки, в самом деле, как я сказал, намного превосходил остальных птицегадателей, и для всех общественных гаданий жрецы города призывали его (хотя он и не был из их коллегии) благодаря его удачам в прорицаниях и ничего не делали без его одобрения.
 LXXI. И когда однажды Тарквиний вознамерился учредить три новые трибы из числа ранее набранных им самим всадников и дать вновь созданным трибам свое собственное имя и имена своих ближайших сподвижников[102], только Невий, единственный, резко высказался против, чтобы не менять ничего из того, что было установлено Ромулом. 2. А царь в досаде на помеху и в гневе на Невия попытался представить его умение как ничего не значащее, будто бы тот лишь хвастает и не говорит ничего истинного. Придумав это, он вызывает Невия к помосту, когда на Форуме собралась большая толпа. И поговорив до этого со своим окружением, каким способом он разумеет выставить птицегадателя лжепрорицателем, когда тот появился, он принял его с дружескими приветствиями и сказал: "Сейчас удобное время для того, чтобы ты показал нам основательность своего прорицательского умения, Невий. Ибо я задумал взяться за великое предприятие и хочу знать, есть ли возможность для его осуществления. Сейчас удались, а когда проведешь гадание, возвращайся скорее, я же буду ждать тебя, сидя здесь". 3. Птицегадатель сделал то, что ему приказали, и спустя немного времени вернулся с известиями, что знамения он получил благоприятные и объявляя, что дело возможно. Тарквиний же, рассмеявшись при этих словах, вытащил из-за пазухи бритву и точило и говорит ему: "Ты поймай, Невий, на том, что морочишь нас и явно наговариваешь на божество, потому что дерзнул сказать, будто возможны невозможные дела. Ведь я - то загадывал о том, смогу ли разрубить бритвой точило на куски". 4. И хотя столпившиеся в круг помоста в один голос начали смеяться, Невий, ничуть не смущенный насмешками и гамом, ответствовал: "Смело ударь, Тарквиний, по точилу, как и решил: ведь оно будет разбито, или я готов претерпеть все, что угодно". И царь, изумившись смелости предсказания, ударяет бритвой по точилу, и острие железной бритвы, пройдя сквозь весь камень, не только расщепляет точило, но даже частично разрезает державшую его руку. 5. Тотчас же все при виде такого невероятного и удивительного явления от потрясения подняли крик, а Тарквиний, пристыженный испытанием умения Невия и желая загладить непристойность своих упреков, прежде всего отказался от всяких нововведений относительно триб, а, кроме того, решил и к самому Невою выказать почтение, как к тому, кого боги возлюбили сильнее всех людей. Он всяческими изъявлениями благоприятствия привлек его к себе и, чтобы память о нем навеки сохранилась у потомков, повелел соорудить его медную статую и установить ее на Форуме. Она и при мне еще сохранилась -поменьше человеческого роста, с повязкой на голове - и стояла перед Курией близ священной смоковницы". А чуть поодаль от нее, говорят, были спрятаны точило под землей, а бритва - под каким-то алтарем. И место это зовется у римлян Фреар. Вот что сохранила память об этом прорицателе.
 LXXII. Царь Тарквиний, уже на склоне лет оставивший ратные труды - ведь было ему восемьдесят лет, - погибает, коварно убиенный сыновьями Анка Марция. Они и раньше пытались отстранить его от власти и неоднократно предпринимали такие усилия в надежде, что, если он будет свергнут, правление перейдет к ним, поскольку-де оно принадлежит им как отцовское наследие и достаточно легко будет дано им согражданами. 2. Но так как они обманулись в своих надеждах, то у них родился против него хитрый замысел, которому божество все же не позволило остаться безнаказанным. И я поведаю о способе осуществления этого замысла, начав с самых первых их попыток. 3. Тот самый великий прорицатель Невий, который, как я сказал, некогда воспрепятствовал тому, чтобы царь увеличил число триб, когда он особенно выдвинулся вследствие своего искусства и стал самым влиятельным из всех римлян, внезапно исчез, то ли по причине зависти какого-нибудь соперника, то ли из-за злого умысла врага, а может, какого иного бедствия; и никто из близких не мог ни об участи его догадаться, ни тела его отыскать. 4. И в то время как народ печалился, тяжело воспринимал случившееся и питал подозрения против многих, сыновья Марция, ощутив настроение толпы, начали возводить поклеп за святотатство на царя Тарквиния. Но поскольку они не могли привести никакого свидетельства в поддержку своей клеветы, то ссылались на два таких соображения: во-первых, царь замыслил много нововведений, что противоречили законам, касающимся государственного устройства, и решил убрать с дороги того, кто не соглашался с этим, как случалось и раньше; а во-вторых, когда произошло ужасное несчастье с Невием, царь не предпринял никаких розысков, но пренебрег происшедшим, чего не сделал бы никто, кто был бы невиновен в злодеянии. 5. Собрав вокруг себя крупные шайки сподвижников из числа как патрициев, так и плебеев, которым они расточали свое имущество, и возводя страшные обвинения на Тарквиния, они убеждали народ не допускать, чтобы запятнавший себя муж простирал руки к священнодействиям и осквернял достоинство сана, и что все это он делает, будучи не римлянином, но пришлым и не имеющим родины. 6. Разглагольствуя обо всем этом на Форуме, мужи дерзкие и не без способностей к ораторству многих из простонародья подстрекали к тому, чтобы они царя, который пришел сюда ради оправдания, попытались изгнать, потому что он, дескать, не чист; но они не были в состоянии побороть истину и не смогли возбудить народ к тому, чтобы сбросить царя и лишить его власти. 7. А когда царь убедительнейше защищался и отверг облыжное обвинение, а зять его Туллий, кому отдана была одна из его дочерей и кто пользовался величайшим уважением у народа, возбудил в римлянах сострадание, сыновей Анка посчитали лжедоносчиками и низкими людьми, поэтому они с величайшим позором удалились с Форума.
 LXXIII. Потерпев неудачу при этой попытке и изыскивая с помощью своих друзей возможность примирения от вражды, - тем более что Тарквиний стойко переносил их необдуманные поступки из-за доброго отношения к себе их отца и предполагал серьезную перемену в образе их мыслей в качестве оправдания их опрометчивого поведения, - братья в течение трех лет поддерживали видимость дружбы. А когда они почувствовали, что наступило подходящее время, замыслили для него такую ловушку. 2. Двух юношей, самых дерзких из заговорщиков, одетых в пастушеское платье и вооруженных плотницкими топорами, они средь бела дня отправляют к жилищу царя, подучив их, что нужно говорить и что делать, и наставив, каким образом совершить нападение. Те, приблизившись к царскому дворцу, принялись бранить друг друга, будто бы претерпев какую-то несправедливость; и не удержавшись от рукопашной, громкими криками взывали к помощи царя - а рядом тем временем появилось много заговорщиков, которые были по-деревенски грубы в словах и ругались одновременно с обоими, каждая сторона свидетельствуя в пользу своего. 3. И когда царь призвал их и приказал изложить, из-за чего они ссорятся, они ссылались на то, что спорят из-за коз, но так как они вопили все сразу и оправдывались по-деревенски грубо, ничего по существу не сообщая, то возбудили у всех присутствующих веселый смех. И поскольку на них перестали обращать внимание, что давало, как им казалось, удобный случай для нападения, они стали наносить удары царю по голове своими топорами, после чего побежали к воротам. 4. Но при этом злодеянии поднялся крик и со всех сторон сбежались на помощь люди, так что им не удалось убежать и их захватили преследователи. После этого, изуродованные пытками, они были принуждены назвать руководителей заговора и со временем получили заслуженную ими кару.
[1] Медуллия – город в Лации, располагавшийся, видимо, к северо-востоку от Рима. Существует мнение, что это был сабинский город. См.: Тит Ливии. История Рима от основания города. М., 1989. Т. 1. С. 514. Коммент. 106 к кн. I. Однако Дионисий не сомневается в его латинском происхождении. О «латинизме» Медуллии косвенно свидетельствует и Ливии. См. также: Ливии. I. 33. 4.
[2] Ср. Дионисий. II. 45. 2 и след.; Ливии. I. 13. 1–5. Ливии о Герсилии не упоминает.
[3] Примерно 672 г. до н.э., согласно Дионисию (мы принимаем традиционное начало Олимпийских игр в 776 г. до н.э.). О происхождении Антемн, Теллен, Фиканы, Тибура см.: D. M. I. 16.
[4] Ливий говорит то же самое (ср. Jueuщ. I. 30. 1). Однако Цицерон приписывает присоединение Целия Анку Марцию, царствовавшему сразу после Тулла Гостилия (Цицерон. О государстве. II. 18. 33).
[5] Греческому выражению ;;;;; ;;;;;;;;;; соответствует латинское res repetere (Ливии. I. 22. 4). Данные Дионисия примерно соответствуют Ливию (I. 22–41).
[6] Имеются в виду какие-то договоренности, вероятно, заключенные при выселении близнецов из Альбы (Дионисий. I. 85. 2), на основании которых дед выслал Ромулу войско для помощи в войне с сабинянами (Дионисий. II. 37. 2).
[7] «... тогда может вести войну по закону». Война считалась несправедливой и нечестивой, если она не была надлежащим образом объявлена. О войнах справедливых и несправедливых подробно писал Цицерон: Об обязанностях. I. 11. 36; О государстве. II. 17. 31.
[8] О войнах с Вейями и Фиденами т.: Дионисий. П. 53. 2–4; I. 54. 3–55. После победы Ромула над Вейями был заключен мир на 100 лет, см.: Дионисий. II. 55. 6.
[9] Альба-Лонга была основана через тридцать лет после Лавиния (Дионисий I. 66. 1), заложенного еще Энеем (Дионисий. I. 59. 2). О тридцатилетнем сроке, прошедшем между основанием Лавиния и Альбы, сообщает и Ливии (Ливии. I. 3. 4).
[10] 3десь Дионисий фактически модернизирует историю древнейшего Рима, называя членов альбанской общины гражданством, а родоплеменную общину Альбы государством (;;;;;;;;).
[11] Это и соответствует пятистам годам.
[12] То есть около 82 лет.
[13] Далее описание битвы у Дионисия отличается от варианта Ливия (Ливии. I. 24–25): у последнего один Гораций остается перед лицом трех Куриациев (Ливии. I. 25. 6). Возможно, при изложении сражения Дионисий пользовался альбанской, «куриациевой» версией легенды, а Ливии – «горациевой», родом из Рима. См. подробнее: Фомичева Н. Г. Данные традиции о правлении Тулла Гостидия и Анка Марция // Общество и государство в древности и средние века. М., 1986. С. 35–50.
[14] Брачный возраст для девушек наступал в те времена обычно в 12 лет.
[15] Менада (от греческого ;;;;;; – бешеная, исступленная) – спутница бога Диониса, который почитался также под именем Вакха, от чего менад называли и вакханками. Они принимали участие в шествиях и отличались невоздержанностью в поведении.
[16] Ливии называет эту одежду paludamentum (Ливий. I. 26. 2), т.е. военный плащ.
[17] Видимо, Дионисий имеет в виду тунику, т.е. нижнее платье.
[18] У Ливия (I. 26. 5) – perduellio.
[19] Комициям, т.е. народному собранию. См.: у Ливия (I. 26. 8–9).
[20] Лат. Iunona Sororia (Фест. О значении слов. С. 420).
[21] Лат. Ianus Curiatius (Фест. О значении слов. С. 420).
[22] Лат. sub iugum misit (Ливии. I. 26. 13). Обычай проведения под игом описывает и Фест (Фест. О значении слов. С. 92).
[23] Так же под игом были проведены и сами римляне, потерпевшие поражение от самнитов в Кавдинском ущелье в 321 г. до н.э. (Ливии. IX. 6. 1–2).
[24] Лат. sororium tigillum (Ливии. I. 26. 14; Фест. О значении слов. С. 380; Павел. С. 381, 399).
[25] Лат. букв.: pila Horatia (Ливии. I. 26. 10).
[26] Лат. Аnіо, приток Тибра.
[27] Первая стража длилась от 6 часов вечера до 9 утра. См.: Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995. С. 584.
[28] То есть связанного узами гостеприимства, обусловленными, видимо, его родством с Куриациями.
[29] Список, приведенный у Ливия, несколько отличается от этого. Так, в его рассказе к patres были причислены Туллии, Сервилии, Квинкции, Гегании, Куриации, Клелии (Ливии. I. 30. 2). Такое расхождение может указывать также на существование альбанской и римской версий саги о Горациях и Куриациях.
[30] В древней Италии – богиня полей, лесов, целебных трав и подземного царства. Наиболее знаменитое ее святилище было в Этрурии. Здесь, видимо, речь идет о святилище в Таррацине (Южный Ланий).
[31] Эрет – сабинский город к северо-востоку от Рима. Лежал, согласно Страбону, за Тибром, около него соединились позже дороги via Salaria и via Nomentana {Страбон. География. V. III. 1).
[32] У Дионисия Кронос и Рея, которым в латинской мифологии соответствуют Сатурн и Опс, богиня посевов и жатвы, отождествлявшаяся также с Фазной, Фатуей и др. божествами. См. также примеч. 75 и 76 к кн. II.
[33] Коллегия салиев учреждена при Нуме – см. кн. II. 70–71.
[34] Возможно, это – модернизация, но есть точка зрения, высказанная Э – Перуцци, что весовые деньги были известны римлянам уже при Нуме. (Peruzzi Е. Money in Early Rome. Firenze, 1985. P. 7, 116).
[35] У Ливия silva Malitiosa (Jueqm. I. 30. 9) – местность в сабинской области.
[36] О колониях Альба-Лонги см. кн. I.
[37] Достаточно распространенный в Центральном Лации топоним. Ферентиной назывался и городок в области герников. Однако здесь скорее всего речь идет об области Ферентина со святилищем богини того же имени. Расположенное, видимо, недалеко от Альбы на Латинской дороге (Страбон. География. V. II. 9), святилище было местом собрания латинов (см., например: Ливии. I. 50. 1).
[38] Ливии об этой войне Рима не сообщает. Однако здесь тоже возможно использование Дионисием традиции, идущей из Альба-Лонги и подвластных ей латинских городов. У Дионисия читаем ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;, что мы переводим как «диктатор». Этот термин (dictator) Ливии применяет по отношению к альбанскому военному предводителю Меттию Фуфетию (Ливии. I. 23. 4; 24. 9; 27. 1).
[39] Город в области вольсков на юге Лация.
[40] О Лавиний см. кн. I.
[41] См. кн. II. 36. 2.
[42] То есть в 640/639 г. до н.э. Согласно Ливию, Тулл Гостилий правил 32 года (Ливии. I. 31. 8), что соответствует хронологическим выкладкам Дионисия.
[43] Понтифик Гай Папирий жил во времена Тарквиния Гордого и записал так называемые «царские законы» (Дигесты. I. 2. 2. 1)
[44] Здесь Дионисий говорит об обряде предъявления претензии. Ливии очень подробно описывает его (Ливии. I. 32. 3 и след.) и отмечает, что в его время «этим правом владеют фециалы».
[45] Политорий – латинский город, был расположен южнее Рима. В конце 70-х – начале 80-х годов XX в. на этой территории велись археологические раскопки, которые позволяют с известной точностью идентифицировать ряд таких поселений, как Теллены, Фикану, Политорий (Studi etruschi. Firenze, 1977. Vol. 45 (ser. III). P. 432–433; Firenze, 1980. Vol. 48 (ser. III). P. 531).
[46] См. кн. I. 36. 3.
[47] Город в Лации к югу от Рима.
[48] Город в Лации южнее Рима, т.е. Фикана.
[49] Дионисий ничего не говорит о первом взятии Анком Фиканы. Возможно, Дионисий смешивает Фикану с Политорием, который, по Ливию, действительно был захвачен латинами, и римляне были вынуждены брать его вторично (Ливии. I. 33. 3).
[50] Соляные разработки у устья Тибра; видимо, наиболее богатые источники соли находились на правом, этрусском берегу Тибра, из-за чего Рим и вступал в войну с Вейями. В тексте Дионисия стоят слова ;;;; ;;;;;, семантически связанные со словом ; ;;;, ;;;; («соль»). В латинском яз. им соответствует в именит, падеже – salinae.
[51] Вольски – народ осского происхождения, который обитал в долине реки Лирис на юге Лация. Рим вел с вольсками постоянные войны, пока в IV в. до н.э. не покорил их.
[52] Город находился к востоку от Рима.
[53] Возможно, Дионисий привносит на италийскую почву греческий обычай. Города Греции отправляли к врагу послов с такими ветвями, выражая покорность или прося пощады. См. также кн. I. 20. 1.
[54] Холм лежит к юго-западу от Палатина.
[55] Собственно, так называлась лавровая роща на Авентине.
[56] Был возведен Сервием Туллием (Ливии. I. 45).
[57] В этих размещенных на Авентине поселенцах из латинских (а, возможно, и сабинских) городков можно вслед за Нибуром видеть начало римского плебса – населения, стоящего вне системы римских триб и курий. Возможно, это были не первые переселенцы из Теллен и Политория (см.: Дионисий. III. 37. 4; 38. 2), а принужденные к этому после вторичного завоевания (см.: Ливии. I. 33. 2–3).
[58] Страбон пишет, что это происходит из-за наносов Тибра (Страбон. География. V. III. 5).
[59] Дионисий не уточняет меру, которой он определяет водоизмещение судов.
[60] Точно так же описывает пост;вку грузов и Страбон (Страбон. География. V. III. 5).
[61] Город, расположенный к юго-западу от Рима примерно в десяти римских милях. Считалось, что основан он в Г; в. до н.э. Однако недавние раскопки на территории Остии позволяют полагать, что традиция о его рождении в царский период в достаточной степени достоверна.
[62] Лат. os, - oris – уста, устье.
[63] Холм, расположенный на правой стороне Тибра (современный район Трастевере). Возможно, связан с древнейшим культом Януса. Известен римлянам, правда, и до Анка Марция, так как традиция свидетельствует, что именно там был похоронен Нума Помпилий (Плутарх. Нума. XXII).
[64] Pons Sublicius (Ливии. I. 33. 6).
[65] Традиция связывает этимологически латинские слова pons (pont) и pontificus.
[66] Примерно в 612 г. до н.э.
[67] Бакхиады, или Вакхиады – древняя коринфская династия, по преданию, основанная Вакхидом, потомком Геркулеса, около 924 г. до н.э. и свергнутая Кипселом в 658 г. до н.э.
[68] Тирания Кипсела установилась в Коринфе в 657–627 гг. до н.э.
[69] Речь идет о преномене, личном имени римского гражданина (их было немного, около 10), и иомене – родовом имени.
[70] Город Апиолы был расположен примерно в 10 км к юго-востоку от Рима, недалеко от города Теллены.
[71] См.: Ливии. I. 10. 2 и след.
[72] Жители Номента, города в Лации, к северо-востоку от Рима.
[73] Город, расположенный примерно в 10 км к востоку от Рима близ реки Аниен.
[74] Корникул – город в старом Лации, к северу-востоку от Рима, расположенный между Римом и Медуллией. См. также кн. IV. 1. 2.
[75] Речь идет о Старой Фикуле (Ficulea vкtus) – латинском городе, расположенном к северо-востоку от Рима, лежавшем несколько южнее Крустумерия близ Номентанской (она же – Фикуленская) дороги.
[76] Камерия – город в новом Лации, расположенный к северо-востоку от Рима. Возможно, Дионисий смешивает это название с названием южносицилийского города Камарина, конечно же, лучше известного грекам. Был еще город Camerinum в юго-восточной Умбрии, близ Пицена.
[77] Город Клузий (Clusius) – бывший Camars, или Camers, один из членов Этрусского Двенадцатиградья.
[78] У Ливия говорится, что Тарквиний провел триумф после победы над сабинянами (Ливий. I. 38. 3), которая предшествовала войне с латинами (Там же. I. 38. 4).
[79] Город расположен на территории Этрурии к северо-западу от Рима.
[80] См. примеч. 30.
[81] Ливии говорит об этих символах власти применительно к Ромулу (Ливии. I. 8. 2–3). Однако между сообщениями Ливия и Дионисия нет противоречия. Во-первых, Ливии в рассказе о Ромуле просто упоминает о курульном кресле и окаймленной тоге (Ливии. I. 8. 3), не утверждая, что в Риме они появились уже при первом царе, а, во-вторых, и сам Дионисий ссылается на существовавшее мнение об установлении обычая несения фасций дикторами уже Ромулом. Возможно, что при каждом серьезном поражении этруски вручали победителю эти символы власти как подтверждение того, что они подчиняются его воле. И, видимо, в этом сообщении Дионисия отразилась та линия традиции, которая приписывала этрускам восточное происхождение и называла их родиной Малую Азию. Подробнее об этом см.: Модестов В. И. Введение в римскую историю. СПб., 1902. Ч. I; 1904. Ч. II.
[82] Соответственно praenomen и nomen
[83] Сивиллины книги появились а Риме при Тарквиний Гордом; подробнее см. кн. IV. 62. 1,4
[84] Поплин или Публий.
[85] О наказаниях весталок Великим понтификом писал и Плутарх, говоря, что провинившуюся секли розгами, а потерявшую целомудрие зарывали живьем в яму у Коллинских ворот (Плутарх. Нума. X).
[86] Гай Ацилий Глабрион – один из старших анналистов (середина II в. до н.э.), написавший несохранившуюся историю Рима на греческом языке.
[87] Цензоры (лат. censor) – римские магистраты, которые избирались каждые пять лет на срок 18 месяцев. В их обязанности входили перепись населения с оценкой их имущества и проверка списков сенаторов. Ведали также проведением откупов и надзором за состоянием общественных строений.
[88] Речь идет о мерах по урегулированию системы водопользования, предпринятых при цензорах Марке Порции Катоне и Луций Валерии Фланке (цензорство 184–183 гг. до н.э.). Тогда ими был сдан подряд на облицовку водосборных бассейнов, очистку старых каналов и постройку новых на Авентине (Ливии. XXXI. 44.'4).
[89] Один талант весил примерно 36 кг серебра.
[90] Речь идет о Большом цирке, располагавшемся между Палатином и Авентином. По сообщению Ливия, он был построен на добычу, взятую в латинском городе Апиолы (Ливии. I. 35. 7).
[91] Ливии говорит, что были выделены места для сенаторов и всадников (Ливии. I. 35. 8), что, впрочем, не противоречит сообщению Дионисия.
[92] Один стадий равнялся примерно 177,6 м.
[93] Плетр – около 29,6 м.
[94] Один фут составлял около 0,296 м.
[95] Храм был освящен при консулах Публий Валерии Попликоле и Марке Горации Пульвилле примерно в 509 г. до н.э. (Ливии. II. 8. 6–8).
[96] O Тарпейской скале см.: Ливии. I. 11. 6–9.
[97] Культы бога Термина и богини Ювентас были установлены Нумой Помпилием (Ливии. V. 54. 7). Дионисий говорит об учреждении Нумой культа Юпитера Термина и празднестве Терминалий (Дионисий. II. 74. 2–5; Плутарх. Нума. XVI).
[98] Здесь Дионисий ошибается, так как Навий, или Невий, – имя родовое, т.е. номен, а Аттий (Аппий) – личное.
[99] Имеются в виду Лары перекрестков.
[100] То, что в Риме в этот период была известна письменность, свидетельствуют как Плутарх, повествуя о книгах, положенных в гроб Нумы (Плутарх. Пума. XXII), так и Ливии, говоря о считывании фециалами текстов договоров с вощеных табличек (Ливии. I. 24. 7), а также о белых досках с текстами Кумовых законов, которые выставил на Форуме Анк Марций (Ливии. I. 32. 2). Письму в Габияхучились Ромул и Рем (Плутарх. Ромул. VI). Новые эпиграфические данные подтверждают в этом традицию.
[101] Авгурация существовала и до основания Рима. Возможно, Атт Навий принадлежал к числу родовых авгуров, не вошедших в созданную позже общеримскую коллегию.
[102] Об этом см.: Ливии. I. 36. 2.
Книга IV

Рассказ о происхождении Туллия, наследника Тарквиния Древнего - Приобретение Туллием царской власти - Раздел римской территории на части. Установление ценза податей - Устройство войска - Государственный порядок, установленный Туллием - Усиление политического единения - Соединение всех полисов, живущих по соседству. Установление законов об их отношениях между собой - Отпадение от Рима городов, передавших ранее власть Тарквинию. Двадцатилетняя война с ними - Прекращение войны. Признание городами власти римлян над собою - Заговор против Туллия. Тарквиний Гордый не достигает успеха Смерть Туллия - Правление над римлянами принимает Луций Тарквиний - Разрушение и уничтожение Тарквинием обычаев, законов и всего местного порядка, которыми предыдущие цари упорядочили полис - Учреждение общей святыни, и римлян, и латинов, и герников, и вольсков, внесенных в списки союза - Упрочение власти Тарквиния - Многочисленные войны римлян с пограничными областями - Война против габийцев - Знамения и толкования их - Ниспровержение Тарквиния - Совещание по обсуждению вопроса, каким будет правление в общине - Утверждение народом власти. Упразднение царского правления в государстве

 I. Итак, царь Тарквиний, став источником немалых и притом значительных благ для римлян, обладая властью тридцать восемь лет, обретает такой конец, оставив после себя двух внуков и двух дочерей, уже замужних. Наследником же власти становится зять его Туллий в четвертый год пятидесятой Олимпиады[1], на которой в беге на стадий победил эпителидец Лакон, а в Афинах был архонтом Архестратид. Теперь настало время сказать о том, что я оставил поначалу, а именно, от каких родителей он происходил и какие совершил деяния, будучи еще частным лицом, прежде чем достичь царской власти. 2. Рассказ же о происхождении его, с которым я совершенно согласен, таков. В Корникуле[2], городе латинского племени жил некий человек царского рода по имени Туллий, женатый на Окрисии, прекраснейшей и разумнейшей из всех корникульских женщин. После того как римляне захватили его город, этот самый Туллий в сражении с ними погибает, а Окрисию, которая ждала ребенка и которую отдели от прочей добычи, берет царь Тарквиний и отдает в дар своей жене. Та же, узнав все о своей рабыне, спустя некоторое время отпускает ее на свободу и любит и почитает ее более всех женщин. 3. У этой Окрисии, еще в бытность ее рабыней, рождается ребенок, которому, когда он вырос, мать дает по отцу соответственное родовое имя Туллий, а общеупотребительное, т.е. личное, Сервий - по собственной участи, потому что родила она его будучи рабыней. Сервий на эллинский язык можно было бы перевести как "Рабский"[3].
 II. В местных записях передается еще и другой рассказ, который возводит к мифу то, что говорится о Туллии, он содержится во многих римских исторических сочинениях. Я нашел, что о нем говорят, будто он был любимцем богов и божеств. В этих сочинениях сказано, что в царском жилище из домашнего очага, на котором римляне посвящают отборные кусочки пищи и исполняют другие священные обряды, над огнем поднялся мужской детородный орган, и что Окрисия, неся обычные жертвенные пироги к огню, первой увидела его и сразу пришла к царским особам, чтобы рассказать об этом, 2. и что Тарквиний, услышав это и после увидев знамения, пришел в изумление. А Танаквиль, будучи не только мудрой в остальном прочем, но и, конечно, знающая все, что относится к прорицаниям, получше любого тиррена, объяснила ему, что порождению царского очага суждено стать сильнее человеческой природы из совокупления женщины с видением. И когда то же самое проявилось и в остальных знамениях, царь решил, чтобы Окрисия, которой первой явилось чудо, вступила с ним в связь. После этого женщину, украшенную так, как велит обычай украшать тех, кто выходит замуж, запирают одну в помещении, в котором видели знамение. 3. Когда в связь с ней вступил кто-то из богов или божеств, Вулкан[4], как считают некоторые, или хранитель жилища, и после совокупления исчез, она забеременела и в надлежащие сроки родила Туллия. Это повествование, которое кажется чем-то не вполне достойным доверия, делает менее неправдоподобным другой божественный промысел, связанный с этим человеком, удивительный и необычный. 4. Так, однажды, когда Туллий уснул днем во внутреннем портике царского дворца, вокруг его головы вспыхнул огонь, и мать его, и жена царя, проходя через покой, и все, кто оказался тогда вместе с женщинами, увидели, что пламя[5], осветившее всю его голову, держалось все время, пока рядом не встала подбежавшая к нему мать и не разбудила его, тогда пламя, рассеявшись вместе со сном, исчезло. Вот что рассказывают о его происхождении.
 III. Действительно достойно рассказа то, что он совершил, прежде чем стал царствовать, из-за чего и Тарквиний восхищался им, и народ римлян посчитал, что он заслуживает чести унаследовать царство. Так, Туллий отроком в первом же военном походе, который Тарквиний предпринял против тирренов, служил в коннице и так отменно сражался, что сразу же прославился и первым из всех получил награду за доблесть. Потом, когда начался второй поход против того же народа и произошла тяжелая битва у города Эрета[6], он, явив себя самым мужественным из всех, снова получил от царя в награду за доблесть венок. 2. Когда ему исполнилось примерно двадцать лет, он был назначен командиром союзного войска, которое прислали латины, и принес царю Тарквинию господство над тирренами. И в первой войне, завязавшейся с сабинянами, назначенный начальником конницы, он обратил в бегство вражеских всадников и, преследуя их вплоть до города Антемны[7], получил и после этой битвы награду за доблесть. Участвуя в других многочисленных битвах с этим же самым народом, во главе то всадников, то пеших воинов, во всех них он проявил себя человеком храбрейшего духа и всегда награждался первым из всех. 3. И когда сабинский народ подчинился римлянам, став им подвластным и вручив их власти свои города, Сервий, по мнению Тарквиния, был главным виновником и этого господства и был увенчан царем победными венками. Кроме того, он был весьма рассудительным в государственных делах и не уступал никому в том, чтобы свое мнение выразить словами, и прекрасно мог приспособиться ко всем поворотам судьбы и к любому лицу. 4. Вследствие этого римляне, проведя голосование, удостоили перевести его из плебеев в патриции, точно так же как и ранее Тарквиния, а еще раньше Нуму Помпилия; а царь сделал его зятем, дав в жены вторую дочь, и все дела, что он из-за болезней или старости не мог исполнять, еще при жизни стал поручать ему, не только доверив собственный дом, но и решив, что тот достоин управлять общественными делами города. Во всем этом он обнаружил верность и справедливость, и члены римской общины совсем не думали о том, кто, Тарквиний или Туллий, заботится об общественном благе: так они были к обоим привязаны за их добрые деяния.
 IV. В самом деле, сей муж, наделенный природой, вполне подходящей для верховенства, и получив волею случая большие возможности для того, чтобы проявить себя, когда в результате заговора, устроенного сыновьями Анка Марция, желавшими возвратить себе власть отца, умер Тарквиний, как я уже сообщал об этом, подумав, что самим ходом событий он призван на царство, и будучи человеком решительным, не упустил из рук удобного момента. 2. Та, кто подготовила для него высшую власть и стала основой всего доброго в его жизни, была вдова умершего царя, которая и просто помогала собственному зятю, и из многих пророчеств узнала, что сему мужу суждено судьбой царствовать над римлянами. На ее же долю выпала недавняя смерть юноши-сына, от которого остались два младенца. 3. Горюя об опустевшем доме и опасаясь, как бы Марций, захватив власть, не уничтожили детей и не истребили всю царскую родню, она сначала повелела закрыть ворота царского жилища и поставила при них стражников, приказав, чтобы никто к ним не приближался ни снаружи, ни изнутри. Потом, распорядившись всем остальным выйти из комнаты, в которой положили полумертвого Тарквиния, Окрисию, Туллия и дочь, состоявшую в браке с Туллием, оставила там и, наказав кормилицам принести детей, она и говорит им: 4. "Тарквиний, наш царь, о Туллий, от которого ты получил и пропитание, и воспитание, ценя тебя больше всех друзей и родственников, пострадав от нечестивых деяний, до конца выполнил то, что определено ему судьбой, и не только ничего из частных дел не устроил, но и об общих государственных делах не позаботился, даже приласкать кого-либо из нас и явить свою последнюю волю не смог. Он оставляет после себя одиноких и осиротелых, поэтому несчастных детей, жизнь которых подвергается немалой опасности: ведь если Марциям, которые убили деда их, будет принадлежать управление государством, дети ужасным образом погибнут от их рук. И если те, кто убил царя, завладеют властью, ваша жизнь не будет безопасной, потому что вам Тарквиний дал в жены дочерей, пренебрегши ими, а также жизнь остальных друзей и родственников его, и нас, несчастных женщин: всех нас явно и тайно они постараются уничтожить. 5. Итак, принимая все это в расчет, нам необходимо не взирать на то, как его убийцы, ужасные и враги для всех нас, получили бы столь великую власть, но противодействовать и помешать этому, прибегнув теперь к обману и уловкам - ведь в этом сегодня есть нужда, - а когда первый шаг нам удастся совершить так, как задумано, тогда и открыто всей силой и при оружии мы двинемся на них, если и это будет надо. Но это и не понадобится, если мы решим сегодня делать то, что необходимо! 6. Так что же это? Прежде всего мы скроем смерть царя и скажем всем, что у него нет никакой смертельной раны, и лекари будто бы сказали, что через несколько дней он выздоровеет; потом я, выйдя, открыто скажу также, будто Тарквиний мне поручил сообщить, что он назначает управителем и хранителем всех своих частных и общественных дел, пока он сам не залечит раны, второго из своих зятьев, назвав твое, Туллий, имя, и оно не встретит возражений у римлян, которые предпочтут, чтобы государством управлял ты, который и раньше часто им правил. 7. Когда же мы предотвратим текущую опасность, сообщив, что жизнь царя вне угрозы, - ты, приняв ликторские фасции и военную власть[8], созови членов сената и оповести народ о попытке убить Тарквиния, начав речь с детей Марция, и назначь им суд. Покарав же их всех смертью, если народ примет такой приговор, а если он отвергнет это решение, что, я полагаю, они скорее всего сделают, то пожизненным изгнанием и лишением имущества, устанавливай затем все, что касается власти, завоевывая толпу ласковым обхождением и человеколюбием, а также заботясь о том, чтобы не было никакой несправедливости, и привлекая к себе неимущих граждан разного рода благодеяниями и дарами. Потом, когда мы поймем, что наступило подходящее время, мы объявим, что Тарквиний скончался и открыто похороним его. 8. Что до тебя, Туллий, то ты вскормлен и воспитан нами, приобщен ко всем благам, которые сыновья получают от матери и от отца, и живешь в браке с дочерью нашей, а если еще станешь и царем римлян, потому что и в этом я тебе помогу, то стань по-отечески благосклонен к находящимся здесь детям, а когда они повзрослеют и станут достаточно способными к занятию государственными делами, старшего из них назначь правителем римлян".
 V. Сказав это, она каждого из детей передала в руки зятя и дочери, вызвав глубокое сострадание обоих. Когда наступило подходящее время, она вышла из спальни и обратилась к домочадцам, чтобы они подготовили все необходимое для лечения и созвали лекарей. Выждав ночь, на следующий день, когда большая толпа сбежалась к царскому жилищу, она подошла к окошку, выходящему на улочку перед воротами, и сначала поведала присутствующим о тех, кто замышлял убийство царя, и представила связанными тех, кого они отправили для свершения этого дела. 2. Потом, увидев, что многие оплакивают несчастье и проникаются ненавистью к тем, кто это сделал, она заявляет, что у них в конце концов не вышло ничего из нечестивых замыслов, так как они не смогли убить Тарквиния. Когда все возрадовались этому известию, она представляет им Туллия как назначенного царем управлять всеми частными и общественными делами, пока сам царь не выздоровеет. 3. Народ же расходится в ликовании, что с царем не произошло ничего ужасного, и долгое время остается при таком мнении. А Туллий с изрядным отрядом впереди себя и в сопровождении царских ликторов вступил на Форум и через глашатаев огласил повеление Марциям прийти выслушать приговор. Так как они не подчинились, он через глашатаев известил их о позорном изгнании[9] и, передав их имущество в общественную казну, уже прочно стал держать власть Тарквиния в своих руках.
 VI. Я хочу, прервав ход повествования, изложить основания, по которым я не согласился с Фабием[10] и с остальными историками, которые пишут, что оставленные Тарквинием дети были его сыновьями, чтобы кто-либо из тех, кто натолкнется на эти исторические сочинения, не принял бы за мою небрежность то, что я написал не "сыновья", но "внуки" его. Ведь пишущие о них рассказывают эту историю совершенно необдуманно и легкомысленно, не проверив ничего из невозможного и необычайного, что перечеркивает ее. 2. Тарквиний переселился из Тиррении, собрав весь свой дом, в полном расцвете лет. Ведь передают, что он был достойным и заниматься государственной деятельностью, и иметь власть, и вершить общественные дела и что он оттуда ушел из-за того, что не пользовался в государстве никаким почетом. 3. Кто-то другой считает, будто он был в возрасте, по меньшей мере, тридцати лет, когда покинул Тиррению: ведь именно с этих лет законы призывают тех, кто стремится управлять и вести общие дела. Я же считаю, что он был еще на пять лет моложе, и сказал бы, что он переселился в возрасте двадцати пяти лет, а в том, что он привел с собой жену-тирренку, на которой женился, когда еще был жив его отец, согласны все, кто пишет римскую историю. 4. Появляется он в Риме, когда царем был Анк Марций, в первый год его царствования, как повествует Геллий[11], а как пишет Лициний[12] - в восьмой. Пусть он пришел в тот год, о котором пишет Лициний, и не раньше. В самом деле он не мог бы появиться в более позднее время, если на девятый год своего царствования Анк отправил его начальником конницы на войну против латинов, как говорят и те и другие писатели. Если же он прибыл в Рим в возрасте не более двадцати пяти лет, а царю стал другом в восьмой год его правления, то семнадцать остальных лет он жил при нем: ведь Анк царствовал двадцать четыре года. А Тарквиний обладал царской властью тридцать восемь лет, как повествуют все, и он должен был быть восьмидесяти лет, когда умер. Ибо такое число получается из сложения годов. 5. А если жена была на пять лет моложе его, что правдоподобно, то ей исполнилось бы в действительности семьдесят пять лет, когда скончался Тарквиний. Если же самого младшего из сыновей, последнего, она родила пятидесяти лет - далее этого времени ведь женщина уже не рожает, есть такой предел для деторождения, как пишут те, кто это исследовал, - этот сын, таким образом, был бы в возрасте не менее двадцати пяти лет во время смерти отца, а старший, Луций, - не менее двадцати семи лет. Следовательно, Тарквиний не оставил после себя малолетних сыновей, рожденных от этой жены. 6. Ну так вот, если сыновья были уже взрослыми во время кончины их отца, не была же их мать столь жалкой и безумной, чтобы отнять у своих детей ту власть, которую им оставил отец, и облагодетельствовать все же чужака, рожденного от рабыни. И сами сыновья, лишенные отцовской власти, не перенесли бы легко и просто несправедливость, находясь в цветущем возрасте, позволяющем и говорить и действовать; да и Туллий, рожденный от матери-рабыни, не был более благородного происхождения, чем они, и в возрасте имел не слишком большое преимущество, будучи лишь тремя годами старше одного из них, так что они по собственной воле не уступили бы ему царскую власть.
 VII. Это дело отличается какими-то другими странностями, о которых было неизвестно тем, кто писал римскую историю, за исключением одного, имя которого я назову немного позже. Ведь рассказывают, что после смерти Тарквиния Туллий, приняв на себя царскую власть, владел ею в течение сорока четырех лет, так что, если во время лишения власти старшему из Тарквиниев-потомков исполнилось двадцать семь лет, то, когда он убил Туллия, ему было бы более семидесяти лет. 2. Но историки сообщили, что он находился тогда в наилучшем возрасте, и, говорят, что он, вынеся Туллия из здания сената наружу, кинул его вниз с высоты. Свергли же самого Тарквиния на двадцать пятый год после этих событий, в тот самый год, когда он, отправляясь в поход, начал войну против ардеатов и вершил все дела самолично: а ведь не было случая, чтобы люди участвовали в войнах, прожив девяносто шесть лет. 3. И после лишения власти он еще не менее четырнадцати лет воевал с римлянами и, как говорят, участвовал в общественных делах, что противоречит общему мнению. И срок его жизни оказывается таким, будто он прожил более ста десяти лет, а о таком долголетии не сообщают и современные нам записи. 4. Некоторые римские историки, понимая, что это нелепо, попытались разрешить несуразицу с помощью других нелепиц, делая не Танаквиль матерью Тарквиниевых детей, но какую-то Геганию, о которой не осталось никаких сведений. И опять тут появляются неподобающий возрасту брак Тарквиния, только что перешагнувшего восьмидесятилетний рубеж, и невероятность рождения детей у людей столь преклонного возраста. А ведь он не был бездетным, чтобы всей душой желать детей, но имел двух дочерей и они уже были отданы замуж. 5. Размышляя над каждым из этих невероятных и странных сообщений, я и пишу, что дети были не сыновьями Тарквиния, но внуками, согласившись в этом с Луцием Пизоном Фруги[13]. Ведь он единственный написал в работе, где погодно изложил события истории, что в действительности дети были внуками царю, но он усыновил их, и это стало причиной ошибки у всех прочих, кто писал римскую историю. После того как об этом сказано, время продолжить повествование.
 VIII. Когда же, приняв на себя заботу о царстве и изгнав приверженцев Марциев, Туллий посчитал, что уже прочно владеет властью, он царя Тарквиния, будто бы тот недавно скончался от ран, почтил пышными похоронами, сооружением памятника с надписью и прочими знаками уважения и в то же время, будучи попечителем детей из царского рода, вел их частные дела, как и общие деда полиса, с заботой и осторожностью. 2. Для патрициев происходящее, однако, не было в радость, напротив они испытывали негодование и с трудом Туллия переносили, считая неправильным, что он сам как-то приобрел для себя царскую власть, притом что ни сенат не голосовал, ни все остальное не было проведено согласно закону[14]. И частенько наиболее влиятельные из них, собираясь, заводили разговоры промеж себя о свержении незаконной власти и полагали, что как только их соберет в сенат Туллий, то они бы вынудили сего мужа сложить фасции и остальные знаки власти; когда же это случится, надо будет назначить тех, кого называют междуцарями, и посредством их избрать того, кто будет править городом на основании законов. 3. Туллий, проведав про их расчеты обратился к увещеванию народа и услуживанию бедным гражданам, с помощью которых он надеялся удержать власть, и, созвав плебеев на народное собрание, он поставил перед трибуналом[15] также детей и произнес такую вот речь:
 IX. "Возникла, граждане, серьезная необходимость в том, чтобы мне позаботиться об этих малых детях. Ведь Тарквиний, их дед, принял меня, не имеющего отца и отчизны, кормил, ставя не ниже кого-либо из детей своих, вторую из дочерей дал мне в жены и в течение всей своей жизни продолжал почитать меня и любить, будто я родился от него, как вы это знаете. И так как ему выпала участь пасть жертвой коварного заговора, он доверил мне заботу о детях, если с ним случится то, что уготовано людям. 2. Итак, кто же сочтет меня незапятнанным перед богами и справедливым перед людьми, вели я оставлю и предам сирот, которых обязан так сильно благодарить? Но я не предам доверие ко мне и не оставлю одинокими детей, насколько мне хватит сил. Но будьте справедливы и вы, помните о благодеяниях, которыми дед их облагодетельствовал общину, подчинив вам те грады латинские, которые вели спор с вами из-за власти, покорив всех тирренов, наиболее могущественных из всех окрестных народов, и принудив народ сабинский покориться вам, и все это совершив в условиях бесчисленных и тяжких опасностей. 3. Так вот, когда он был жив, вам подобало воздавать ему благодарность за благодеяния, а когда он окончил жизнь вернуть в ответ должное родственникам его и не хоронить вместе с останками благодетелей память об их деяниях. Примите же решение о том, что вы все вместе остаетесь опекунами детей и упрочьте для них ту власть, которую оставил дед. Ведь им не столько пользы от одного покровительства, сколько от защиты со стороны вас всех вместе взятых. 4. Я был вынужден сказать это, чувствуя, что некоторые объединяются против них и желают передать власть другим. Полагаю, что вы, римские мужи, помня о моих сражениях, которые я вел за обретение первенства Рима - а они были не ничтожны и не малочисленны, - о них, я думаю, нечего говорить вам, знающим все это, воздадите этим детям причитающуюся мне за эти сражения благодарность. Ведь я предпочитал не личную власть для самого себя (которой, пожелай я ее получить, достоин не меньше кого бы то ни было), а стараюсь помогать роду Тарквиния и вершить дела на благо общества. 5. Я предстаю перед вами просителем не оставить сирот теперь, когда они подвергаются опасности из-за власти, ведь, если первая попытка их врагов удастся так, как ими задумано, дети будут изгнаны из города. Но поскольку вы узнали об этом и сделаете, что нужно, я думаю, нечего больше тут рассуждать. Услышьте же от меня о том, что я приготовил сам во благо вам и ради чего я созвал народное собрание. 6. Тем из вас, кто уже будучи должником в силу своей бедности не может вернуть долги, я хочу помочь, поскольку они - сограждане и изведали великие тяготы ради отечества; так вот, чтобы не лишились личной свободы те, кто упрочил нашу общую свободу, я даю собственные средства для освобождения их от кабалы. 7. А в отношении тех, кто впредь будет брать взаймы, я не позволю, чтобы их уводили в рабство за долги, и установлю закон, дабы никто не ссужал в долг за свободу человека, полагая, что достаточно для кредиторов иметь власть над имуществом тех, кто заключил сделку. А чтобы поступающие в собственную казну налоги, которые обременяют бедняков и вынуждают влезать в долги, вы в будущем переносили бы легче, я прикажу всем оценить имущество и каждому вносить то, что ему следует, как, я узнал, происходит в величайших и хорошо управляемых государствах. Ибо я уверен, что справедливо и на пользу обществу, чтобы те, кто владеет многим, много и вносил бы в казну, а те, кто имеет мало, и платил бы мало. 8. Мне кажется правильным, чтобы и общенародной землей, которую вы имеете, обретя ее с помощью оружия, владели бы не самые бесстыдные, как теперь, получив ее в дар или купив ее, а те из вас, кто не имеет ни единого клочка земли, чтобы вы не поденщиками работали, будучи свободными, и обрабатывали не чужие владения, но собственные: ведь благородный дух не родится у людей, нуждающихся ежедневно в самом необходимом. 9. А кроме всего этого я решил сделать права гражданства равными для всех и справедливость во всем одинаковую для всех. Ведь некоторые дошли до такой степени высокомерия, что считают возможным держаться надменно с простолюдинами и не считать свободными тех из вас, кто беден. А чтобы люди более высокого положения в обществе получали правосудие и подвергались наказанию наравне с людьми более низкого положения, я установлю законы, препятствующие насилию и защищающие справедливость, и сам никогда не прекращу заботиться о равноправии для всех".
 X. После таких слов в народном собрании возникло шумное одобрение: у одних за его верность и справедливость по отношению к благодетелям, у других - за человеколюбие и благородство к бедным, у третьих же за то, что он воздержан и дружески относится к людям самого низкого происхождения, а у всех вместе с любовью и восхищением за то, что он законопослушный и справедливый правитель. 2. После роспуска народного собрания в последующие дни Туллий приказал переписать должников, которые не могли сдержать слово и вернуть долг, с указанием, кому и сколько они были должны; когда же он получил список, то, велев поставить на Форуме стол, на глазах у всех подсчитал долги кредиторам. 3. Покончив с этим, он оглашает царское распоряжение, чтобы с общенародной земли ушли те, кто пользуется ею и держит ее в личном владении в течение определенного времени, и чтобы те из граждан, кто вообще не имеет надела, подали ему письменно сведения о себе. И он записал законы, возобновив некоторые из числа древних, введенных еще Ромулом и Нумой Помпилием, которыми пренебрегали, а другие составив сам. 4. То, что он таким образом управлял государством, патриции воспринимали враждебно, видя, что рушится власть сената, и стали вынашивать замыслы, но не те же самые, а противоположные прежним. 5. Ведь ранее они стремились отнять у него беззаконную власть, назначить междуцарей и при их посредстве выбрать того, кто будет иметь власть на основании закона. Теперь же они думали, что нужно довольствоваться тем, что есть, и ничего не предпринимать. Так как они считали, что, если сенат поставит во главе дел того, кого сам выбрал, народ при подаче голосов, выступит против; если же они предоставят выбор царя народу, то все курии проголосуют за Туллия, и о нем сложится мнение, что он правит по закону. Патрициям показалось более полезным, чтоб этот муж являлся человеком, крадущим власть и обманывающим граждан, что это лучше, чем если б он обладал ею, уговорив граждан и получив ее открыто. 6. Но ничего из того, на что они рассчитывали к своей выгоде, у них не вышло: вот так Туллий перехитрил их и стал обладателем царской власти против их желания. Дело в том, что он заранее озаботился тем, чтобы распространять по городу слух, будто патриции строят ему козни, и вышел на Форум в грязной одежде и преисполненный печали, сопровождаемый своей матерью Окрисией, вдовой Тарквиния Танаквиль и всей царской родней. Поскольку на неожиданное зрелище стеклась огромная толпа, он созвал народное собрание, взошел на трибунал и произнес вот такую примерно речь:
 XI. "Мне приходится опасаться уже не только за детей Тарквиния, как бы они не претерпели чего ужасного от врагов, но меня охватывает страх и за самого себя, как бы я не получил горькую расплату за свою справедливость. Ведь против меня злоумышляют патриции, и мне доносят, что некоторые из них составили заговор с целью убить меня, не имея возможности обвинять меня ни в каком - ни в большем ни в малом - преступлении, они удручены и возмущены тем, что я уже сделал на благо народа и что еще приготовился сделать. 2. Кредиторы сердиты на то, что я не позволил им бедных из вашего числа бросать в тюрьму и лишать за долги свободы; а те, кто захватил народную землю и овладел тем, что вы добыли своею кровью, возмущены необходимостью оставить ее, как если бы у них отбирали отцовское имущество, а не возвращали чужое; а освобожденные от военного налога недовольны тем, что их вынудили оценить имущество и в соответствии с оценкой вносить налог; а все вместе - тем, что их хотят приучить жить по законам, воздавая вам справедливость и получая ее на равных, и что они не смогут кроме того пользоваться бедняками, будто купленными за деньги рабами, как они поступают сейчас. 3. И патриции, собрав все эти обвинения воедино, посоветовались и составили заговор, с тем чтобы возвратить изгнанников и передать царскую власть детям Марция, а ведь вы же вынесли постановление лишить их огня и воды за убийство Тарквиния, вашего царя, человека полезного и любящего свое отечество, и совершив столь великое преступление, они избежали заочно вынесенного приговора и наказали сами себя изгнанием[16]. И враги мои намеревались, если бы донос, сделанный мне об этом, не упредил их, с помощью чужеземного войска возвратить изгнанников среди ночи в город. 4. Все, что произойдет за этим, очевидно, даже если бы я ничего не сказал, а именно, что Марций объединившись с патрициями, без труда овладеют государством, а так как в своей природе имеют много дикого и тиранического, они сначала захотят схватить меня, защитника царей и вершителя правосудия над ними, а затем убить этих детей и всех остальных родственников и друзей Тарквиния, жен же наших, матерей, дочерей и всю женскую родню сделать рабынями. 5. Если же и вам по сердцу, сограждане, возвратить убийц и избрать их царями, а детей благодетелей изгнать и лишить власти, оставленной им дедом, мы стерпим эту участь. Но ради всех богов и божеств, которые следят за человеческой жизнью, мы все вместе с женами и детьми, представ просителями перед вами, во имя того многого, что ваш благодетель Тарквиний, дед этих детей, вам предоставил, и того многого, в чем я и сам по мере моих сил оказался вам полезным, желаем, чтобы вы дали нам единственный дар - прояснить вашу собственную волю. 6. Если же вы решите, что кто-то иной, нежели мы, более заслуживает такой награды, то дети и остальная родня Тарквиния уйдут из оставленного вам города. Я же приму относительно себя самого другое, более благоразумное, решение. Ведь я уже достаточно пожил, и с доблестью, и со славой, и я не считаю для себя достойным с позором жить среди каких-то других людей, обмануться в вашей любви, которую я предпочитаю всем прочим благам. Заберите же ликторские фасции и отдайте их, если желаете, патрициям: я же не буду беспокоить вас своим присутствием".
 XII. После того как он это сказал и готов был сойти с трибунала, раздался единодушный неудержимый вопль, и посыпались мольбы вперемешку со слезами, чтобы он остался и правил, не опасаясь никого. А затем некоторые, расставленные по его плану на Форуме, подняли крик, - избрать его на царство и требовали собрать курии и провести голосование. Вслед за тем, как они показали пример, весь народ тотчас пришел к такому же мнению. 2. Туллий, узнав об этом, не стал уже дожидаться надлежащего срока, но, сказав, что он чувствует к ним сердечную благодарность за то, что они помнят его благодеяния, и пообещав, что сотворит еще больше добра, если они его выберут царем, назначил день для выборов и наказал, чтобы в этот день все люди с полей присутствовали здесь. 3. Когда народ собрался, он вызвал курии подать голоса каждую по отдельности. Так как всеми куриями было определено, что он достоин царской власти, он принял ее от народных масс, пренебрегая сенатом, объявив при этом, что не посчитал нужным, чтобы тот подтверждал решения народа, как обычно делается. Обретя таким образом царскую власть, он становится зачинателем многих других государственных нововведений и крупной приснопамятной войны с тирренами. Я же прежде всего начну рассказ о его делах по устройству государства.
 XIII. Сразу же после вступления на трон Туллий разделил общественное поле среди тех римлян, кто работал поденщиком[17]; потом он утвердил в куриях законы о договорах и правонарушениях; а было их числом что-то около пятидесяти, из которых сейчас я не считаю нужным упомянуть ни одного. 2. К городу он присоединил два холма, один назывался Виминал[18], другой - Эсквилин[19], из коих каждый размером с добрый город, и поделил их территорию среди бездомных римлян для строительства жилищ. Там же и сам он в лучшем месте Эсквилина построил себе дом. 3. Этот царь последним раздвинул границы города, присоединив к пяти холмам еще два после совершения птицегаданий, как того требовал закон, и отправления прочих необходимых церемоний в честь богов. За эти пределы постройки города уже не продвинулись, потому что, как говорят, этому воспрепятствовало божество. Но вокруг города раскинулись еще населенные пригороды, многочисленные и обширные[20], не прикрытые и не защищенные стенами, так что подступившим врагам легко было их захватить. 4. И ежели кто-нибудь, глядя на эти пригороды, пожелает определить размеры Рима, он будет вынужденно введен в заблуждение, так как не найдет никакого точного знака, по которому можно бы проследить, до какого предела простирается город и откуда начинается то, что уже не является городом. Так город и сельская местность объединяются, и это порождает у наблюдателя впечатление, что город тянется бесконечно. 5. Если же кому-нибудь вздумается сравнить Рим по длине городской стены, которую трудно отыскать из-за окружающих ее со всех сторон построек и которая хранит еще во многих местах следы древней кладки, с кольцом стен, охватывающим Афины, то окружность римской стены ему покажется ненамного большей. А о величине и красоте города, каков он в наш век, лучше будет сказать в более подходящем месте.
 XIV. Когда Туллий окружил стеной семь холмов, он разделил город на четыре части, дав этим частям названия по холмам: одной - Палатинская, другой - Субуранская, третьей - Коллинская, а четвертой из частей - Эсквилинская, - тем самым он сделал так, чтобы город состоял из четырех триб, в то время как до этого имелось три трибы[21]. 2. И он предписал, чтобы люди, проживающие в каждой из четырех частей, подобно сельским жителям не меняли своего места жительства на другое и не платили подати где-нибудь в другом месте. Он ввел также набор воинов и взимание средств на военные и прочие нужды, которые каждому надлежит вносить в общественную казну уже не по трем родовым трибам, как раньше, но по четырем местным, им учрежденным, и назначил в каждой из них предводителя, как бы начальника трибы или нага, которым приказал ведать, в каком доме каждый живет. 3. Потом он повелел, чтобы на всех перекрестках соседями были устроены часовни для Ларов[22] перекрестков, и предписал совершать ежегодно им жертвоприношения, а каждому дому вносить жертвенный пирог. Повелел он также, чтобы тем, кто исполняет священные обряды от имени соседей, прислуживали на священнодействиях не свободные, а рабы, поскольку служение рабов рассматривалось как угодное Ларам. 4. Римляне еще и в наши дни справляют это весьма всеми почитаемое и роскошное празднество через несколько дней после празднества Сатурналий, именуя его Компиталиями, по перекресткам - ведь они зовут перекрестки compita. Они сохраняют эти обряды в соответствии с древним обычаем, умилостивляя Ларов освобождением рабов в эти дни от всего рабского, чтобы те, становясь покорными благодаря такому человеколюбию, несущему печать некоего величия и святости, лучше бы относились к своим господам и меньше бы тяготились своей печальной участью.
 XV. А как сообщает Фабий, Туллий разделил всю сельскую округу на двадцать шесть частей, которые нарек также трибами, прибавив к ним четыре, что были в самом городе, так что, по его словам, при Туллии оказалось тридцать триб. Но, как рассказывал Венноний[23], Туллий разделил римскую территорию на тридцать одну часть, так что вместе с городскими число триб достигло тридцати пяти и продолжает сохраняться вплоть до нашего времени. Однако Катон, более достоверный, чем оба автора, говорит, что все тридцать триб появились при Туллии, и не определяет количество частей страны. 2. Итак, Туллий, разделив на определенное количество частей (сколько бы их ни было) землю, устроил убежища на крутых холмах, которые могли обеспечить земледельцам совершенную безопасность, назвав их греческим словом "паг"[24]. Туда все сбегались с полей всякий раз, когда случалось нападение врагов, и там большей частью ночевали. 3. Они также имели управляющих, в обязанности которых входило знать как имена земледельцев, входивших в данный паг, так и имущество, доставлявшее им средства к жизни. И как только возникала необходимость призвать сельских жителей к оружию или взыскать подушные военные налоги с каждого человека, управители собирали людей и взимали деньги. А чтобы численность их было не трудно определить, но легко подсчитать и выявить, он приказал им соорудить алтари богов, попечителей и защитников пагов, которых он повелел чтить общественными жертвоприношениями на ежегодных всеобщих собраниях, для чего и учредил всеми весьма почитаемое празднество, нареченное Паганалиями[25]. Он также издал законы о соответствующих священных обрядах, которые римляне все еще соблюдают. 4. Для расходов на жертвоприношения и всеобщее собрание членов одного пата он приказал вносить подушный определенный денежный взнос, одна сумма для мужчин, другая - для женщин, третья - для несовершеннолетних. После подсчета этих взносов руководителями священнодействий обнаруживалась численность людей и по полу, и по возрасту. 5. Как передает Луций Пизон в первой книге "Анналов", царь, желая знать количество тех, кто проводит жизнь в городе, а также рожденных, умерших и внесенных в списки взрослых граждан, установил, какой именно взнос нужно вносить родственникам за каждого: в сокровищницу Элетейи, которую римляне называют Юноной Светоносной[26], за новорожденных; в сокровищницу Венеры, нареченной Либитиной[27], расположенную в священной роще, - за умерших; в сокровищницу Ювенты[28] - за достигших совершеннолетия. Исходя из подсчетов, царь намеревался узнавать ежегодно как общее количество людей, так и сколько из них были в возрасте, годном для несения военной службы. 6. Введя эти установления; Туллий приказал, чтобы все римляне записывались и оценивали свое имущество в серебре[29], дав установленную обычаем клятву, что они все оценили на самом деле истинно и добросовестно. И он повелел, чтобы записывали, от каких отцов они происходят, и указывали свой возраст, а также имена жен и детей, и добавляли бы сведения о том, в какой трибе города или в каком пате сельской местности каждый живет. Для того, кто не подвергся цензу[30], он назначил наказание в виде лишения его имущества и продажи в рабство после бичевания[31]; и у римлян этот закон сохранял силу в течение долгого времени.
 XVI. После того как все было оценено, он составил цензовые списки и определил по ним количество людей и размеры их состояния; Туллий ввел самое мудрое из всех государственных устройств, ставшее, как показал ход событий, источником наивысшего благоденствия римлян. 2. А государственное устройство было таково: он отделил из всех одну часть людей, имущество которых было самым крупным и оценивалось не менее чем в сто мин[32]. Распределив их в восемьдесят центурий, он предписал им иметь вооружение в виде арголийских щитов[33], копий, медных шлемов, панцирей, поножей и мечей. Разделив их пополам, он образовал сорок центурий из молодых, на которых возложил вести войну на поле брани, а сорок составил из людей более пожилых, которые должны были, когда молодежь выступает в поход, оставаться в городе и охранять пространство внутри стен. 3. Это был первый разряд войска - в боевых действиях он занимал место впереди всей фаланги. Затем из оставшихся воинов он отобрал вторую часть, цена имущества которых была до десяти тысяч драхм[34], но не менее семидесяти пяти мин. Распределив их в двадцать центурий, он предписал им носить такое же оружие, как и первым, но лишил их панцирей и вместо круглых щитов дал продолговатые[35]. И из них, отделив людей старше сорока пяти лет от тех, кто принадлежал к призывному возрасту, царь составил десять центурий из более молодых, которые должны были воевать вне города, и десять - из старших, на которых он возложил охрану стен. Это был второй разряд, и в боевых порядках он занимал ряд после передовых бойцов. 4. Третий же разряд он составил из прочих, которые имели ценз до семи тысяч пятисот драхм[36], но не меньше пятидесяти мин. У них он уменьшил вооружение за счет не только панцирей, как у вторых, но и поножей. 5. Он распределил и этих по двадцати центуриям и разделил их таким же образом, что и предыдущих, по возрасту - десять центурий предоставил более молодым, десять - старшим. Место же и боевые порядки этих центурий располагались в третьей линии за передовыми бойцами.
 XVII. Снова же отделив от оставшихся тех, кто обладал имуществом от пяти тысяч драхм до двадцати пяти мин[37], царь составил четвертый разряд. Разделил он и их на двадцать центурий, десять создал из тех, кто находился в цветущем возрасте, а десять - из пожилых, подобно предыдущим. Он обязал их носить в виде вооружения длинные щиты, мечи и копья, и их ряд в сражениях был самым последним. 2. А пятый разряд, у кого имущества насчитывалось от двенадцати с половиной мин[38] до двадцати пяти мин, он распределил в тридцать центурий. Но и они были разделены по возрастам: пятнадцать центурий из них включали в себя старших, а пятнадцать - младших. Он установил, чтобы они с дротиками и пращами сражались вне боевого строя. 3. И царь приказал, чтобы четыре центурии, не имеющие никакого вооружения, сопровождали вооруженных; из их числа две центурии были подразделениями оружейников и плотников и прочих изготовителей всего, что необходимо на войне; две же центурии были трубачами и горнистами, а также побуждающими к битве с помощью прочих инструментов. Ремесленники были приданы ко второму цензовому разряду, разделенные так, что одна центурия сопровождала старших, другая - младших. 4. А трубачи и горнисты были добавлены к четвертому разряду[39]. И у них одна центурия была из старших и одна - из младших. Из всех центурий были выбраны центурионы, наиболее выдающиеся в ратном деле, и каждый из них держал свою центурию прекрасно готовой к выполнению приказа.
 XVIII. Таково было устройство пешего войска, состоявшего из тяжеловооруженных и легковооруженных воинов. А личный состав всадников Сервий набрал из тех, кто имел высший имущественный ценз и был знатным по рождению. Царь распределил их в восемнадцать центурий[40] и добавил их к первым восьмидесяти центуриям тяжеловооруженных воинов; и они возглавлялись центурионами из самых знатных. 2. Остальных же граждан, которые имели имущества меньше двенадцати с половиной мин, но были гораздо многочисленнее предыдущих, сведя их всех в одну центурию, Туллий освободил от военной службы и сделал свободными от всяких налогов. Всего оказалось шесть разрядов, которые римляне называют "классами", производя от эллинского слова kleseis (призыв): ведь мы, придавая речи повелительную форму, произносим "kalei", а они говорят: "kala", и "классы" в древности они называли "kaleseis". 3. Центурий же, из которых состояли разряды, насчитывалось сто девяносто три. К первому разряду вместе с всадниками относились девяносто восемь центурий; ко второму - двадцать две вместе с ремесленниками; к третьему - двадцать, к четвертому - опять двадцать две с трубачами и флейтистами; к пятому - тридцать; а к устроенной для всех прочих - одна центурия бедняков.
 XIX. Используя такое устройство, Туллий составил списки воинов в соответствии с делением на центурии, а налогообложение - соответственно оценке имущества людей. Всякий раз как случалось, что ему требовалось десять или двадцать тысяч воинов, он, распределив это количество по ста девяноста трем центуриям, приказывал, чтобы каждая центурия выделяла пришедшееся на нее число людей. Рассчитав средства, которые будут тратиться на снабжение воинов продовольствием и на военные расходы, сколько чего будет достаточно, и разделив их тем же самым способом между ста девяноста тремя центуриями, Туллий велел, чтобы все вносили подати в соответствии с цензом каждого. 2. И вот, тем, кто обладали большим имуществом, но сами находились в меньшинстве, и были разделены на большее число центурий, выпало и воевать в большем количестве походов, без передышки, и средств вносить больше остальных; а тем, кто обладал средним и малым достатком, которых было больше числом, но в меньшем количестве центурий, и нести службу приходилось редко и попеременно, и налог вносить малый, а те, кто нажил менее того, что достаточно, были освобождены от всякого бремени. 3. Делал же царь все, о чем говорилось, не без причины, но будучи убежденным, что для всех людей наградой в войнах является имущество, и ради защиты его все претерпевают лишения. Поэтому он считал справедливым, чтобы те, кто подвергается опасности за большие награды, переносил бы больше телесных тягот и материальных затрат, а те, кто за меньшие - меньше бы страдали и в том и в другом; а те, кто не опасается ни за что, ничего и не претерпевает, будучи освобожденным от налога по бедности, а от военной службы - из-за неплатежеспособности. Ведь тогда римляне не получали из общественной казны плату за участие в походах, но воевали на собственный счет. 4. Туллий считал нужным, чтобы не вносили подати те. кто не знает, из чего их выплачивать, но нуждается в самом необходимом ежедневно, а также чтобы ничего не давшие не воевали бы за чужой счет, словно наемники.
 XX. Когда царь, возложив таким образом все бремя опасностей и издержек на богатых, увидел, что они негодуют, он другим способом утолил их печаль и смягчил гнев, дарован преимущество, на основании которого они стали бы хозяевами всего государственного порядка, и отстранили бедняков от общественной деятельности; и предпринял он это втайне от плебеев. Преимущество же было в отношении народных собраний, в которых народ принимал важнейшие решения. 2. Мной уже было сказано раньше, что по древним законам народ ведал тремя важнейшими и насущнейшими делами - выбирал должностных лиц и в городе, и в войске, законы одни поддерживал, другие - отменял, и выносил решения о начале и прекращении войны. Римляне проводили обсуждения и принимали постановления об этом голосованием по куриям; и те, кто владел малым, при подаче голосов были равны тем, кто имел богатейшее состояние. Так как богатых, как всегда бывает, было немного, бедняки при голосовании побеждали, будучи гораздо многочисленнее тех. 3. Туллий, поняв это, передал перевес при голосовании богатым. Ведь всякий раз, когда он считал нужным назначать магистратов, спрашивать мнение относительно законов или объявить войну, он созывал народное собрание по центуриям, а не по куриям. Первыми же он призывал для высказывания мнения первые центурии, приписанные к высшему цензу, в числе которых были восемнадцать центурий всадников и восемьдесят - пеших. 4. Если все приходили к одному мнению, так как их было на три центурии больше, чем остальных, то они побеждали других, и их решение было окончательным. Если же они не все приходили к одному и тому же мнению, он призывал к голосованию еще двадцать две центурии от второго имущественного разряда. Если же и тогда голоса разделялись, он созывал людей третьего разряда, и четвертыми - от четвертого. И царь продолжал до тех пор, пока единогласными не оказывались девяносто семь центурий. 5. Если же вдруг этого не случалось вплоть до пятого разряда, но голоса ста девяноста двух центурий разделялись, он призывал последнюю центурию, в которую входила толпа бедных и потому освобожденных от военной службы и от внесения налога граждан; к какой из частей примкнет эта центурия, та и одерживала верх. Но это было редко и немногим отличалось от невозможного. В большинстве случаев конец уже достигался при голосовании первого призыва и редко доходило дело до четвертого разряда, пятый же разряд и последний оставались в стороне.
 XXI. Такой вот государственный порядок установил Туллий, чем и предоставил столь большое преимущество богатым скрытно от народа, как я сказал, победив хитростью и отстранив бедняков от общественных дел. Ведь все думали, что имеют равную долю политических прав, когда каждого одного за другим спрашивали о его мнении в его собственной центурии, но они были обмануты, потому что вся центурия целиком имеет всего один голос - и при малом числе граждан в ней, и при весьма большом; и народ был обманут еще и потому, что первыми вносят голос центурии, имеющие высший имущественный ценз, которые числом превосходили остальных, но состояли из гораздо меньшего числа людей; а больше всего потому, что бедные имеют один голос, хотя они более многочисленны, и призываются последними. 2. И так случилось, что богатым, которые несли большие расходы и не получили никакого освобождения от военных опасностей, выпало меньше тягостей, потому что они стали обладать очень многим и всю силу отняли у тех, кто не делал того же самого, что и они. А беднякам, обладавшим самой малой долей политических прав, выпало на долю разумно и кротко переносить потерю значения в обществе, так как они были освобождены от налогов и военной службы; полису выпало то, что те же самые должны теперь решать, что нужно для государства, потому что они участвуют в опасных предприятиях больше остальных, и исполняют, что необходимо. 3. Этот порядок в государстве сохранялся римлянами на протяжении многих поколений. К нашим же временам он изменился и больше повернулся в сторону плебеев; это пришлось сделать в силу суровой необходимости, причем центурии не были распущены, но призыв их уже не сохраняет древней точности, как я узнал, часто присутствуя на их собраниях по выбору магистратов. Но прибавлять что-то к сказанному' сверх этого - не время.
 XXII. После того как Туллий установил ценз, он распорядился, чтобы все граждане сошлись на самую большую равнину перед городом[41] при оружии и, расставив всадников по их отрядам, пеших воинов - в фаланге, а снабженных легким вооружением - каждого в свои собственные центурии, он совершил обряд их очищения жертвоприношением быка, барана и козла. Приказав, чтобы эти жертвенные животные были трижды проведены вокруг войска, он принес их в жертву Марсу, владеющему Полем. 2. И в мое время после проведения цензов римлян таким же образом очищают те, кто обладает высшей священной властью, называя это Люстром[42]. А общее число римлян, прошедших ценз, как сообщается в цензовых списках, оказалось восемьдесят пять тысяч без трехсот. 3. Именно этот царь немало позаботился о возрастании политического коллектива, обратив внимание на то, что все цари до него упускали из вида. Ибо они принимали иноземцев и возлагали на них равные с римлянами политические права, не пренебрегая ни природой, ни судьбой их, чем привели город к многолюдству. 4. А Туллий позволил даже отпущенным на волю рабам, если те не хотели возвращаться в свои края, приобщиться к правам в Риме наравне с его гражданами: поскольку он обязал им вместе со всеми прочими свободными подвергнуться цензу и распределил их по четырем городским трибам, по которым вплоть до нашего времени продолжает созываться сословие вольноотпущенников, сколь бы велико оно ни было. Царь также предоставил им возможность участвовать во всех общественных делах, открытых и для остальных плебеев[43].
 XXIII. Так как патриции были огорчены такими обстоятельствами и сетовали, царь, созвав граждан на народное собрание, заявил, что он дивится на тех, кто недоволен, которые считают прежде всего, будто свободный отличается от раба но природе, а не по участи, а затем, что они признают кого-либо достойным благ не по обычаю и праву, а по случайности, видя, что удача является делом непостоянным и быстро меняющимся, и никому из совершенно счастливых невозможно с легкостью сказать, сколько времени он будет счастлив. 2. И Туллий призвал их посмотреть, сколько полисов - и варварских, и эллинских - уже пришли к свободе из рабства, а сколько из свободы - к рабству. И он заметил, что это большая глупость с их стороны, если они, отпуская достойных людей из числа рабов на свободу, отказывают в гражданских правах для них; а также посоветовал им, если они считают тех дурными, не делать их свободными, а если хорошими, - не пренебрегать ими, как чужаками. 3. Он заявил, что они поступают нелепо и нерасчетливо, позволяя всем иноземцам войти в состав гражданства, не выясняя их судьбу и не проявляя любопытства, не стал ли кто-либо свободным из рабов, тех же, кто порабощен своими, считают недостойными такого дара. И он утверждал, что те, кто считает, будто они мудрее остальных, не видят самого простого в известном всем, что очевидно и для самых простодушных, т.е. того, что хозяевам не принесет много хлопот не освобождать кого-либо с легкостью, поскольку они даруют освобожденным величайшее из благ, существующих у людей. А рабам будет еще больше присуще стремление быть верными господам, если они осознают, что в случае, если их посчитают достойными свободы, они скоро станут и гражданами счастливого и большого государства, и что и то и другое благо они получат от хозяев. 4. Подытоживая, он произнес увещевания, напоминая тем, кто уже проникся пониманием, и поучая еще не осознавших, что именно для государства, чающего владычества и достойного великих свершений, полезно, а также о том, что более всего насущно многолюдство, чтобы иметь возможность во всех войнах пользоваться в достаточном количестве собственным войском и чтобы не расточать средства на оплату жалования наемным войскам. Именно поэтому, пояснил он, прежние цари предоставляли гражданство всем иноземцам. 5. Если же римляне этот закон примут, - говорил он, - то у них возрастет количество молодежи из вольноотпущенников, и никогда уже в государстве не будет недостатка в своих воинах, но там всегда хватит воинских сил, даже если придется воевать против всего человечества. 6. Помимо всеобщей пользы, самым богатым римлянам, в частности, это принесет много выгоды, разреши они вольноотпущенникам участвовать в общественной жизни; добиваясь, чтобы те их поддерживали и в народных собраниях, и при подаче голосов, и при прочих политических мероприятиях, каждый раз, как они будут в этом нуждаться, и оставляя своим потомкам клиентов, которые вышли из вольноотпущенников. 7. Когда он это 'сказал, патриции согласились на то, чтобы установить такой обычай в государстве, и вплоть до нашего времени он продолжает сохраняться как один из священных и неколебимых устоев.
 XXIV. Теперь, когда я подошел к этой части повествования, мне кажется необходимым сообщить, что у римлян имелись тогда обычаи, касающиеся рабов, чтобы кто не подумал, будто царь, принявшись за это дело, первым сделал порабощенных гражданами, и чтобы никто не обвинял тех, кто принял данный закон, будто они необдуманно расточают блага. 2. В самом деле, римляне приобретали рабов совершенно законным образом. Либо они получали из общественной казны тех, кто "продается под копьем" в составе добычи, либо, когда военачальник разрешал воинам, захватившим вместе с другой добычей пленников, владеть ими, или же они покупали их у других, которые стали владельцами рабов тем же самым манером. 3. И ни Туллий, установивший данный закон, и ни те, кто его принял и сохранил, не считали, что совершают нечто позорное или вредное для общественных интересов, если те, кто в войнах лишился отечества и свободы, станут потом благодарными поработившим их или купившим их у поработителей, когда означенные дары выпадут от хозяев. 4. Ведь очень многие получили свободу даром, вследствие их добронравия и хорошего поведения - и это был лучший способ освобождения от хозяев: некоторые же уплачивали выкуп, определяемый незапятнанным и честным трудом. Но в наше время все обстоит не так, дела пришли в столь великое расстройство, и благо римского государства так поругано и запятнано, что те, кто занимается грабежами, мошенничеством, распутством и всякими другими позорными делами, получают свободу с помощью добытых таким образом средств и сразу становятся римлянами. 5. Иные делаются сообщниками и помощниками господ и получают от них дар свободы за отравления и убийства людей и неправедные поступки в отношении богов или государства, другие за то, что, получая хлеб, который ежемесячно выдается беднякам на общественный счет, или иное какое-нибудь благодеяние со стороны руководителей государства в отношении бедных граждан, приносят его в благодарность за свое освобождение, третьи же - из-за легкомыслия и пустого тщеславия господ. 6. А я знаю, что некоторые позволили всем рабам стать после своей смерти свободными, чтобы их, умерших, называли добрыми и чтобы множество народа с войлоком на голове[44] сопровождало их носилки на погребальной процессии; а среди тех, кто шел в таких процессиях, как я слышал от сведущих людей, встречались и злодеи, недавно вышедшие из тюрем, совершившие то, что достойно тысячи смертей. Действительно, многие, взирая на эти трудно счищаемые с государства пятна, проявляли недовольство и, обвиняя обычай, ссылались на то, что не подобает государству, достойному править и властвовать надо всем миром, создавать для себя подобных сограждан. 7. Кто-то мог бы посетовать и на многие другие обычаи, которые были мудро задуманы древними, но худо используются ныне живущими. Но я не думаю, что следует отменять этот закон из-за того, что какое-то большее зло смогло возникнуть для общества. Однако я говорю, что нужно восстановить то, что можно, и закрыть доступ в государственное устройство для великого срама и трудно смываемой грязи. 8. И, я считал бы, что об этой части граждан прежде всего должны заботиться цензоры, если же не они, то консулы - ведь требуется какая-то значительная магистратура. Они проверяли бы ежегодно тех, кто становится свободным, кто они такие, по какой причине и как были освобождены, подобно тому как проверяют поведение в жизни всадников и членов сената; потом же тех, кого посчитают достойными гражданства, запишут в трибы и позволят пребывать в городе; а запятнанный и нечистый сброд выбросят из города, дав этому действию благопристойное название колонии. Вот это, по-моему, поскольку обстоятельства того требуют, необходимо и справедливо сказать тем, кто порицает обычаи римлян.
 XXV. А Туллий проявил свое народолюбие не только в этих государственных нововведениях, при которых сократилась и власть сената, и господство патрициев, но и в том, что он урезал царскую власть, лишив самого себя ее наполовину. 2. Суть в том, что предшествовавшие цари считали возможным брать на рассмотрение любое судебное дело и вести судопроизводство по преступлениям как частным, так и общественным по собственному усмотрению, а Туллий, отделив общественные дела от частных, самолично начал рассматривать дела о тех, кто приносит вред общине, а для частных дел учредил специальных судей, установив для них ограничения и правила, которые сам записал в виде законов. 3. После того как при нем дела в городе были устроены наилучшим образом, он возымел желание предпринять нечто выдающееся и навечно оставить потомкам память о себе. Поразмыслив о памятниках древних царей и государственных мужей, которые принесли им известность и славу, он не восславил ни ассирийскую жену за возведенную вавилонскую стену[45], ни царей Египта за пирамиды в Мемфисе, ни кого-либо другого, за те или иные свидетельства о богатстве или множестве подданных человека, имеющего власть. Но все это он посчитал незначительным и кратковременным, не достойным усилий и обманом зрения, неправдой жизни, а не помощью в делах, поскольку прославления правителей ассоциируются только с воздвигнутыми ими сооружениями. Но поняв, что похвалы и подражания достойна работа мысли, чьи плоды служат весьма многим и чьей помощью пользуются долгое время, он из всех таких трудов более всего восхитился замыслом эллина Амфиктиона, который, видя, что эллинский род немногочисленен и варвары, что живут по соседству, могут очень легко его погубить, собрал союз, названный по его имени Амфиктионией, и установил всеобщее празднество, помимо тех собственных, что имел каждый полис, и общие для всех законы, которые называют Амфиктионийскими[46], благодаря чему эллины между собой постоянно остаются друзьями и поддерживают друг друга больше делами, чем на словах, а для варваров они суровы и грозны. 4. А ионийцы, переселившиеся из Европы в приморские области Карий, и дорийцы, основавшие города поблизости, последовавши примеру того союза, устроили храмы на общественные средства: ионийцы - храм Артемиды[47] в Эфесе, а дорийцы - храм Аполлона на Триопии[48]. Собираясь туда вместе с женами и детьми, в назначенные сроки они совершали жертвоприношения, устраивали празднества и конные, гимнастические и музыкальные состязания, а также одаривали богов общественными приношениями. 5. После просмотра состязаний и завершения празднеств, и взаимного получения различных знаков дружбы члены союза, буде между тем или иным полисом возникали какие-либо недоразумения, призывали судей уладить спор. Они также держали совет и по поводу войны с варварами, и по поводу общего согласия городов между собой. 6. Под влиянием таких и тому подобных примеров Туллий и сам возымел желание собрать и объединить все города латинского народа, чтобы соседние варвары не смогли лишить их свободы, в случае если у них возникнут внутренние распри или завяжется война между собой.
 XXVI. Рассудив так, Туллий собрал самых влиятельных людей от каждого города, объявив, что созывает их стать ему советчиками в делах великих и общих для всех. Когда же они сошлись, он созвал вместе римский сенат и тех, кто пришел от общин, и произнес речь, призывающую к единству, наставляя, как прекрасно, когда многие города пользуются единым мнением, но позорно зрелище враждующих между собой родственников. Он доказывал, что согласие является основой силы у слабых, а взаимное уничтожение обессиливает и самых мощных. 2. Сказав об этом, Туллий поучал их тому, что латинам нужно править над соседними народами и, поскольку они эллины, им следует установить для варваров правосудие, а римлянам должно стоять надо всеми латинами не только потому, что они превосходят их размерами города и важностью деяний, но и оттого, что божество к ним благосклонно больше, чем к другим, вследствие чего они и достигли такой славы. 3. Затем царь посоветовал им устроить в Риме на общественные средства священное убежище, в котором города, ежегодно собираясь, совершали бы как свои собственные, так и общие жертвоприношения, и справляли бы общие праздники в то время, какое они определят; а если возникнет между ними какое-то недоразумение, разрешать его на основании священного обычая, поручив остальным городам выносить решения по жалобам. 4. Разъяснив это и сколько других благ они получат, если назначат совет, он убедил всех, кто находился в собрании полисов. Позднее на средства, внесенные всеми городами, он возвел храм Дианы[49] на самом большом из всех холмов в Риме - на Авентине. Царь также составил для полисов законы об их взаимных отношениях и установил, каким образом будет выполняться все прочее относительно празднества и общего собрания. 5. А чтобы ход времен не уничтожил бы их, он поставил медную стелу и высек на ней как постановления участников собрания, так и названия городов, входящих в союз. Эта стела вплоть до моего времени все еще находилась в святилище Дианы, сохраняя очертания букв, которыми пользовалась Эллада в древности. Одно это могло бы считаться безусловным доказательством того, что те, кто заселил Рим, не были варварами; ведь будучи таковыми, они не могли бы использовать эллинских букв. 6. Таковы были государственные деяния этого царя, памятные величественностью и блистательностью, вместе с другими, менее значительными и известными, а теперь я хочу рассказать о военных, которые были начаты против одного из тирренских народов.
 XXVII. После смерти Тарквиния, города, вручившие ему власть, не пожелали более сохранять договоры с Туллием, не считая за честь подчиняться человеку низкого рода и рассуждая, что враждебность патрициев к правителю принесет им немалые выгоды. 2. Первыми отпали от Рима те, кого называют вейянами. Пришедшим от Туллия послам они ответствовали, что у них нет никакого договора с ним ни по поводу передачи ему верховенства, ни по поводу дружбы и союзничества. Этого было достаточно, чтобы цэрийцы и тарквинийцы последовали за ними, и, наконец, подняла оружие вся Тиррения. 3. Война сия продолжалась без передышки в течение двадцати лет, и все это время обе стороны совершали частые вторжения на территорию противника с крупными войсками и вступали в ближние сражения одно за другими. Однако Туллий, имея успех во всех битвах, сколько бы их ни происходило как с каждым городом отдельно, так и со всем народом в целом, и удостоенный трех славнейших триумфов, наконец, на тех, кто не считал достойным добровольно подчиниться тому, чтобы ими правили, вынуждает надеть узду. 4. Таким образом, на двадцатый год двенадцать городов, потеряв в войне множество людей и совершенно истощив свои средства, собрались вновь, и решили передать верховенство римлянам на тех условиях, какие принимали ранее. И при этом от каждого города были выбраны люди, которые с оливковыми ветвями в руках явились передать их Туллию и просили, чтобы тот не задумал против них чего-либо совсем уж ужасного. 5. А Туллий ответствовал, что они из-за недомыслия и нечестивости по отношению к богам, коих сделали поручителями договора, нарушили соглашения и достойны серьезной кары, но ввиду снисходительности и умеренности римлян, а также поскольку они признали, что поступили несправедливо, и с венками и молитвами просили прощения за свой гнев, то теперь ни в коей мере не испытают несчастий. 6. Сказав это, Туллий прекращает войну против них, а всем прочим городам, оставшимся верными договорам, заключенным с ними царем Тарквинием, предоставляет просто и без всякого гнева управлять своими внутренними делами и пользоваться своим имуществом; а три города из их числа, которые сами восстали первыми и других подстрекали начать войну против римлян - цэрийцев, тарквинийцев и вейян - наказал, отняв у них землю, которую и распределил между римлянами, что недавно получили гражданство. 7. Совершив такие деяния и в мирное время, и на войне и воздвигнув два храма Фортуны[50], чьей благосклонностью он, считалось, пользовался на протяжении всей жизни: один - на форуме, который назывался Бычьим, другой - на берегах Тибра (той самой Фортуне, которую он прозвал "Мужской", как и теперь она зовется римлянами), - достигнув преклонного возраста и уже находясь на пороге смерти, каковую несет сама человеческая природа, царь погибает в результате заговора, подготовленного его зятем Тарквинием и собственной дочерью. Я раскрою, какого рода был этот заговор, но сначала вернемся несколько назад.
 XXVIII. У Туллия было две дочери, родившиеся от жены Тарквиний, которую выдал за него замуж царь Тарквиний. Этих девушек, когда они вошли в брачный возраст, Туллий выдал замуж за племянников их матери, то есть за внуков Тарквиния, соединив старшую со старшим, а младшую - с младшим, в надежде, что таким образом девушки лучше всего подойдут мужьям. 2. Но случилось так, что каждый из Зятьев оказался, по несчастью, связан с женой непохожего на него нрава: Луцию, старшему, который был дерзким, своевольным и деспотичным по природе, досталась жена добрая и благоразумная, любящая отца, а у Аррунта, младшего, который был и кротким, и умным, супруга оказалась нечестивая, отца ненавидящая и готовая на все. 3. В результате каждому мужу выпало, с одной стороны, следовать собственной природе, но с другой - испытать на себе обратное влияние супруги. Так, испорченного супруга, жаждавшего лишить тестя царства и все для этого измышляющего, жена отговаривала мольбами и плачем, а доброго, который считал, что по отношению к тестю нельзя совершать злодеяния, но надо ждать, пока не прервет его жизнь природа, который и брату не позволял творить несправедливое, нечестивая жена уговорами, бранью и обвинениями в трусости увлекала к совсем иному. 4. Так как ни мольбы благоразумной супруги, настойчиво упрашивавшей неправедного мужа, ни понукания скверной особы, призывавшей к нечестивым делам от рождения неиспорченного, ничего не достигли, и тот и другой жили сообразно с собственным характером и тяготились супругами, которые желали противного их природе. Поэтому одной сестре оставалось плакать и терпеть свою ниспосланную божеством судьбу, а дерзкой - негодовать и попытаться освободиться от своего мужа. 5. В конце концов скверная по природе, в безрассудстве посчитав, что сестрин муж лучше всего подходит к ее собственному характеру, посылает за ним для разговора о неотложном и важном деле.
 XXIX. Когда тот пришел, она, отослав прочь домашних, чтобы побеседовать с ним наедине, молвила: "Могу ли я, Тарквиний, откровенно и без опаски поведать обо всем, что я думаю по поводу выгодного нам обоим дела, и сохранишь ли ты в тайне те речи, которые услышишь? Или мне лучше промолчать и не раскрывать тебе требующие секретности советы?" 2. Когда же Тарквиний позволил ей говорить напрямик и поручился клятвами, которые та пожелала получить, что он сохранит в тайне ее речи, уже ничего не стыдясь, она заявляет ему: "Доколе, Тарквиний, лишенный царской власти, ты думаешь медлить? Или ты рожден от низких и безвестных предков и из-за этого не считаешь возможным замыслить великое для себя? Но все знают, что вашим прародителям, которые были эллинами и произошли от Геракла, досталось единодержавно властвовать над счастливым Коринфом на протяжении многих, как я имею сведения, поколений; а деду твоему Тарквинию, который переехал к нам от тирренов, вследствие его доблести выпало царствовать над нашим городом; ты же, как старший внук, должен быть наследником не только состояния его, но и царской власти. 3. Или тело твое по болезни и немощи вдруг стало не способно на подобающие царю деяния? Но у тебя есть и сила, свойственная от природы одаренным людям, и наружность, достойная царского рода. Или ни то ни другое, но слабосильная молодость, совершенно неспособная рассуждать о том, что надлежит, терзает тебя и из-за нее ты воздерживаешься от занятий делами государства - ты, кому лишь немногих лет не достает до пятидесяти? А люди от природы склонны мыслить лучше всего, достигнув именно этого возраста. 4. Ну, разве что благородство того, кто ведает государством, и преданность к нему самых влиятельных граждан, из-за которой к нему трудно подступиться, вынуждают тебя медлить? Но и в том, и в другом оказалось, что ему не повезло и он сам не заблуждается на свой счет. Более того, отвага и склонность к опасностям присущи твоему нраву, а эти качества очень нужны тому, кто хочет быть царем. Есть у тебя и богатство солидное, и друзья многочисленные, и много других важных для ведения дел качеств. 5. Так что же ты еще медлишь и дожидаешься, будто само собой наступит время, которое придет и принесет тебе без затраты малейших усилий царскую власть после кончины Туллия? Словно удача ждет, пока люди медлят, или природа наша приносит каждому смерть сообразно его возрасту, напротив, исход всех человеческих деяний туманен и неведом. 6. Так вот, я признаюсь откровенно, даже если ты окрестишь меня дерзкой, в том, что представляется мне причиной того, что ты не стремишься ни к чести, ни к славе. Жена у тебя совершенно не подходит твоему характеру, она, очаровывая тебя и улещал, изнежила тебя, и ты незаметно под ее влиянием превратился из мужчины в ничто. Также и у меня муж робкий и не обладающий ничем, что пристало мужчине, и меня он унижает, хотя я достойна великого и красива телом, но увяла по его вине. 7. Но если бы была возможность взять тебе в жены меня, а мне выйти за тебя замуж, то мы прожили бы наш век не как частные люди. И что же мы не исправляем ошибку судьбы, поменяв наши браки, - ты лишив жизни свою жену, а я сделав то же самое со своим мужем? А когда они будут убиты, мы соединимся тут же и уже в безопасности обсудим остальное, избавившись от того, что нас тяготило. Ведь если некто и не решается поступать беззаконно во всем остальном, никого, кто ради царской власти отважился на все крайние меры, порицать нельзя".
 XXX. Так рекла Туллия, а Тарквиний охотно делает выбор в пользу ее предложения и, обменявшись ручательствами верности и совершив перед нечестивым браком предварительные жертвоприношения, сразу же удаляется. А после недолгого времени, погибают одним и тем же способом старшая из дочерей Туллия и младший из Тарквиниев. 2. Здесь я снова вынужден вспомнить о Фабии и высказать ему упрек за небрежность в отношении хронологии. Ведь, заведя речь о кончине Аррунта, он ошибается не только в том, как я сказал ранее, что написал, будто Аррунт был сыном Тарквиния, но и в другом, заявив, что после смерти он был похоронен своей матерью Танаквиль, а она в это время уже не могла быть живой. 3. Ведь Танаквили, как указано было вначале, когда почил царь Тарквиний, было семьдесят пять лет; а к этим семидесяти пяти надо добавить еще сорок других лет; поскольку из погодных записей мы узнали, что Аррунт умер в сороковой год правления Туллия. Выходит, что Танаквили должно было исполниться сто пятнадцать лет. Таким образом, в рассказе Фабия выявляется мало усилий в отыскании истины. 4. Так вот, после всего этого, уже не медля, Тарквиний берет Туллию себе в жены, взяв ее от нее самой, поскольку ни отец ее не утвердил их брак, ни мать не одобрила. 5. Как только эти нечестивые кровожадные характеры слились воедино, они начали выискивать пути, чтобы скинуть Туллия с царского трона, если он по доброй воле не захочет передать власть. Собирая товарищества сторонников из числа тех патрициев, кто враждебно относился к царю за его народолюбивые нововведения, и вербуя беднейших из плебеев, которые были далеки от дум о какой-то там законности, путем подкупа их деньгами, Тарквиний творил все это не под покровом тайны. 6. Взирая на это, Туллий не только терзался за себя, опасаясь, что с ним вдруг что-то стрясется, потому что его застигнут врасплох, но не меньше досадовал на то, что ему придется начать войну против дочери и зятя и наложить на них кару, словно на врагов, и он часто призывал Тарквиния вместе с его друзьями на беседы и то увещевал, то упрекал, то убеждал зятя не совершать против него никакого зла. А так как тот не обращал на это внимания, но заявил, что выскажет ему то, что считает справедливым, на заседании сената, царь, созвав сенат, заявил: 7. "О мужи сенаторы, для меня стало очевидным, что Тарквиний собирает против меня тайные союзы и стремится лишить меня власти. Я хочу в присутствии всех вас узнать у него, какое зло или какую несправедливость лично он претерпел или, по его мнению, испытало государство но моей вине, раз уж он готовит все это против меня. Отвечай же, Тарквиний, ничего не утаивая, в чем можешь меня упрекнуть, ведь ты требовал, чтобы сенаторы все выслушали".
 XXXI. Тарквиний отвечает ему: "Моя речь, Туллий, будет короткой и справедливой. Поэтому я решил произнести ее перед этими людьми. Тарквиний был моим дедом и получил власть над римлянами, предприняв во имя"ее много великих ратных подвигов. Он умер, а я являюсь его наследником по общим для всех, как эллинов, так и варваров, законам. И мне надлежит владеть как наследнику не только деньгами, но и царской властью его, подобно всем остальным, кто получает дедовское наследство. 2. Ты же деньги, оставленные им, мне передал, а царскую власть у меня отнимаешь и удерживаешь ее уже столь долгое время, получив ее не по праву: ведь тебя не назначили междуцари, и сенат не провел голосование но поводу тебя, и не в положенных по закону народных собраниях получил ты эту власть, как дед мой и все, кто был царем до него; но подкупив и развратив всеми способами бездомное, бедное, лишенное всех прав гражданства в наказание за преступления и долги отродье, которому не было заботы ни о каком общественном благе, конечно, не говоря, что ты добываешь господство для себя, но оправдываясь, будто станешь хранить его для передачи нам, потому что мы были тогда сиротами и детьми, и что ты приступил к делам, обещая во всеуслышание, что когда мы вырастем, ты передашь власть мне, поскольку я - старший. 3. Ты был обязан - ежели ты действительно хотел творить добро, - передавая мне дом деда, вместе с имуществом передать и царскую власть, пользуясь примером хороших и добрых опекунов, которые, приняв царских детей, оставшихся без родителей, когда те становились мужчинами, правомерно и законно отдавали им власть, принадлежавшую их отцам и предкам. 4. Пусть тебе казалось, что я не могу еще здраво рассуждать о своих обязанностях и по молодости лет не способен еще управлять столь великим государством, но когда я достиг расцвета телесных и умственных сил, по исполнении тридцати лет, одновременно с заключением моего брака с твоей дочерью ты должен был мне вверить и дела государства. И это именно тот возраст, когда ты начал и семью мою опекать, и о царской власти заботиться.
 XXXII. Ведь тебе, сделай ты это, было уготовано то, что сначала о тебе говорили бы, что ты благочестивый и справедливый, а, кроме того, ты царствовал бы вместе со мной и получал бы все причитающиеся тебе почести и слышал бы все, сколько их есть, почетнейшие прозвания, которые даются людьми за добрые дела - что ты и благодетель, и отец, и спаситель, а не то, что отнял у меня принадлежащее мне вот уже сорок четвертый год, - у меня, и телом не увечного, и рассудком не слабого. А потом ты осмеливаешься спрашивать меня, по какой причине я считаю тебя врагом и за что я обвиняю тебя. 2. И вот ответь мне, Туллий, за какую вину ты не считаешь меня достойным наследовать дедовские почести, на какой благовидный предлог ссылаясь? Или ты считаешь, что я по рождению не принадлежу к этому роду, но подкидыш какой-то и незаконнорожденный? Но что же ты тогда был опекуном чужака в роде и хозяйство ему передал, когда он стал мужчиной? Или же полагаешь, что я осиротелое дитя и не в состоянии вести общественные дела, я, едва ли не достигший возраста пятидесяти лет? Да отбрось же насмешки бесстыдных вопросов и перестань вести себя бесчестно. 3. И, если ты в состоянии возразить нечто справедливое на мои слова, я готов обратиться к этим вот судьям - ведь ты не мог бы сказать, что есть в городе другие мужи лучше этих; но, если ты ускользнешь отсюда и побежишь спасаться к толпе, которую ты всячески привлекал на свою сторону, как ты привык поступать, я тебе этого не позволю. Ведь я подготовился не только к тому, чтобы высказать праведное, но и к тому, чтобы применить силу, если ты не захочешь подчиняться".
 XXXIII. Когда он закончил, Туллий, взяв слово, сказал: "Следует, судя по всему, сенаторы, всякому человеку' ожидать всевозможных неожиданностей и не считать ничего невероятным, в то время как этот вот Тарквиний горит желанием лишить меня власти; тот самый Тарквиний, коего я взял к себе дитятей, когда против него злоумышляли враги, спас его и воспитал; а когда он стал мужчиной, я посчитал возможным принять его как зятя, и хотел, если бы со мной что-нибудь случилось, оставить наследником всего своего имущества. Но так как все пошло против моих ожиданий и меня самого упрекают, будто я поступаю несправедливо, то пусть я потом судьбу свою буду оплакивать, но правду ему сейчас скажу. 2. Я принял попечительство над вами, Тарквиний, когда вы остались детьми, не по доброй воле, но вынужденный к этому обстоятельствами: когда те, кто имел притязания на царскую власть, открыто убили деда вашего, они говорили, что тайно злоумышляют против вас и против остальных ваших родственников; и все близкие ваши соглашались, что те, добившись власти, не оставят семени Тарквиниевого рода. А попечителя и защитника у вас никакого не было, разве что жена Тарквиния, мать вашего отца, сама по старости своей нуждавшаяся в других попечителях; так что вы остались, имея единственным защитником в вашей беспомощности меня, которого теперь ты называешь чужим и не имеющим к тебе никакого отношения. 3. Вот при каких обстоятельствах я покарал тех, кто убил вашего деда, а вас довел до возмужания, и поскольку не было у меня потомков мужского пола, я решил сделать вас хозяевами всего своего имущества. Ты ведешь речь об опеке, о Тарквиний, так не пытайся сказать, что я в чем-то лгу.
 XXXIV. А что касается царской власти - поскольку именно в этом ты меня обвиняешь, - выслушай, каким образом я обрел ее и по каким причинам не передаю ее ни тебе, ни кому-либо другому. Когда я взвалил на себя заботу о гражданстве, узнал, что против меня возникают всякие заговоры, тогда я решил передать вершение дела народу; созвав всех на собрание, вручил им власть в обмен на безопасный покой себе вместо этого ненавистного и тягостного, имеющего гораздо больше неприятного, чем заманчивого предводительства. 2. Римляне не приняли этого вопреки моему желанию и не посчитали возможным назначить кого-то другого главой общины, но удержали меня на этой должности и царскую власть - свою, не вашу, Тарквиний, собственность, - проведя голосование, передали мне[51]. 3. Именно так же и деда вашего они ввели в дела, а он был чужеземец и не приходился родственником царю, который был до него, хотя царь Анк Марций после себя оставил сыновей, которые находились в самом расцвете сил, а не внуков и не младенцев, как оставил вас с братом Тарквиний. И если бы был общий для всех закон, по которому те, кто наследует владения и состояние почивших царей, вместе с тем обретал бы и их царство, то не Тарквиний, ваш дед, получил бы предводительство по смерти Анка, а старший из его сыновей. 4. Но народ римлян призвал к обязанностям не наследника своего отца, но того, кто достоин править. Ибо народ полагал, что деньги принадлежат тем, кто их приобрел, а царская власть - тем, кто ее дал; и надлежит, чтобы состояние в случае смерти владельца получали наследники внутри рода или по завещанию, а власть по кончине принявших ее переходила к тем, кто ее дал. Если, конечно, ты не сможешь высказать никакого законного основания, что ваш дед получил царскую власть на определенных условиях, чтобы и самому обладать ею как владычеством, которое должно передавать дальше от него, и оставить его вам как потомкам, и народу быть не властным в том, чтобы, отняв ее у вас, передать мне. 5. Ведь, если ты способен что-то подобное сказать, что же не объявишь нам об этих договоренностях? Но ты не можешь их предъявить. Если же я, как ты говоришь, не самым лучшим образом получил царскую власть: и междуцарь-то меня не назначал, и сенат-то не вручал мне отправление дел, и ничего прочего не было, что требовалось по закону, то именно я, без сомнения, этих людей оскорбляю, а не ты, и они вправе меня лишить власти, а не ты. Но ни их, ни кого другого я не оскорбляю. 6. А свидетель того, что власть и тогда была отдана, и теперь принадлежит мне по праву - время (а это уже сорок лет), за которое никто из римлян не счел, что я когда-либо поступил беззаконно, и ни народ, ни сенат не покушался отнять у меня власть.
 XXXV. Но чтобы все это рассмотреть и перейти к твоим словам, будто я отнял у тебя дедово достояние, отданное мне им на хранение, и удерживал его вопреки всякой человеческой справедливости, нужно было бы тебе, представ перед теми, кто вручил мне принадлежащую тебе царскую власть, негодовать и обвинять как меня, за то что я владею тем, что не является моим, так и тех, кто меня этим наделил, ибо они даровали то, что принадлежит другим: ведь ты очень легко убедил бы их, если бы смог сказать что-нибудь правдивое. 2. А если ты не веришь моим словам и все еще считаешь, что не по праву полис находится под моей властью, и что ты сам больше подходишь для того, чтобы принять заботу об общине, тебе надлежало сделать вот что: исследовав мои ошибки и перечислив свои собственные деяния, призвать меня на суд. Но ничего подобного ты не сделал, вместо этого, спустя столь долгое время, словно протрезвев от длительного опьянения, ты заявляешься сейчас обвинять меня, да и теперь-то приходишь не туда, куда нужно. 3. Ведь тебе следует говорить об этом не здесь - и не сердитесь на мое мнение, сенаторы. Я не отнимаю у вас право решения, но, желая сделать очевидными клеветнические измышления этого вот человека, говорю такое. Итак, нужно было бы тебе, велев мне созвать народ на собрание, обвинять меня там. Однако, поскольку этого избежал ты, это сделаю я относительно тебя, и, созвав народ, назначу их судьями для рассмотрения твоего обвинения меня, и опять-таки предоставлю право ему решать, кто из нас больше подходит для того, чтобы держать власть; и что все они решат, так я и поступлю. 4. На этом достаточно для тебя: ибо для неразумных противников много ли вещать справедливого или мало - все равно. Ведь обычные слова не способны убедить их стать добрыми.
 XXXVI. Но я удивился бы, отцы-сенаторы, если бы среди вас нашлись такие, кто возжелал бы отрешить меня от власти и кто объединился бы с этим вот против меня. И мне приятнее было бы узнать от них, из-за какой обиды они враждебны ко мне и за какое из моих прегрешений сердятся на меня: то ли потому, что знают о многих погибших без суда при моем правлении, то ли о лишившихся отечества или о потерявших имущество, или о несправедливо испытавших еще какое-нибудь несчастье. Или они не могут сказать, что все эти грехи, свойственные тиранам, явлены мною, но стали очевидцами каких-то дерзостей с моей стороны по отношению к замужним женщинам или посрамления невинных дочерей, или другого какого насилия в отношении свободных людей? Конечно, если я виноват в чем-то таком, было бы заслуженно лишить меня вместе с властью и жизни. 2. Так что же, я слишком высокомерен и несносен из-за суровости, и своеволие, проявляющееся во время моего правления, никто не в состоянии переносить? Кто же из царей, бывших до меня, оставался столь умеренным и человеколюбивым по отношению ко всем согражданам, чтобы, как милостивый отец, обходиться с ними точно со своими сыновьями? Я даже власть, что вы мне дали по обычаю отцов, не всю полностью пожелал иметь, но, установив законы о главнейших делах, какие вы все утвердили, в соответствии с ними передал право давать и поручать правосудие, и сам первый, испытав на себе то, что я определил для других людей, повинуюсь им как частное лицо. И я не был судьей, разбиравшим все преступления, но отдал вам расследование частных дел, чего никто из царей раньше не делал. 3. И похоже, что не было никакой несправедливости, из-за которой кто-нибудь был бы недоволен мной, но скорее тревожили вас мои благодеяния по отношению к толпе плебеев, из-за чего я часто оправдывался перед вами. Но теперь нет никакой надобности в этих речах: если же вам кажется, что этот вот Тарквиний, приняв на себя управление, будет лучше заботиться о государстве, я не откажу согражданам в превосходном руководителе. Возвратив же власть народу, ранее вручившему ее мне, и став частным лицом, я постараюсь показать вам, что могу не только хорошо править, но и благоразумно подчиняться".
 XXXVII. Сказав об этом и весьма устыдив тех, кто строил козни против него, Сервий распустил заседание и после этого, призвав глашатаев, наказал им обойти все закоулки и созвать народ на собрание. 2. После того как толпа со всего города сбежалась на Форум, он, выйдя к трибуне, произнес длинную и вызвавшую сочувствие речь, где перечислил свои военные деяния, которые он совершил еще при жизни Тарквиния и после его смерти, и рассказал о каждой в отдельности мере по управлению государством, посредством чего, по его мнению, государство получило много огромных выгод. 3. Так как все, о чем он говорил, встречало одобрение, и все старались понять, из-за чего он обо всем напоминает, Сервий в конце концов заявил, что Тарквиний его обвиняет, будто бы он не по праву обладает царской властью, принадлежащей самому Тарквинию, которому дед, умирая, оставил-де вместе с деньгами и главенство, а народ не имеет полномочий отдавать чужое другому. 4. Поскольку при этом со всех сторон раздались крики и вспыхнуло со всех сторон негодование, Сервий, повелев им замолчать, попросил не испытывать неудовольствия по поводу его слов и не возмущаться, но, если Тарквиний может сказать нечто правомерное, - вызвать его, и если после того, как он им все изложит, они посчитают, что с Тарквинием поступают несправедливо, и он более подходит, чтобы править, пусть передадут ему главенство над полисом. А сам он, - добавил царь, - отказывается от власти и передает ее тем, кто владеет ею, и от которых он ее и получил. 5. После того как Сервий все это высказал и хотел спуститься с трибуны, поднялся всеобщий шум и послышались слезные заклинания, чтобы он никому не уступал власти; некоторые из них призывали забросать камнями Тарквиния. Но тот, опасаясь близкой расправы и видя, что толпа уже готова броситься на него, обратился в бегство вместе с сотоварищами, а Туллия вся толпа сопровождала с радостью, с шумом и с большим благоговением, пока не довела до дому.
 XXXVIII. Так как и в этой попытке Тарквиний не достиг успеха, встревоженный из-за того, что никакой помощи от сената, в которую очень верил, не поступило, он какое-то время сидел дома, беседуя только со своими друзьями. Потом, когда жена убедила его ни в чем не проявлять малодушия и не колебаться, но отбросив слова, приступать к делу, прежде всего с помощью этих друзей-товарищей достигнуть примирения с Туллием, чтобы тот, поверив, будто он стал его другом, меньше остерегался бы его, Тарквиний решил, что она предложила наилучший план, и начал оправдываться, что якобы раскаивается в содеянном, и через своих друзей упорно убеждал Туллия простить его. 2. Легко убедив в своих добрых намерениях Сервия Туллия, который и по природе был миролюбивым, и не считал правильным вести непримиримую войну против дочери и зятя, Тарквиний улучил подходящий момент, когда народ рассеялся по полям для сбора урожая, вышел вместе с друзьями-заговорщиками, которые имели под плащами мечи, и, дав некоторым слугам топоры, сам, обрядившись в царские одеяния, присовокупил себе прочие знаки власти. Придя на Форум и встав перед зданием сената, он приказал вестнику звать сенаторов на заседание. И действительно, у него были предварительно подготовленные соучастники в деле, и многие из числа патрициев поторопились на Форум. 3. Они собрались на заседание, а кто-то тем временем явился к Туллию, который находился дома, и сообщил, что Тарквиний выступил в царском одеянии и призывает сенаторов на собрание. Тот же, удивившись дерзости Тарквиния, вышел из дома в окружении немногих людей более поспешно, нежели разумно. Войдя же в собрание и узрев Тарквиния, восседавшего в царском кресле и имевшего прочие царские знаки отличия. 4. Сервий воскликнул: "Кто, о нечестивейший из людей, дал тебе право надеть это одеяние?" На что Тарквиний отвечал: "Твои дерзость и бесстыдство Туллий, ибо ты не будучи свободным, но являясь рабом и сыном рабыни, которую мой дед приобрел из добычи, дерзнул провозгласить себя царем римлян". Когда же Туллий услышал это, разгневанный ответом, он устремился к нему, чтобы заставить его сойти с кресла. 5. А Тарквиний, довольный увиденным, вскочил с кресла, схватил старика, который закричал и стал призывать на помощь слуг, и понес его. Когда он вышел из Курии[52], то поднял ввысь Туллия, сам будучи мужчиной в расцвете сил, и бросил его вниз к основанию здания, фасад которого выходил к месту народных собраний. 6. С трудом встав после падения, старый человек увидел, что все заполнено приятелями Тарквиния, а его друзья отсутствуют, и побрел в слезах, причем лишь немногие поддерживали и провожали его. По пути он потерял много крови, ведь удар при падении был сильным, и крайне плохо себя чувствовал.
 XXXIX. О последующем даже страшно слышать, настолько удивительное и невероятное было совершено, как сообщают о делах его нечестивой дочери. Ведь она, проведав, что отец отправился в Курию, и стремясь узнать об исходе событий, села в повозку и прибыла на Форум. Выяснив, что случилось, и увидев Тарквиния, который встал перед зданием сената у его цоколя, она первая громким голосом приветствовала его как царя и вознесла моление богам, чтобы получение им власти содействовало бы пользе римского государства. 2. После того как прочие, помогавшие ему в достижении владычества, приветствовали его как царя, она отвела его в сторону и сказала: "Первое тебе удаюсь, Тарквиний, но нельзя надежно обладать царской властью, если Туллий уцелеет. Ведь он вновь призовет против тебя народ, если хоть сколько-нибудь времени в этот день останется в живых: ты же знаешь, что все плебеи преданы ему; но пока он не добрался до дома, отправь тех, кто устранит его". 3. Сказав это и снова сев в повозку, она удалилась; а Тарквиний, посчитав, что нечестивейшая супруга советует правильно, посылает кое-кого из слуг с мечами вслед за Сервием Туллием. Они поспешно опережают царя в пути и, настигнув Туллия уже недалеко от дома[53], закалывают его. Когда только что умерщвленное и еще трепетавшее тело царя было брошено, появилась дочь. 4. Так как улочка, по которой должна была проехать ее повозка, была очень узкой, мулы, увидев труп, испугались, а идущий впереди них погонщик остановился и со страданием во взоре посмотрел на госпожу. Но когда та спросила, почему он не ведет упряжку дальше, тот ответил: "Не видишь, о Туллия, что отец твой лежит мертвым и что нет другого проезда, кроме как через труп?" 5. Она же, рассердившись и схватив подставку из-под ног, кидает ее в погонщика и вскрикивает: "А ты, наглец, не переступишь через мертвого?" И тот, застонав больше из-за ужасного несчастья, чем от удара, через силу ведет мулов по трупу. Этот переулок, прежде называвшийся "Orbius", из-за этого ужасного и гнусного происшествия был назван римлянами на языке отцов "Преступным"[54].
 XL. Такую вот смерть принял Туллий, обладавший царской властью в течение сорока четырех лет. Римляне говорят, что этот муж первым изменил обычаи и установления предков, получив власть не от сената и народа, как все до него, но от одного только народа, привязав к себе бедняков и подкупами, и всяческим иным угождением - и это правда. 2. Ведь в прежние времена, всякий раз когда умирал царь, народ отдавал власть собранию сената, чтобы оно выбрало, какое государственное устройство установить. Сенат же назначал междуцарей. А те называли царем наилучшего мужа или из местных, или из чужеземцев. Если же и сенат одобрял такой выбор, и народ подтверждал голосованием, и с помощью птицегаданий это определялось, тот принимал на себя власть. Но если чего-то из этих условий не хватало, междуцари называли второго, а если и он не во всем удовлетворял человеческим и божеским требованиям, то и третьего. 3. Но Туллий поначалу принял образ царского опекуна, как мною уже было сказано раньше, потом различными услугами расположил к себе народ, и им одним был избран царем. Оказавшись мужем благожелательным и справедливым, он последующими деяниями положил конец клевете о том, что он не все делал по законам, и заставил многих думать, что если бы не был так скоро убит, поменял бы форму государственного устройства на народоправстве. 4. И говорят, что большей частью по этой причине кое-кто из патрициев злоумышлял против него, и что, не имея возможности другим способом прекратить его правление, они и взяли в дело Тарквиния, и совместно обустроили власть для него, желая ослабить плебеев, достигших благодаря государственным мероприятиям Туллия немалого могущества, чтобы обратно вернуть собственное почетное положение, которое они прежде занимали. 5. Поскольку из-за смерти Туллия по всему городу начались большое смятение и рыдания, Тарквиний был, в страхе, что если мертвое тело понесут через Форум, как это в обычае у римлян, в царском облачении и со всем прочим, что полагается по закону на царских похоронах, гнев плебеев может обратиться против него самого еще до того, как он прочно укрепит власть. Поэтому он не позволил, чтобы Сервий Туллий получил то, что установлено законом. Но жена Туллия, что была дочерью Тарквиния, предыдущего царя, вместе с немногими из числа его друзей, ночью вынесла тело из города, будто останки какого-то простого человека, и, горько оплакивая злую судьбу, как свою, так и его, и расточая тысячи проклятий и зятю, и дочери, зарыла тело в землю. 6. После возвращения домой от могилы она прожила лишь один день после похорон и умерла следующей ночью. Каким именно был характер ее смерти, большинству не известно; одни говорили, что она умерла от горя, собственными руками лишив себя жизни; другие же - что она была убита зятем и дочерью за ее сострадание и любовь к мужу. По таким причинам телу Туллия не довелось получить ни царского погребения, ни заметного памятника. Но деяниям его выпало на долю заслужить вечную память на все времена. 7. И это проявилось в некоем другом божественном деянии, что муж сей был любим богами, из-за чего и появился миф о его происхождении и невероятные предположения, как мною было сказано раньше, которые многими считались правдой. Ведь в храме богини Фортуны, который он сам построил, находилась его деревянная позолоченная статуя, а когда случился пожар и все погибло, она одна осталась никак не попорченная огнем. И уже сегодня храм, хотя и все в нем, что было сделано после пожара сообразно старинному порядку, показывает, что он принадлежит искусству новых мастеров, а статуя, как и прежде, убеждает в том, что она является древним произведением. Оно и сейчас продолжает пользоваться поклонением у римлян. Вот что я услышал о Туллии.
 XL. После Сервия Туллия правление над римлянами принимает Луций Тарквиний, не по закону, но с помощью оружия получив его в четвертый год шестьдесят первой Олимпиады[55], в которой в беге на стадий победил керкириец Агатарх, а исполнял обязанности архонта в Афинах Терикл. 2. Презрев не только толпу плебеев, но и патрициев, которыми он был приведен к правлению, разрушая и уничтожая обычаи и законы и весь местный порядок, которым предыдущие цари упорядочили государство, он изменил власть на такую, какая признается всеми тиранией. 3. И перво-наперво Тарквиний создал для себя самого охрану из самых дерзких мужей, вооруженных мечами и копьями, как из местных людей, так и из чужеземцев, которые по ночам располагались вокруг царского дворца, и днем, когда он выходил, сопровождали его туда, куда он направлялся, и надежно обеспечивали ему безопасность от злоумышленников. Потом он начал появляться на людях в установленные сроки и не часто, но редко и неожиданно для всех и вел государственные дела зачастую дома, причем в присутствии самых близких ему людей, и очень редко на Форуме. 4. Он никому из тех, кто хотел, не позволял к себе приближаться, если только сам не позовет; с теми же, кто подходил, был не дружелюбным и спокойным, но, словно тиран, тяжелого и сурового нрава, так что впечатление он производил больше свирепое, нежели светлое. И судебные расследования по спорным вопросам, касающимся контрактов, он вел, опираясь не на право и законы, а на свое собственное мнение. Из-за этого римляне дали ему прозвище Суперб, и его предпочтительнее объяснить на нашем языке как "Надменный". Деда же его стали звать Приск, как мы бы сказали, "Старший": ведь он был тезкой молодого по обоим именам.
 XLII. Когда же он решил, что твердо держит власть, подготовив бесчестных сподвижников, с их помощью стал приводить к смертным приговорам многих из числа знатных: первыми же тех, которые враждебно вели себя по отношению к нему и не желали, чтобы Туллия лишили власти; потом же и всех прочих, кого он подозревал, что они считали такую перемену тяжкой, и у кого было большое богатство. 2. Привлекая их к суду, каждого на основании ложных причин, в особенности выставляя предлогом, будто они злоумышляют против царя, обвинители представляли их царю, как судье. Царь же осуждал одних на смерть, других на изгнание, отнимая деньги и у тех, кого убивали, и у тех, кого изгоняли, причем какую-то малую долю жертвовал обвинителям, а большей частью завладевал сам. 3. Итак, многие из влиятельных людей, прежде чем получить "причитающиеся" им наказания, поняв, из-за чего против них строят козни, оставляли тирану город добровольно, и их становилось все больше и больше. Но были некоторые, кто был умерщвлен им тайно, будучи схваченным в доме или в сельской местности, мужи, достойные доброго слова, тела которых так и не были обнаружены. 4. Потом же он уничтожил большую часть сената, предав сенаторов смерти или осудив на вечное изгнание, и создал новый сенат, приведя на почетные места, ранее занятые теми, кто исчез, собственных сподвижников. И даже этим мужам Тарквиний не разрешал ни делать, ни говорить ничего, что он сам не прикажет. 5. Так что много сенаторов, заседавших в сенате, избавившись от тех, кого избрали при Туллии, и до тех пор отличавшиеся от плебеев, которые полагали, что перемена государственного устройства будет им во благо, было наказано (ведь Тарквиний давал им такого рода обещания, обманывая и хитря). Тогда они, поняв, что не участвуют ни в одном из государственных дел, и сами вместе с плебеями лишены свободы слова, начали роптать, подозревая, что будущее - ужаснее настоящего, но были вынуждены терпеть злую силу, что была рядом, не имея возможности препятствовать тому, что происходит.
 XLIII. А плебеи, видя это, думали, что те страдают справедливо, и наивно радовались тому, что тирания будет тяжкой только для них, а для самих плебеев она будет безопасной. Но и на них немного времени спустя обрушились еще большие напасти. Ведь Тарквиний отменил все законы, написанные Туллием, по которым плебеи получали равные права с патрициями и не испытывали никакого вреда от них из-за долгов, даже таблицы, на которых они были записаны, не оставил, но приказал унести с Форума и уничтожить. 2. Вслед за тем Тарквиний упразднил налоги в соответствии с цензом и вернулся к порядку взимания их, который был раньше. Всякий раз, когда ему требовались деньги, самый бедный вносил одинаковую сумму с самым богатым. Это государственное мероприятие разорило многих плебеев сразу же при первом сборе налога, так как каждый был вынужден внести подушную долю в десять драхм. И он запретил впредь собирать все сходки, на которые сходились сельчане, члены курии или соседи, и в городе, и на полях, при исполнении священных обрядов и жертвоприношений, чтобы большое число людей, сойдясь в одном месте, не приняло бы тайных решений о том, чтобы свергнуть его. 3. Он обзавелся повсюду рассеянными некими соглядатаями и доносчиками, следившими скрытно за тем, что говорится и что делается; они подбивали соседей на беседы, и случалось, что, сами высказываясь против тирана, выпытывали мысли каждого. Потом о тех, о ком узнавали, что они тяготятся установившимся положением дел, доносили тирану. Месть же царя в отношении тех, кого изобличали, была жестокой и неумолимой.
 XLIV. И Тарквинию мало было только того, чтобы незаконно поступать с плебеями; но, отобрав из их толпы всех наиболее верных ему и необходимых для военных нужд, он принудил остальных к общественным постройкам, полагая, что для самодержца весьма опасна праздная жизнь наиболее бедных и нуждающихся, и стремясь вместе с тем закончить во время своего правления оставленную дедом, сделанную лишь наполовину работу, в частности довести до реки водовыводящие каналы, которые при том начали рыть, а Цирк, который ничего еще, кроме фундаментов, не имел, окружить крытыми галереями. 2. Все бедняки трудились на этих работах, получая от царя небольшую толику зерна: одни вырубали камень, другие валили лес, третьи возили эти материалы, ведя повозки и неся на плечах груз; иные выкапывали рвы, возводя над ними галереи; и для этих целей царь держал на общественных работах ремесленников - кузнецов-медников, строителей и каменотесов, оставивших свой труд. 3. Народ, терпя эти тяготы, не получал никакого отдыха; так что патриции, видя эти беды и службу, даже радовались, и отчасти забывали о собственных горестях; и все же ни те, ни другие не пытались препятствовать тому, что происходило.
 XLV. Тарквиний, полагая, что тем, кто получил господство не на законном основании, но приобрел его с помощью оружия, необходима охрана не только из местных уроженцев, но и из чужеземцев, позаботился о том, чтобы войти в дружбу с самым знаменитым из латинов и наиболее могущественным из всех, соединив его браком с дочерью. Его звали Октавий Мамилий, род он возводил к Телегону, сыну Одиссея и Кирки, а жил в городе Тускуле[56] и слыл рассудительным в государственных делах и весьма искусным на ратном поприще. 2. Заимев такого мужа в друзья и приобретя через него в каждом городе наилучших вершителей государственных дел, он, тогда уже пробуя силы в открытых войнах, вывел войско против сабинян, которые не желали подчиняться его приказаниям, но считали возможным расторгнуть договоры из-за того, что Туллий, с которым они были заключены, скончался. 3. Поставленный об этом в известность, он приказал через вестников, чтобы те, кто обычно обсуждал общелатинские дела, пришли в назначенный день на собрание[57] в Ферентину, поскольку он хочет посоветоваться с ними об общих и важных делах. 4. Латины явились, а сам Тарквиний, сознавший их, опаздывает. Так как прошло много времени и многим из заседавших стало казаться, что поведение царя выглядит чересчур высокомерным, некий муж из города Корилле, сильный и состоянием, и друзьями, отважный в ратных делах и способный толковать по поводу государственных дал, по имени Турн Гердоний, поскольку он был противником Мамилия не только из-за соперничества на общественном поприще, но ненавидел и Тарквиния из-за Мамилия, считая, что тот принял последнего в свойственники вместо него самого, стал обвинять римского царя. Он вещал о других поступках, в которых проявлялись суровость и гордость Тарквиния, и о том, что он отсутствует на собрании, которое сам созвал, притом, что все остальные находятся здесь. 5. Но Мамилий выступил в защиту Тарквиния и выдвинул какие-то причины его задержки, обусловленные необходимостью, и посчитал нужным перенести собрание на следующий день, и главы латинских городов, убежденные им, перенесли заседание совета.
 XLVI. На следующий день появился Тарквиний, и после того как было созвано собрание, сказав немного о своем опоздании, снова начал речь о главенстве, как о вещи, принадлежащей ему по праву, поскольку Тарквиний, дед его, овладел господствующим положением, обретя его войной, и предъявил договоры, которые города заключили с ним. 2. Много порассуждав о справедливости и о соглашениях и пообещав, что окажет великие милости городам, если они останутся в дружбе с ним, он в конце концов убедил их вместе отправиться походом против сабинского народа. 3. Когда же Тарквиний кончил говорить, выступил Турн, который упрекнул его за опоздание и заявил, что не допускает того, чтобы члены собрания уступили этому мужу власть, так как она и принадлежит ему не по праву, и не идет на пользу латинам. Турн подробно остановился на обоих обстоятельствах, говоря, что договоры, заключенные с его дедом и передавшие ему главенство, прекратили свое существование после дедовой смерти вследствие того, что к соглашениям не было приписано, что они будут пожалованы потомкам Тарквиния; далее Турн заявил, что тот, кто считает возможным быть наследником даров, поднесенных деду, является самым несправедливым и порочным из людей, и перечислил дела царя, которые тот содеял, дабы завладеть властью над римлянами. 4. Итак, насчитав множество ужасных обвинений против Тарквиния, Турн, наконец, начал настаивать на том, что и царскую власть над римлянами тот имел, получив ее не по. закону от них, как цари до него, но взяв верх с помощью оружия и насилия и установив тираническое единовластие, причем одних из граждан он предал смерти, других - изгнал из отечества, третьих - лишил имущества, а у всех вместе - отобрал свободу как слова, так и поступков. Турн убеждал еще, что большой глупостью и наивностью будет надеяться и ждать чего-то доброго и гуманного от человека порочного и нечестивого образа действий и считать, что не пощадивший самого близкого родственника, самого родного, пощадит чужого; поэтому он убеждал тех, кто не получил еще до сих пор узды рабства, бороться, чтобы не обрести ее, и дабы они из того ужасного, от чего уже пострадали другие, сделали вывод, что такое же придется перенести им.
 XLVII. Так как Турн применил такой способ нападения и многие были задеты за живое его словами, Тарквиний потребовал для защиты следующий день и получил на это согласие. После роспуска собрания он призвал самых близких друзей и принялся обдумывать вместе с ними, как следует поступить в сложившихся обстоятельствах. И вот они подыскивали слова, которые ему нужно говорить в свою защиту и предлагали способы, которыми он сможет успокоить толпу. Но сам Тарквиний заявил, что при таком положении дел ни в чем из предложенного не нуждается, и объявил о собственном замысле - не оправдываться в том, в чем его обвиняют, но уничтожить самого обвинителя. 2. Поскольку все стали восхвалять его замысел, царь, договорившись с ними о том, что касалось нападения с его стороны, принимается за дело, которое менее всего можно было любому человеку предусмотреть и принять меры предосторожности. Вьючных животных и багаж доставляли Турну его слуги, поэтому царь, разыскав среди них самых порочных, подкупил их деньгами и убедил в том, чтобы они, получив множество мечей от него, внесли бы их ночью в гостевую комнату дома и положили там, спрятав среди других вещей. 3. На следующий день, когда было созвано собрание, придя туда, Тарквиний сказал, что его защита от обвинений будет краткой, и начал превращать своего обвинителя в ответчика. Царь заявил: "Этот Турн, члены совета, обвиняет меня теперь в том, от чего, сам став судьей, освободил меня, желая получить в жены мою дочь. 4. Когда же он по справедливости был признан недостойном этого брака - ведь кто из тех, кто имеет разум, оттолкнул бы Мамилия, самого знатного и заслуженного из латинов, а того, кто не может возвести род даже к третьему поколению от деда, удостоил бы обрести такое свойство? Так вот, негодуя на это, Турн пришел теперь возводить напраслину на меня. И следовало бы ему, уж если он стыдился меня такого, каким сейчас выставляет в укоризнах, не стремиться тогда приобрести в моем лице тестя; если же он считал меня хорошим, когда сватался к моей дочери, то не обвинять бы меня теперь в бесчестий. 5. И это вот говорю о себе самом я: вам же, члены совета, во избежание величайшей из опасностей надлежит смотреть теперь не за мной, не выяснять, какой я - хороший или плохой (ведь это здесь вам можно будет увидеть и после), но за вашей собственной безопасностью и за свободой вашего отечества. Ведь об этом, знатнейшие в своих городах и вершители государственных дел, надо беспокоиться: против вас злоумышляет отменный демагог, который настроился на то, чтобы убить самых заметных из вас и встать у власти над латинами, и подошел уже к осуществлению этого. 6. Не предполагая, но точно зная, извещаю я вас, поскольку прошедшей ночью мне был донос от одного из заговорщиков. Я представлю вам в доказательство своих слов несомненное свидетельство, показав, если вы пожелаете, его гостевую комнату и сокрытое в ней оружие".
 XLVIII. Когда Тарквиний сказал это, все подняли крик в испуге за безопасность людей и сочли нужным расследовать дело, чтобы не обмануться. Турн же, в неведении не зная о злом умысле, с готовностью заявил, что ждет проверку и призвал предводителей латинов к осмотру комнаты, говоря, что следует произойти одному из двух: или он сам умрет, если обнаружится, что он снабжен оружием сверх необходимого в дороге, или понесет кару его клеветник. 2. На том и порешили, и те, кто пришел в его комнату, обнаружили среди других вещей спрятанные слугами мечи. После этого латины не позволили Турну еще как-то оправдаться, но бросают его в пропасть и, забросав еще живого землей, без промедления умерщвляют[58]. 3. А Тарквиния, восхвалив его в народном собрании как общего благодетеля городов за то, что он спас лучших мужей, назначают вождем латинского народа на тех же самых условиях, на которых ранее назначали и деда его, а после него - Туллия. Начертав на колоннах статьи договора и скрепив его всеобщей клятвой, они распускают собрание.
 XLIX. Получив верховную власть над латинами, Тарквиний отправил посольства в города герников и вольсков, приглашая и их к дружбе и союзничеству. И вот герники[59] все проголосовали за то, чтобы стать союзниками, а из народа вольсков[60] только два города приняли предложение - Эцетра и Анций[61]. Тарквиний, озаботившись о том, чтобы договоренности с городами пребывали в силе на все времена, решил учредить общий храм как римлян и латинов, так и герников и вольсков, внесенных в списки союза, чтобы, сходясь каждый год в назначенное место, вместе праздновать, вместе пировать и участвовать в общих жертвоприношениях. 2. Так как все охотно приняли это предложение, Тарквиний определил местом, где они будут проводить сбор, расположенную почти в середине всех народов высокую гору, над городом альбанцев, и предписал, чтобы на ней каждый год проводились празднества, на время которых заключалось всеобщее перемирие, а также совершались жертвоприношения Юпитеру, нареченному Лациарием[62], и совместные трапезы; и он установил также, что нужно каждому предоставлять для проведения священных обрядов, и ту долю, которую каждый должен будет получать. Городов же, что приняли участие в празднике и жертвоприношении, оказалось сорок семь. 3. Эти торжества и жертвоприношения римляне совершают до сих пор, называя "Латинскими"; и города - участники в священных обрядах - доставляют для их проведения: одни - овец, другие - сыр, третьи - сколько-то молока, четвертые - нечто в том же роде. После принесения всеми ими сообща в жертву быка, каждый получает определенную долю. Приносят же жертву от имени всех, но верховной властью над святынями обладают римляне.
 L. Когда же Тарквиний упрочил свою власть с помощью подобных союзов, он решил вывести войско против сабинян, набрав из самих римлян тех, кого всего менее подозревал в намерении добиваться свободы, если овладеют оружием, и приняв пришедшее от союзников войско, которое оказалось намного больше войска из римских граждан. 2. Опустошив поля сабинян и одержав над ними победу в битве, Тарквиний повел войско против тех, кого называли пометинцами, что населяли город Суессу[63] и считались самыми удачливыми из всех соседей и из-за столь великого счастья - неприятными и тягостными для всех. Их обвинили в каких-то грабежах и разбойничьих набегах, за которые было потребовано удовлетворение, а ответы от них получены были высокомерные. Но они были готовы к войне и уже во всеоружии. 3. Тарквиний схватился с ними в сражении близ границ и многих уничтожил, а остальных обратил в бегство и запер в стенах города; чтобы они более не вышли оттуда, он разбил лагерь рядом с ними, начал окапывать их город рвом, окружать частоколом и совершать постоянные наскоки на стены. Жители сначала оборонялись и долгое время противостояли тяготам осады; но так как у них стали кончаться съестные припасы, они, ослабев и не получая никакой помощи, не имели отдыха ни днем ни ночью и терпели бедствия, пока не были захвачены приступом. 4. Овладев городом, Тарквиний тех, кто держал в руках оружие, повелел казнить, а жен их и детей отдал воинам в качестве пленников, чтобы те увели их вместе с толпой рабов, которую нелегко было сосчитать. Остальную добычу он велел выносить и выводить из города, кому какую посчастливиться захватить как внутри стен, так и на полях. Что до серебра и золота, обнаруженного там, царь распорядился снести в одно место и, отобрав десятую часть на устройство храма, остальные деньги разделил среди воинов. 5. При этом золота и серебра было захвачено так много, что каждый из воинов получил пять мин серебра, а выделенная для богов десятина серебра составила не менее четырехсот талантов.
 LI. Когда Тарквиний еще проводил время в Суессе, там появился посланец с сообщением, что цвет сабинской молодежи вышел из своей области и двумя крупными отрядами вторгся в римские пределы, грабя поля, причем один отряд возвел укрепление неподалеку от Эрета[64], а другой - около Фиден; и если какое-нибудь войско им не воспрепятствует, там все погибнет. 2. Получив такую весть, царь оставил большую часть войска в Суессе, приказав охранять добычу и свои пожитки, а остальное легковооруженное войско повел против тех, кто встал лагерем при Эрете, и разбил там неподалеку лагерь на возвышенности. А у сабинских предводителей, отправивших армию к Фиденам, было намерение начать битву рано утром, но Тарквиний узнал про их замысел, так как был захвачен гонец с письмами от предводителей сабинян у Фиден, к тем, кто был у Эрета. И он на такой удар судьбы ответил военной хитростью. 3. Разделив войско на две части, он одну из них ночью скрытно от врагов посылает к дороге, ведущей от Фиден, а другую, оставив с собой, на рассвете выводит из лагеря, будто бы на битву. И сабиняне, набравшись смелости, выступили ему навстречу, видя, что врагов немного, и считая, что их собственное второе войско почти что уже подоспею из Фиден. Войска вступили в битву, и ход ее долгое время продолжался с равным успехом. Но та часть войска, что ранее, ночью, была отправлена Тарквинием, повернула обратно от дороги и стала подходить к сражающимся, заходя в тыл сабинянам. 4. Увидев их и распознав по оружию и значкам, сабиняне, придя в смятение, побросали оружие и попытались спастись. Но большинству спастись не удалось, ибо они были окружены кольцом врагов и римская конница напирала со всех сторон, отрезая их от своих, так что только немногие успели избежать гибели, а большая часть или погибла от рук противника или сдалась. Те, кто был оставлен у лагеря, также не оказали сопротивления, и укрепления были захвачены нетронутые при первом же приступе. Там вместе с собственным имуществом сабинян было найдено и все захваченное у римлян вместе с множеством пленников и возвращено тем, кто потерпел ущерб.
 LII. Поскольку первая попытка удалась Тарквинию так, как было задумано, он с войском двинулся на тех сабинян, что встали лагерем у Фиден и пребывали еще в неведении о гибели своих собратьев. По случайному совпадению они вышли из лагеря и находились в походе. Но когда они приблизились и рассмотрели насажанные на копья головы своих предводителей (ведь римляне выставили их вперед для устрашения врагов), то поняли, что другой их отряд уничтожен, не стали проявлять чудеса храбрости, а, обратившись к мольбам и заклинаниям, сдались. 2. Поскольку так позорно и безжалостно были истреблены оба лагеря, сабиняне, утратив всякую надежду и опасаясь, как бы сразу не захватили и города, принялись отправлять послов, прося мира и обещая отдать себя под власть Тарквиния и выплачивать впредь дань. Прекратив войну с ними и получив на основе договоров подчинение городов, Тарквиний возвратился к Суессе. Забрав оттуда оставленный отряд, добычу и прочее добро, он увел в Рим отягощенное богатством войско. 3. И после этого он много раз совершал набеги в пределы вольсков, иногда со всем войском, иногда с какой-то частью его, и завладел большой добычей. А когда уже большая часть задуманного завершилась успешно, разразилась война со стороны соседей, и была она долгой по времени (ведь она велась непрерывно семь лет) и значительной по бедствиям, тяжелым и неожиданным. По каким причинам война началась и какой конец имела, так как его достигли и коварным обманом, и неожиданной военной хитростью, я скажу немного погодя.
 LIII. Был один город латинского корня, основанный альбанцами, отстоявший от Рима на сто стадиев и расположенный на дороге, что ведет к Пренесте. Назывался он Габиями[65]. Теперь он уже заселен не весь, только та часть, что дает приют близ дороги, а тогда он был многолюдным, как никакой другой, и большим. О его величине и значении можно догадаться, бросив взгляд на развалины домов во многих местах и на кольцо городской стены, ибо большая часть его еще осталась. 2. В него стеклись пометинцы, кто спасся из Суессы, когда их город захватил Тарквиний, и много изгнанников из Рима. Эти беглецы стенаниями и мольбами просили габийцев помочь им, суля великие дары, если случится вернуться к своему имуществу, и уверяя, что свержение тирана возможно и легко, так как с ними объединятся и те, кто в городе, и убедили-таки габийцев. К тому же и вольски содействовали началу войны против Тарквиния, ибо и они прислали посольство, прося союза. 3. После этого габийцы и римляне не раз вторгались с крупными армиями в земли друг друга, вступая, как положено, в битвы, то с небольшими силами с обеих сторон, то со всеми. В них зачастую габийцы обращали римлян в бегство и гнали до самых стен, множество убивая и бесстрашно грабя их сельскую округу, но часто и римляне давали отпор габийцам и загоняли их в город, уводя от них рабов и много другой добычи.
 LIV. Так как стычки происходили непрерывно, и те и другие были вынуждены, обнеся стенами укрепления на своей территории, поставить в них стражу, чтобы дать убежище земледельцам. Нападая из них сплоченно на шайки разбойников или высмотрев какую-нибудь отколовшуюся часть большого войска, беспорядочную из-за презрения к противнику, как обычно бывает при сборе фуража, они их уничтожали. Им пришлось все неукрепленные части городов, которые можно было с легкостью захватить при помощи лестниц, обнести стенами и рвами, так как боялись внезапных нападений друг друга. 2. Особенно же в этом преуспел Тарквиний, который укрепил, привлекши множество рабочих рук, часть окружности города, что обращена к габийцам, расширив ров, повысив стены и разместив близко друг от друга башни: ведь казалось, что город был наименьше укреплен именно с этой стороны, в то время как по всей остальной окружности был достаточно надежно защищен и труднодоступен для врагов. 3. И, что обычно случается со всеми городами в затяжных войнах, когда из-за непрерывных вражеских набегов земля опустошается и не приносит плодов, уже грозили наступить как нехватка всякого продовольствия у тех и у других, так и жуткое отчаяние по поводу будущего. Но нужда в самом необходимом тяжелее давила на римлян, нежели на габийцев, и беднейшие из них, больше всех страдая, начали думать, что следует заключить договор с габийцами и завершить войну на тех условиях, которые те пожелали бы.
 LV. Пока Тарквиний терзался из-за происходившего и не мог снести, чтобы война была позорно прекращена, но не в силах был ее продолжать, изобретая всяческие планы и прибегая к уловкам разного рода, старший из его сыновей по имени Секст сообщил одному только отцу свой замысел. Когда же отец согласился позволить ему действовать, считая дело дерзким и рискованным, но не невозможным, Секст притворился, будто он в размолвке с отцом по поводу окончания войны. 2. После того как Секста высекли по приказу отца на Форуме розгами, он, претерпев другие унижения, так что это стало известно всем, первым делом отправил самых верных друзей под видом перебежчиков, чтобы они тайно донесли габийцам, что он решил перейти к ним и воевать с отцом, если получит заверения, что они защитят его, как и прочих перебежчиков из Рима, и не выдадут отцу в надежде вражду с ним разрешить к своей выгоде. 3. Габийцы радостно выслушали речь посланцев и согласились не причинять им никакого вреда. Секст заявился во главе якобы перебежчиков из друзей и многочисленных клиентов, захватив с собой для большего доверия, что он говорит правду об измене отцу, много золота и серебра. К нему присоединялось немало из римских граждан, которые ссылались на то, что спасаются от тирании, и вокруг Секста сплотился уже сильный отряд. 4. Габийцы же подумали, что они получили большое преимущество, так как многие пришли к ним, и понадеялись на то, что спустя немного времени Рим будет им подвластен. Особенно их ввели в заблуждение предприятия отступника от отца, который то и дело совершал вылазки на римскую округу и приносил солидную добычу. Ведь отец, заранее зная, в каких местах он появится, обеспечивал ее, а также неохраняемость местности, и постоянно посылал к нему тех, кто должен погибнуть, выбирая из числа своих граждан тех, кого держал под подозрением. Из-за всего этого габийцы решили, что Секст им верный друг и храбрый военачальник, причем многие, кто был им подкуплен деньгами, подготавливали для него верховное командование.
 LVI. И вот Секст, с помощью обмана и лжи став обладателем столь великой власти, тайно от габийцев посылает одного из слуг к отцу, чтобы тот сообщил Тарквинию о своей должности, которую он получил, и спросил у царя, как нужно действовать. 2. А Тарквиний, не желая, чтобы слуга узнал о том, что он велел сыну делать, провел этого вестника в сад, разбитый перед самым царским дворцом; а в нем как раз созрели маки, уже усыпанные плодами и готовые к сбору; проходя среди цветов, он всякий раз, если мак возвышался над другими, бил посохом по нему и сбивал головку. 3. Сделав это, он отослал вестника без всякого ответа, хотя тот много раз спрашивал. Как мне кажется, он напомнил о мудрости Фрасибула из Милета[66]: ведь и тот некогда тирану Коринфа Периандру[67], который через отправленного вестника вопрошал, как обрести самую сильную власть, на словах ничего не сказал, но, приказав пришедшему следовать за ним, повел его через поле, засеянное хлебами, где отламывал те из колосьев, что возвышались, и бросал их на землю, тем самым поучая тому, что наиболее влиятельных людей в городе нужно срезать и уничтожать. 4. И вот, когда Тарквиний проделал подобное, Секст, проникнув в замысел отца, т.е. что он приказывает уничтожить выдающихся габийцев, созвал толпу на народное собрание и, долго разглагольствуя о себе самом, заявил о том, что, вместе с другими прибегнув к их ручательствам, он подвергается опасности быть схваченным и выданным кое-кем отцу и что он сам готов сложить полномочия и жаждет покинуть город, прежде чем претерпит нечто ужасное, и при этом он оплакивал собственную судьбу подобно тем, кто и взаправду страшится за свою жизнь.
 LVII. Так как толпа пришла в возбуждение и выспрашивала с большим пристрастием, кто же тот, кто собирается его выдать, он назвал известнейшего из габийцев - Антистия Петрона, который и в мирное время многократно и деятельно управлял государством, и не раз исполнял обязанности военачальника, а потому стал самым блистательным из всех сограждан; но так как сей муж защищался и уверенный в своей невиновности готов был подвергнуться тщательному обыску, Секст сказал, что желает обыскать его дом, отправив туда других, а сам останется в народном собрании, пока не возвратятся посланные для осмотра жилища. 2. А даю в том, что Секст подкупил серебром кое-кого из слуг Петрона, чтобы те, взяв подготовленные на его погибель письма, помеченные печатью отца, спрятали их в доме. Когда же отправленные обыскивать (ведь Петрон не возражал, но позволил обыскать дом), найдя укрытые послания, вернулись в народное собрание со множеством различных скрепленных печатями грамот, написанных Антистию, Секст заявил, что узнал печать своего отца, и велел одно из них дать его писцу для оглашения. 3. Написано же в нем было, что лучше всего выдать царю сына живым и получить обусловленную плату, если же Антистий не в силах будет сделать это, прислать отрубленную голову. И царь уверял, что и ему в ответ за услугу, и тем, кто ему помогает, помимо прочей платы за даю. которая раньше была обещана, царь предоставит гражданские права в Риме, всех включит в число патрициев, более того, выделит и дома, и наделы, и много других великих даров. 4. Возбужденные этим габийцы, Антистия, который был поражен необычайным поворотом судьбы и от горя не мог произнести ни слова, убивают, закидав камнями[68]; а проводить следствие и осуществить наказание тем, кто давал советы в этом деле Петрону, они доверили Сексту. Он же, поручив собственным товарищам охрану городских ворот, чтобы те, кто подвергся обвинению, не смогли ускользнуть от него, отправив их по домам, принадлежавшим самым знаменитым мужам, и убивает многих из лучших габийцев.
 LVIII. В то время, пока Секст делал это, а в городе воцарилось смятение, как будто при великой беде, Тарквиний, узнав из письма о случившемся, повел войско и около середины ночи подошел к городу. Поскольку ворота были открыты назначенными для этого людьми, он вступил в него и без труда стал господином положения. 2. Когда горожане узнали о несчастии, все оплакивали себя в связи с тем, что им предстоит претерпеть, т.е. убийства, обращение в рабство и все ужасы, что постигают захваченных тиранами, и они, если дойдет до крайности, уже смирились с тем, что им уготованы рабская доля, потеря имущества и тому подобное. Но Тарквиний ничего из того, чего они ожидали и боялись, не сделал, несмотря на то что был суров в гневе и неумолим в мести врагам. 3. Ведь он никого не убил из габийцев, не изгнал из города, и не наказал бесчестьем или лишением средств, но, созвав толпу на собрание и сменив тиранический нрав на царский, сказал, что он их собственный город и имущество, которое они имеют, возвращает им и что соглашается даже с тем, чтобы всем предоставить равные права с римлянами, не вследствие, однако, благожелательного отношения к габийцам, но чтобы таким способом крепче держать верховную власть над римлянами, полагая, что лучшей охраной для него самого и для детей будет верность тех, кто был спасен вопреки ожиданиям, и тех, кто возвратил все свое имущество. 4. И чтобы у них уже не осталось ни капельки страха перед будущим и чтобы они не сомневались, останется ли это для них незыблемым, Тарквиний, записав, на каких условиях они будут друзьями, тотчас на народном собрании скрепил их клятвой и жертвоприношением подтвердил ее. Воспоминанием о сих клятвах, находящимся в Риме в храме Юпитера Фидия, которого римляне называют Санном, является деревянный щит, обтянутый бычьей шкурой убитого тогда при принесении клятв быка, а на щите древними буквами написаны установленные у них статьи договора. Сделав это и назначив царем габийцев своего сына Секста, Тарквиний отвел войско. Такой вот конец имела война против габийцев.
 LIX. После этого предприятия Тарквиний дал народу отдых от походов и войн и обратился к постройке храмов, стремясь исполнить обеты деда. Ведь тот во время последней войны с сабинянами дал обет возвести храмы Юпитеру, Юноне и Минерве, если он победит в сражении, и скалу, где хотел поместить храмы богов, укрепил большими подпорами и насыпями, как я описал в предыдущем рассказе, но строительство храмов осуществить не успел. Поэтому, желая завершить это дело на средства из десятой доли добычи из Суессы, Тарквиний приладил всех ремесленников к работам. 2. Как говорят, именно тогда произошло удивительное чудо: под землей, когда были отрыты фундаменты и рыли яму уже на большой глубине, нашли голову недавно убиенного человека, у которого лицо было как живое, а текущая из отсечения кровь - еще теплой и свежей. 3. Узрев это чудо, Тарквиний приказал работникам подождать с рытьем; созвав местных прорицателей, он начал выведывать у них, что могло бы означать сие знамение. Но они ничего не смогли объяснить, но воздали должное осведомленности в подобных делах тирренов. Тогда царь расспросил их и, выяснив, кто является самым опытным из этрусских толкователей знамений, отражает к нему послами самых уважаемых граждан.
 LX. Когда эти мужи приблизились к дому гаруспика[69], им повстречался некий молодой человек, как раз вышедший из дома, которому они сказали, что они - послы римлян, что желают встретиться с прорицателем и попросили сообщить ему об этом. На что юноша ответствовал: "Тот, с кем вы просите встретиться, - мой отец. Но сейчас он занят. Вам можно будет пройти к нему через некоторое время. 2. А пока вы ожидаете, объясните мне, зачем вы пришли. Если вы опасаетесь, что по неопытности будете как-то путаться в вопросах, у вас есть возможность сейчас получить от меня разъяснение, чтобы ни в чем не ошибиться: ведь в искусстве прорицания верно поставленный вопрос составляет немалую долю правильного толкования". Мужам показалось резонным последовать предложению, и они рассказывают ему о знамении. А он, выслушав и помедлив немного, сказал: "Слушайте, римские граждане, знамение вам отец объяснит и ни в чем не обманет, ведь у прорицателя такое не заведено; а то, что говорить и как отвечать на вопросы и при этом не допустить ошибки и не впасть в заблуждение (ведь вам важно знать это заранее), научитесь от меня. 3. Когда вы опишете ему знамение, он, сказав, что не до конца понимает то, что вы говорите, очертил: жезлом ту или иную часть земли; потом он вам ренет: "Здесь находится Тарпейский холм, тут сторона его обращена к востоку, там - к западу, эта сторона - северная, а противоположная - южная". 4. Обозначив их жезлом, он будет спрашивать у вас, на какой именно стороне была найдена голова. И вот что я советую вам отвечать: не подтверждать, что знамение обнаружено в каком-то из тех мест, о которых он вопрошает, указуя жезлом, но настаивать, что "у нас в Риме на Тарпейском холме". Если вы будете держаться таких ответов и не поддаваться на его хитрость, он, понимая, что невозможно изменить то, что действительно произошло, объяснит вам знамение, что именно оно показывает, и ничего не скроет".
 LXI. Получив такое наставление, послы, как только старец освободился и слуга вышел пригласить их, входят к прорицателю и рассказывают о знамении. А когда он начал хитрить и расчерчивать на земле то закругленные линии, то, наоборот, прямые, и применительно к каждой местности стал расспрашивать о находке, послы, никоим образом не сбиваясь с мысли, держались одного и того же ответа, как им и советовал сын прорицателя, все время называя Рим и Тарпейский холм, так как желали, чтобы прорицатель не истолковал знак по своему произволу, но вещал, основываясь на наиболее точном и истинном. 2. Не сумев обмануть римлян и истолковать знамения так, как хотелось ему, прорицатель говорит им: "О мужи римские, возвестите своим гражданам, что судьбой определено, чтобы то место, где нашли голову, стало головой всей Италии". С этого времени холм называется по найденной на нем голове Капитолийским. Ведь римляне называют головы "капита"[70]. 3. Услышав такое от послов, Тарквиний поставил ремесленников на работы и успел возвести большую часть храма, но, вскоре сброшенный с царского престола, он не сумел закончить всю работу, однако в третье консульство город римлян завершил ее полностью. Храм сооружен на высоком фундаменте и по периметру протянулся на восемь плетров[71], с длиной каждой стороны примерно в двести футов; и всякий может найти лишь малую разницу между длиной его и шириной, которая превосходит ширину на неполные пятнадцать футов. 4. И ныне ведь видно, что храм, воздвигнутый нашими предками, после пожара построен на том же самом основании и отличается от древнего храма только большей ценностью материала и тем, что он окружен по фасаду тройным рядом колонн, а с боков - одним. И в нем находятся три параллельно идущих отделения с общими боковыми сторонами: средний принадлежит Юпитеру, а с обеих сторон один - Юноне, второй - Минерве, все покрытые единым фронтоном и под одной кровлей.
 LXII. Передают, что в правление Тарквиния также некий второй, совершенно удивительный счастливый случай выпал римскому государству, дарованный кем-то то ли из богов, то ли из божеств: и именно он не краткое время, а на протяжении всего существования государства спасал его от великих бед. 2. Какая-то женщина (не из местных) пришла к тирану с предложением продать девять книг, полных Сивиллиных предсказаний[72]. Когда же Тарквиний не счел нужным купить книги по той цене, которую та затребовала, она удалилась и сожгла три из них; а немного времени спустя принесла шесть оставшихся книг и запросила за них ту же самую цену. Ее посчитали безумной и высмеяли, поелику требовала за меньшее столько же, сколько не смогла получить за большее. Тогда она вновь удалилась и сожгла половину оставшихся и, принеся последние три, потребовала точно такое же количество злата, что и раньше. 3. Тарквиний, удивившись настойчивости женщины, послал за авгурами и, поведав им о случившемся, спросил, что нужно делать. Они же по определенным знакам увидели, что отвергнуто благо, ниспосылаемое богами, и объявили великим бедствием то, что он не купил все книги, а поэтому наказали отмерить женщине столько золота, сколько она просила, и взять уцелевшие предсказания. 4. Отдав книги и посоветовав заботливо хранить их, женщина исчезла с глаз людских, а Тарквиний, выбрав из горожан двух знатных мужей и дав двух общественных рабов им под начало, поручил им охрану книг. Когда же один из сих мужей, Марк Атилий, был уличен общественным рабом в том, что он, как тому показалось, при разборе книг в чем-то поступил неблагочестиво, Тарквиний повелел его, будто отцеубийцу[73], зашить в бычью шкуру и бросить в пучину моря. 5. После же изгнания царей община, приняв на себя надзор за оракулами, назначила их хранителями Знаменитейших мужей, на которых эта забота возлагалась пожизненно с освобождением их от участия в военных походах и от прочих обязанностей в государстве; и приставили к ним общественных рабов, без которых сим мужам не разрешалось рассмотрение предсказаний. Короче говоря, никакое иное приобретение, относилось ли оно к людям или к богам, не хранили так, как Сивиллины пророчества. И прибегали к ним по постановлению сената, в случае если внутренняя смута потрясет общество или приключится какое-то несчастье на войне, или произойдут какие-то знамения и важные, но с трудом определяемые видения, что бывало нередко. Эти предсказания вплоть до войны, названной Марсийской[74], оставались лежать в храме Юпитера Капитолийского в каменном ларце под охраной десяти мужей[75]. 6. Но после сто семьдесят третьей Олимпиады, когда храм сгорел то ли по злому умыслу, как считают некоторые, то ли случайно, со всеми прочими приношениями, посвященными богу, огнем были погублены и они. Ныне же существующие - это то, что можно было собрать из многих мест: одни книги были принесены из городов Италии, другие из Эритр[76], что в Азии, когда по решению сената трое послов были отправлены туда за списками с них, а третьи - из других городов, записанные частными лицами. Среди них содержатся и подделки под Сивиллины книги, которые изобличаются посредством так называемых акростихов. В этом я следую тому, о чем рассказал Теренций Варрон в сочинении, повествующем о божественных делах.
 LXIII. Тарквиний совершил все это как в мирное время, так и в войнах, и основал два города как колонии. Один, названный Сигнией[77], - не по предварительному решению, а случайно, потому что, после того как воины зазимовали в этой местности и расположились здесь лагерем, он не отличался от города; а другой, Цирцею[78], - по расчету, поскольку она находилась в удобном месте Помптинской равнины, обширнейшей из всех равнин в Лации, да и море к ней близко подходит; и есть достаточно высокая скала, имеющая вид полуострова, выступающая в Тирренское море, на которой, как свидетельствует молва, некогда поселилась Цирцея[79], дочь Гелиоса. А быть основателями обеих колоний он препоручил сыновьям - Цирцею Аррунту, Сигнию Титу. И все это время царь совсем не боялся за свою власть. Но из-за надругательства над замужней женщиной, какую погубил старший из его сыновей Секст, он был лишен царства и изгнан из города. Божество предрекало, что несчастье обрушится на его дом, посредством многих разных знамений, и под конец таковым: 2. Орлы, прилетавшие по весне в сад, что раскинулся перед царским дворцом, свили гнездо на верхушке высокой пальмы. Когда птенцы у этих орлов еще не опершись, подлетаіа стая коршунов, которые разорили гнездо и убили птенцов, а орлов, возвратившихся с кормом, отогнали от пальмы, царапая их и колотя лапами. 3. Тарквиний, наблюдая эти знамения и предпринимая все возможное, как бы уклониться от того, что готовит судьба, не нашел в силах одолеть неизбежное. Поэтому, когда патриции выступили против него, а народ согласился с их порывом, он лишился правления. А кто были вожаками его ниспровержения и по каким причинам затеяли такое предприятие, я постараюсь описать в немногих словах.
 LXIV. Тарквиний осаждал город ардеатов[80] под тем предлогом, что тот принимал к себе беглецов из Рима и содействовал их возвращению; в действительности же царь осуществлял свой злобный умысел, потому что город этот процветал благодаря богатству своему более всех общин Италии. Поскольку ардеаты оказывали достойное сопротивление и осада затягивалась, те, кто был в лагере, начали томиться медленным ходом войны, а те, что оставались в Риме, страдали от налогов, так что все уже были готовы к возмущению, буде нашелся бы вожак. 2. И вот в это самое время Секст, старший из сыновей Тарквиния, был отправлен отцом в город Коллацию для выполнения каких-то военных обязанностей и остановился там у родственника, Луция Тарквиния, которого прозывали Коллатинским. 3. Фабий говорит, что этот человек был сыном Эгерия[81], о котором я ранее рассказал, и что Тарквинию, который первым царствовал над римлянами, он приходился племянником со стороны брата, а назначенный правителем Коллации, по пребыванию в этом городе, и сам был назван Коллатинским, и потомкам своим то же прозвание оставил. Я же верю тому, что он приходился внуком Эгерию, если в самом деле был ровесником сыновей Тарквиния, как передали и Фабий, и остальные сочинители; тем более, что сроки подтверждают мое предположение. 4. Так совпало, что Коллатин тогда оказался в лагере, но его супруга, бывшая римлянкой, дочерью знатного мужа Лукреция, приняла Тарквиния как дорогого гостя (ведь он родственник ее супруга), с большой сердечностью и радушием. Сию женщину, самую красивую и разумную из всех римских женщин, Секст вознамерился погубить еще прежде, когда останавливался у родственника, но сдерживался, а тут посчитал, что наступило самое подходящее время. 5. И когда после ужина удалился спать, он выждал большую часть ночи, наконец, решив, что все уснули, поднялся, пошел в спальню, где, как он узнал, она почивала, и незаметно для слуг, спавших у дверей, вошел в комнату, неся с собой меч.
 LXV. Когда Секст склонился над ложем, женщина проснулась от шума и спросила: кто это? Тогда Секст назвал свое имя и велел ей молчать и оставаться в спальне, пригрозив заколоть ее, если она вздумает бежать или кричать. Запугав таким образом женщину, он предложил ей на выбор один из двух возможных путей и спросил, какой из них она предпочтет принять - смерть с позором или жизнь в счастье. 2. Он посулил: "Ежели ты согласишься отдаться мне, я сделаю тебя своей женой, и ты будешь царствовать вместе со мной, нынче - над городом, который мне вручил отец, а после его смерти - над римлянами, латинами, тирренами и над всеми остальными народами, которыми он правит. Ведь я знаю, что получу царство, принадлежащее отцу, и это справедливо, ибо я есмь старший из его сыновей. А всеми благами, которыми пристало обладать царям, ты будешь пользоваться наравне со мной. Да к чему же учить тебя, когда ты это хорошо знаешь? 3. А если ты попытаешься сопротивляться из желания сохранить целомудрие, я убью тебя и, прикончив одного из рабов, положу ваши тела рядом и заявлю, что застал тебя, когда ты предавалась разврату с рабом, и наказал, мстя за оскорбление родственника, так что смерть твоя окажется позорной и постыдной, и тело твое не удостоится ни погребения, ни чего другого, положенного по обычаю". 4. И так как он одновременно настойчиво утрожал, просил и клялся, что говорит правду о том и другом, Лукреция в страхе перед обещанным им позором, который повлечет такая смерть, была принуждена уступить и позволить утолить его страсть.
 LXVI. С наступлением дня Секст возвратился в лагерь, удовлетворив низкую и пагубную похоть, а Лукреция, сгорая от стыда за случившееся, как могла скоро села в повозку и отправилась в Рим, облачившись в черную одежду и спрятав под стопой небольшой кинжал. Она ни слова не молвила при встрече тем, кто приветствовал ее, и оставляла без ответа тех, кто пытался узнать, что с ней случилось, но была погружена в думы, с потупленным взором и глазами, полными слез. 2. Войдя в дом отца (а у него случайно оказался и кто-то из родственников), она бросилась ему в ноги и обхватив его колени, сначала рыдала без единого слова. Но так как отец поднял ее и спросил, что с ней приключилось, Лукреция призналась: "Претерпев ужасное и непоправимое бесчестие, просительницей становлюсь я твоей, отче, дабы ты отметил за меня и не оставил в небрежении того, что твоя собственная дочь перенесла несчастье похуже смерти". 3. А когда отец и все остальные упившись и принялись упрашивать ее рассказать, кто оскорбил ее и в чем состоит оскорбление, она отвечала: "Ты услышишь о моих злоключениях, отче, весьма скоро, но прежде окажи мне такую милость: призови как можно больше друзей и родственников, сколь сможешь, чтобы они от меня, жертвы несчастья, а не от других, услышали это. А когда ты узнаешь о постигших меня позорных и ужасных бедах, посоветуйся с ними, каким образом отомстить за меня и за себя самого, и при этом не откладывай надолго".
 LXVII. И после того как знатнейшие мужи собрались по спешному и страстному призыву в дом его, как она и просила, она поведала им обо всем случившемся с самого начала. А затем обняв отца, с горькими молениями к нему и к присутствующим, и испросив у богов и божеств быстрой смерти, Лукреция вытаскивает клинок, который скрывала под покровами одежды и наносит единственный удар себе в грудь, вонзив в самое сердце. 2. Вслед за этим женские вопли, причитания и биение в грудь наполнили весь дом, а отец, подхватив ее тело, стал обнимать ее, и звать по имени, и хлопотать, будто она могла оправиться от раны в его объятиях, но та, трепеща и испуская последний вздох, умирает. Присутствовавшим римлянам происшедшее показалось столь ужасным и достойным сострадания, что у всех у них вырвался единодушный крик, что им в тысячу раз лучше было бы умереть за свободу, чем снести такие бесчинства, исходящие от тиранов. 3. Среди них был некий Публий Валерий, потомок одного из сабинян, что вместе с Тацием переселились в Рим, человек деятельный и разумный. Его посылают в лагерь, чтобы сообщить о случившемся мужу Лукреции и вместе с последним поднять все воинство против тиранов. 4. Едва Валерий вышел за ворота, ему попадается навстречу Коллатин, волей божества направлявшийся из лагеря в город, еще в неведении ни об одном из постигших его дом несчастий, а с ним Луций Юний, которому прозвание было Брут[82] (на эллинское наречие слово "Брут" можно перевести как "Тупица"). Поскольку римляне считают, что он стал самым ревностным участником изгнания тиранов, необходимо кратко сообщить о нем, кем он был, от кого происходил и почему получил такое прозвище, которое совершенно ему не подходило.
 LXVIII. Отцом Брута был Марк Юний, потомок одного из тех, кто вместе с Энеем вывел колонию, и числился вследствие доблести своей среди славнейших римлян, а матерью была Тарквиния, дочь первого царя Тарквиния. Сам Брут получил воспитание и образование полностью местное, и природа его была таковой, что не противилась никакому добру. 2. Но Тарквиний Гордый, убив Туллия, вместе со многими другими благородными мужами и отца его предал тайно смерти безо всякой вины, воспылав страстью к богатствам, которыми тот владел, получив от предков благодаря их давнему преуспеянию. Вместе с отцом он убил и его старшего сына, который являл благородство духа и мыслей и не выдержал бы того, чтобы не отомстить за смерть отца. Поэтому Брут, юный и совершенно лишенный помощи со стороны родственников, предпринял разумнейшие из всех меры, а именно: решил обмануть всех с помощью своего прозвища, означающего глупость. И все последующее время он сохранял видимость слабоумия, до тех пор пока не настал подходящий момент. Эта видимость и защитила его, так что он не претерпел от тирана ничего ужасного, тогда как многие благородные мужи погибли.
 LXIX. Ведь Тарквиний, с презрением относясь к глупости, которую в Бруте предполагали, но которая не была ему присуща, отобрал у него все отцовское имущество, оставив лишь малую часть для каждодневных нужд, и держал его в своей власти словно дитя-сироту, еще нуждавшегося в опекунах. Он даже разрешил ему жить вместе с собственными сыновьями, но не почета ради как родственника, что он выставлял напоказ перед близкими, а чтобы тот веселил юношей бессмысленной болтовней и поступками, и в самом деле похожими на поведение слабоумного. 2. Когда же царь послал двоих своих сыновей, Аррунта и Тита, чтобы те вопросили Дельфийского оракула по поводу болезни (ведь в его царствование какая-то необычная хворь обрушилась и на девочек, и мальчиков, и многие скончались от нее, но с наибольшей жестокостью и без надежды на излечение - на беременных женщин, убивая матерей во время родов вместе с плодами их чрева), желая вызнать у бога причину хвори и путь освобождения от нее, он отправил Брута вместе с юношами, чтобы было кого осмеивать и унижать. 3. Когда недоросли явились к оракулу и получили прорицания, за которыми были посланы, они одарили бога приношениями и весьма посмеялись над Брутом, потому что он поднес в дар Аполлону деревянный посох (на деле же он втайне от всех весь его, словно флейту, просверлил и вложил внутрь золотой жезл). После этого они стали вопрошать бога, кому суждено принять власть над римлянами. Бог же объявил им, что власть достанется тому, кто первым поцелует мать. 4. И вот молодые люди, не поняв смысла прорицания, договорились друг с другом одновременно поцеловать мать, желая сообща держать царскую власть, а Брут, уразумев, что хотел объявить бог, как только достиг Италии, пал ниц и поцеловал землю, полагая, что она - мать всех людей. Вот что случилось с этим мужем прежде.
 LXX. Когда же он услышал, как Валерий рассказывает о том, что произошло с Лукрецией и о смерти ее, то, простерши руки к небу, воскликнул: "О Юпитер и вы, все боги, что милостиво взираете на человеческую жизнь, неужели же теперь пришло то время, в ожидании которого я вел притворную жизнь? Неужели римлянам суждено от меня, с моей помощью, получить освобождение от непереносимой тирании?" 2. Произнеся это, он поспешно направился к дому вместе, Коллатином и Валерием. А когда Коллатин вошел, то, увидев Лукрецию, лежавшую у всех на виду, и отца, обнимавшего ее, он громко возопил, обхватил мертвую, и начал целовать и призывать ее, и разговаривать с ней, как с живой, поскольку обезумел от горя. 3. Пока он и ее отец долго оплакивали ее поочередно, и весь дом наполнялся стенаниями и сетованиями, Брут, обратив на них взор свой, сказал: "Тысячи возможностей будут у вас, Лукреций и Коллатин, и все вы, близкие жены сей, чтобы оплакать ее, но сейчас давайте позаботимся о том, чтобы отомстить за нее. Ведь нынешнее время требует этого". 4. Всем показалось, что он советует верно, и, оставшись только со своими, а толпу челяди и наемных работников удалив, они стали совещаться о том, что нужно предпринять. Первым завел речь Брут о себе, что известная его тупость была не настоящей, а лишь видимой, и он привел причины своего притворства, так что составил мнение о себе, как о человеке, самом разумном из всех; вслед за этим он начал убеждать принять такое решение - изгнать как Тарквиния, так и детей его из города, высказав много такого, что воспламеняло их. Когда же Брут увидел, что все пришли к единому мнению, он сказал, что, если суждено случиться тому, что следует, то нужда - не в словах и обещаниях, а в делах, и что предводительствовать ими всеми будет он сам. 5. Произнеся это, он поднял кинжал, коим Лукреция заколола себя, подошел к телу ее (ведь это ужасное зрелище находилось еще у всех на виду) и поклялся Марсом и прочими богами, что сделает все, что в его силах, для свержения господства Тарквиниев, что и сам он не примирится с тиранами, и тем, кто примиряется, не позволит этого, и врагом будет считать того, кто хочет иного, и до смерти своей будет врагом и тирании, и тех, кто ей содействует. А если он нарушит клятву, то попросит для себя самого, для детей своих такой же смерти, как та, которую встретила Лукреция.
 LXXI. Сказав это, он и всех остальных призвал к такой же клятве; а они, уже совершенно не колеблясь, поднимались и, принимая меч один от другого, клялись. После того как были принесены положенные при клятвах жертвы, они стали вновь допытываться, каким способом им надлежит действовать. И Брут предложил им следующее: "Прежде всего мы должны взять под охрану ворота, чтобы Тарквиний не проведал ничего из того, что говорится и делается против тирании, раньше чем у нас будет все готово. 2. Потом давайте отнесем тело женщины - таким, какое оно сейчас есть, обагренное кровью, - на Форум, положив его у всех на виду, и созовем народ на собрание. Когда он сойдется и мы увидим, что Форум полон, пусть Лукреций и Коллатин выйдут вперед, горько сетуют на свою участь, поведав обо всем, что случилось. 3. И каждый из остальных пусть затем выходит вперед и обвиняет тиранию, а граждан призывает к свободе. И это станет желанием всех римлян, если они увидят, что у истоков свободы стоим мы, патриции: ведь они много ужасного испытали от тирании и нуждаются лишь в малейшем побуждении, чтобы начать действовать. Когда же мы найдем, что толпой овладела жажда ниспровергнуть монархию, давайте предложим голосование о том, чтобы Тарквиний более никогда уже не правил римлянами, и постановление о сем спешно отправим воинам, находящимся в лагере. 4. Ведь если те, кто держит в руках оружие, узнают, что все в городе враждебны к тиранам, они с воодушевлением ринутся добывать свободу для отечества, уже больше не удерживаемые царскими подачками, как прежде, и не в силах переносить оскорбления от детей и приспешников Тарквиния". 5. После того как он это изъяснил, Валерий, взяв слово, произнес: "Обо всем, Юний, по-моему, ты совершенно правильно рассуждаешь; но вот по поводу собрания хотелось бы уточнить, кто его в согласии с законом созовет и предложит куриям голосование. Ведь право делать это предоставляется должностным лицам, а ни один из нас не занимает никакой должности". 6. Брут же, перебив, ответил: "Так как я, Валерий, начальник целеров, то мне по законам разрешается созывать собрание, когда я захочу[83]. А дал мне этот - и величайший! - сан тиран, потому что я, якобы, слабоумен и не пойму силы этой власти, а если и смогу уразуметь, то не воспользуюсь; и первым речь против тирана произнесу тоже я".
 LXXII. Когда же собравшиеся это выслушали и одобрили, что Брут начал с достойного и законного основания, то посчитали правильным, чтобы он говорил и об остальном. И он сказал: "Поскольку вам представляется верным вершить дело таким образом, давайте далее рассмотрим, какой станет магистратура, которая будет управлять государством после изгнания царей, и каким лицом она будет объявлена, а еще прежде - каково будет государственное устройство, которое мы, освободясь от тирана, создадим. Ведь лучше все определить прежде, чем приступать к столь великому начинанию, и не оставлять ничего ни непроверенным, ни необдуманным. И пусть каждый из вас заявит, что он об этом думает". 2. После этого было произнесено много речей и многими людьми. Одни, перечисляя, сколько добра принесли государству все прежние цари, придерживались мнения сохранить царское управление государством; другим же, кто напоминал о всех беззакониях, присущих тиранам, которые творили в отношении собственных граждан и все другие цари, и самым последним Тарквиний, казалось, что не нужно более вручать государственные дела одному правителю, но следует назначить главой всего собрание сенаторов, как во многих эллинских полисах. 3. А третьи ни одной из этих форм правления не желали, но советовали установить демократию, как в Афинах, ссылаясь на высокомерие и жадность олигархов и на возмущение людей низкого положения против тех, кто находится наверху. Они доказывали, что для свободного государства равенство всех перед законом является надежнейшей и наиболее пристойной формой государственного управления.
 LXXIII. Поскольку выбор оказался затруднительным и нелегко определимым из-за тех пороков, что сопровождали каждую из этих форм государственного управления, Брут, взяв в заключение слово, произнес: "По моему мнению, Лукреций, Коллатин и все вы, присутствующие здесь мужи, благородные и от благородных предков происходящие, не следует нам вводить нынче какую-то новую форму правления: ибо тот срок, которым мы ограничены в сложившихся обстоятельствах, краток, и за него нелегко сменить весь строй в государстве на лучший, и сама попытка изменения, даже если нам удастся принять на этот счет наилучшее решение, ненадежна и небезопасна. И для нас возможно будет позднее, когда мы освободимся от тирании, определиться в условиях большей свободы и в спокойной обстановке, коль мы хотим обрести лучшее государственное устройство взамен худшего, если действительно есть что-то лучше, чем то, что и Ромул, и Помпилий, и все цари после них установили и передали нам, благодаря чему наш полис остается великим, процветающим и властвует над многими людьми. 2. Но учитывая те тягости, что имеют обыкновение сопутствовать монархиям, из-за чего они и вырождаются в тираническую жестокость и вследствие чего все ими недовольны, так это я вам советую исправить сейчас же и поостеречься, как бы оно не возникло когда-нибудь потом. Но что же это такое? 3. Прежде всего, поскольку многие взирают на названия вещей и под их влиянием одобряют нечто вредное, а полезного избегают, среди какого и оказалась монархия, я советую вам поменять название государственного строя, и тех, в чьих руках будет верховная власть, надо называть уже не царями и не монархами, но дать им какое-нибудь более скромное и мягкое наименование. 4. Затем - не делать волю одного властительницей надо всем, но предоставить царскую власть двум мужам, как, я знаю, поступают лакедемоняне вот уже многие поколения и благодаря такому способу государственного управления живут в справедливости и благоденствуют в гораздо большей степени, нежели все прочие эллины. Ибо двое в меньшей мере будут спесивыми и суровыми, потому что власть разделена надвое, и каждый наделен одинаковой силой; более того, почтение друг к другу, препятствие к тому, чтобы жить в свое удовольствие и рвение к признанию своей доблести, конечно, в наибольшей мере появятся у всякого при такой власти, которая подразумевает равный почет.
 LXXIV. А так как знаки отличия, что даются царям, весьма многочисленны, то, если они для многих являют зрелище тягостное и ненавистное, я полагаю, нам следует одни сократить, другие отменить. Я имею в виду как раз скипетры, золотые венцы и пурпурные, золотом расшитые одеяния, кроме только применения их во время определенных празднеств или триумфальных процессий, когда правители будут носить их во имя почитания богов - ведь это никого не будет раздражать, если используется редко. Кресла же из слоновой кости для мужей, восседая в каковых они станут вершить суд, белое с пурпурной каймой платье и двенадцать секир, которые во время их шествия будут нести впереди, я думаю, надо оставить. 2. А еще в добавление к этому, полагаю, будет наиболее полезным из всего того, о чем было сказано, и в высшей степени поспособствует тому, чтобы те, кто получит власть, не допускали тяжких ошибок, вот что: не позволять, чтобы одни и те же люди занимали должность пожизненно (ведь для всех бессрочная власть обременительна, потому что не позволяет осуществлять проверку того, что делается, что и порождает тиранию), но свести полномочия правителей к годичному сроку, как делают афиняне. 3. Ведь то, что человек попеременно то властвует, то подчиняется власти, и слагает полномочия до повреждения рассудка, усмиряет надменные натуры и не позволяет им опьяняться владычеством. Это поможет нам, если мы все обустроим так, с одной стороны, пользоваться благами царской формы правления, а с другой - избавиться от свойственных ей зол. 4. Но чтобы ради благочестия сохранить название царской власти, существующее у нас как установленное предками и пришедшее в общину вместе с хорошими предзнаменованиями, одобренное богами, пусть кто-то всегда будет назначаться царем священнодействий, кто будет нести эту почетную должность в течение всей жизни, освобожденный от всякой воинской или гражданской службы, исполняя, как "царь" в Афинах, единственную обязанность - руководство свершением жертвоприношений и ничего другого.
 LXXV. Каким же будет при этом каждый шаг на пути достижения цели, слушайте меня: я созову собрание, как я и сказал, потому что мне надлежит это по закону, и выскажу свое мнение: чтобы Тарквиний вместе с сыновьями и женой удалились как из города, так и с земли римлян, изгнанные на вечные времена и сами, и род, что от них пойдет. Когда граждане проголосуют за это решение, я изложу им, какой вид государственного устройства мы предлагаем учредить, после чего я выберу междуцаря, который представит тех, кто примет на себя дела общины, и сам сложу с себя власть над целерами. 2. Созвав собрание по центуриям, назначенный мною междуцарь пусть огласит имена тех, кому предстоит осуществлять руководство в течение года, и передаст избрание их гражданам; и если в большинстве центурий выбор лиц обретет законную силу, а прорицания по их поводу окажутся благоприятными, то пусть они. восприняв секиры и прочие символы царской власти, блюдут за тем, чтобы мы жили в свободном отечестве и чтобы Тарквиний более уже не имели в него доступа. Ведь они попытаются, как вы прекрасно понимаете, и убеждением, и силой, и обманом, и всякими другими способами вновь прийти к господству, если мы не будем стоять на страже супротив их. 3. Вот что является важнейшим и насущнейшим из того, что я в настоящее время могу вам высказать и посоветовать принять; а частности, кош множество и не так-то легко изложить их все по порядку (ведь мы попали в опасное положение), я полагаю, нужно разработать в период правления тем. кто примет на себя власть. 4. Конечно, я должен сказать, что необходимо сим мужам блюсти дела вместе с собранием сената, как поступали и цари, и ничего не делать без вашего совета и чтобы решения сената сообщали народу, как у наших предков было заведено, не лишая его ничего из того, над чем он имел законную силу в прежние времена. Ведь в таком случае их власть будет надежнейшей и наилучшей".
 LXXVI. После того как Юний Брут изложил свой замысел, все его одобрили и, сразу же посовещавшись относительно лиц, которые примут на себя предводительство, рассудили назначить междуцарем Спурия Лукреция, отца убившей себя женщины; а им были названы те, кто получит власть царей, - Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин. 2. И они предписали, чтобы эти правители назывались на их собственном наречии консулами. И это название, может быть переведение на эллинский язык, как "советник" или "член совета", ведь словом "consilia" римляне называют наши совещания. А "предводителями" (;;;;;;) их со временем назвали эллины вследствие объема их власти, потому что они владычествуют надо всеми и занимают самое высокое положение. Ведь высокое и верховное древние называли "гюпатон". 3. Обсудив и учредив это, и богов в молитвах попросив помочь им, поскольку они стремятся к делам чистым и справедливым, все отправились на Форум. Их сопровождали слуги, которые на носилках, покрытых черным, несли обагренное кровью мертвое тело женщины. Распорядившись положить ее на возвышение перед Курией, видимой для всех, Брут и Коллатин стали созывать народ на собрание. 4. Когда толпа плебеев собралась, не только те, что оказались на Форуме, но и со всего города (ведь глашатаи разошлись по всем улочкам, созывая народ на Форум), Брут, взойдя на трибунал, откуда вошло в обычай обращаться к народу с речами у тех, кто созывает собрания, и поставив рядом с собою патрициев, возвестил следующее:
 LXXVII. "Сограждане, собираясь держать пред вами речь о самых неотложных для общественного блага делах, я позволю себе прежде немного сказать и о себе самом; может, на некоторых из вас - но я точно знаю, что на многих, - я, наверное, произвел такое впечатление, что разум мой замутнен, поелику человек, не в себе от нездоровья и нуждающийся в опекунах, принимается вещать о делах величайшей важности. 2. Знайте же, что общее суждение вас обо мне, как о полоумном, было южным и создано оно было ни кем иным, как лично мною. А то, что вынудило меня жить не в соответствии с природой, и не так, как подобию мне, но как было желательно Тарквинию и как казалось выгодным мне, - был страх за свою жизнь. 3. Ведь Тарквиний, едва взойдя на трон, обрек на смерть моего отца, чтобы овладеть его состоянием, и немалым, и старшего брата, который способен был отмстить за смерть отца, если бы не был устранен, погубил бесславной смертью. Несомненно, он не пощадил бы и меня, поскольку я лишился самых близких мне людей, если бы мне не пришло в голову прикинуться недоумком. 4. И эта личина, в которую тиран поверил, защитила меня от того, что они претерпели, и сохранила вплоть до сего дня. Теперь же первым делом я снимаю эту личину, поскольку пришло время, о котором я молился и мечтал целых двадцать пять лет. И это все обо мне.
 LXXVIII. Общественные же дела, по поводу которых я созвал вас на собрание, таковы: Тарквиния, который захватил власть не по нашим отеческим заветам и законам и пользовался ею независимо от способа ее получения не благородно и не по-царски, но спесивостью и буйством превзойдя всех когда-либо существовавших тиранов, мы, патриции, сообща постановили отрешить от сана, что давно надо было сделать. Делая это сейчас, в подходящее время, мы и вас, плебеи, созвали, чтобы объявить о нашем решении и просить вас стать помощниками, которые вкупе с нами созидают свободу для отечества, которой ни раньше, с того времени, как Тарквиний захватил власть, вам не удалось получить, ни потом не достанет, ежели теперь мы не выкажем свою крепость. 2. Имей я столько времени, сколько я хотел, или пожелай я поведать правду неосведомленным людям, то я исчислил бы все беззакония тирана, за которые в глазах всех правомерно было бы ему погибнуть не единожды, а многократно. Но, поскольку отрезок времени, который предоставляют мне обстоятельства, краток, следует говорить сейчас немного, а сделать много - да и слова мои обращены к людям осведомленным, - скажу, что главнейшие и очевиднейшие из проступков Тарквиния не могут встретить никакого прощения, в этом я вам поклянусь.
 LXXIX. Этот вот, о граждане, Тарквиний с помощью ядов ради получения власти умертвил родного брата Аррунта, потому что тот не желал быть бесчестным, и взял в сообщницы для этой мерзости его жену, сестру своей собственной супруги, которую он, противный богам, начал совращать уже давно. 2. Это тот, кто убив теми же самыми ядами, в тот же самый день и законную супругу, разумную и мать своих детей, и, напустив на себя жалостливый вид и легкую видимость траура, не посчитал нужным отчиститься от злобных слухов по поводу обоих отравлений, будто они не им сотворены. Но сразу же, едва совершив такие ужасающие преступления, еще до того как погасли погребальные костры, принявшие несчастные тела, он начал принимать друзей, готовить бракосочетание и мужеубийцу как невесту повел на брачное ложе ее сестры, неколебимо соблюдая по отношению к ней тайные договоренности: первым и единственным он привнес в римское государство деяния нечестивые и проклятые, не имевшие места нигде ни в Элладе, ни в варварской земле. 3. А какие же действия, сограждане, он совершил по отношению к обоим свойственникам, которые пребывали уже на закате своей жизни? Сервия Туллия, самого справедливого из царей и более всех сделавшего вам добра, он открыто убил и не позволил телу его получить ни похоронных обрядов, ни погребения, установленного обычаем. 4. А Тарквинию, жену Сервия, которую ему самому надлежало почитать как мать, потому что она приходилась сестрой его отцу и была доброй к нему, прежде чем она, несчастная, оплакала мужа и совершила все положенное для человека, которого погребают в Земле, он умертвил удушением; и так он поступил с людьми, которыми был сохранен, у которых был воспитан и которым должен был бы наследовать после их смерти, подождав немного, пока смерть не придет к ним в соответствии с естественным ходом вещей.
 LXXX. Но что толку упрекать Тарквиния за такие беззакония, что имели место в отношении родственников и свойственников его, если помимо них я могу обвинить его в таких беззакониях, которые совершались против отечества и против всех нас, если, конечно, следует называть их беззакониями, а не разрушением и не уничтожением всех установлений и обычаев. К примеру, для начала, каким образом он получил главенство? Разве же так, как предшествующие цари? Как бы не так! Он, конечно, далек от этого. 2. Естественно, те были приведены"к власти вами, согласно отцовским установлениям и законам: это происходило прежде всего после постановления сената, которому было передано право выносить предварительные суждения, затем после избрания междуцарей, которым сенат поручал определить наиболее подходящего из числа достойных власти; а вслед за тем - после голосования народа в народном собрании, по которому законным образом подтверждаются все главные дела; а вдобавок, после того как птицегадания и жертвоприношения, и прочие знаки, без которых не было бы никакой пользы ни от человеческого рвения, ни от человеческой мудрости, оказывались благоприятными. 3. Ну знает ли кто-нибудь из вас, что из всего этого имело место, когда Тарквиний взял власть? Какое такое предварительное суждение сената? Что за выбор со стороны междуцарей? Какое такое голосование народа? Что за благоприятные авгурии? Я даже не спрашиваю, было ли все соблюдено, хотя это все нужно, чтобы все было честно, требовалось, чтобы ничего из того, что в обычае, согласно законам, не было оставлено в небрежении. Но если кто-нибудь смог бы показать, что только одно из всего необходимого имеет место, то я счел бы, что искажаю остальное. Итак, каким образом он пришел к власти? С помощью оружия, насилия и заговоров вместе с бесчестными людьми, что обычно для тиранов, при том что вы этого не желали и тяготились этим. 4. Ну и после того как Тарквиний взял власть в свои руки, оставим в стороне способ ее получения, неужели он воспользовался ею так, как подобает царю, беря пример с предшественников, которые и словом и делом постоянно претворяли в жизнь то, благодаря чему передали город своим наследникам более богатым и более сильным, чем сами получили? И кто, находясь в здравом уме, мог бы такое вымолвить, видя, в какое плачевное и худое состояние мы все им приведены?
 LXXXI. И я обхожу молчанием какие бы то ни было наши, патрициев, напасти, узнав о которых, заплакал бы любой из врагов, так как нас осталось в живых совсем немного из многолюдства, и мы из великих превратились в униженных и впали, будучи ранее сильными и счастливыми, в бедность и ужасную нужду, лишившись всех богатств. Ведь из этих блистательных, внушающих благоговейный трепет великих людей, благодаря которым наш город некогда был знаменитым, одни погибли, другие бежали из отечества. 2. Но в каком состоянии находятся ваши дела, плебеи? Разве он не лишил вас законов, не лишил собраний для проведения священных обрядов и жертвоприношений, не положил конец вашему участию в избрании должностных лиц путем голосования, членства в народных собраниях, касающихся дел общины, но вынуждает, словно купленных за серебро рабов, мучиться тем, что достойно позора, тем, что вы, изнуряемые в преисподних и подземельях, вырубаете камень, валите лес, перетаскиваете тяжести, не получая ни малейшего отдыха от этих тягот? 3. Так когда же настанет предел бедствиям и до каких пор мы будем терпеливо сносить все это? Когда отечество возвратит свободу? Когда умрет Тарквиний? Клянусь Юпитером! И что же настанет у нас тогда не хуже нынешнего? Ведь мы получим трех Тарквиниев от одного корня и во многом более нечестивых, нежели их родитель. 4. Ведь если он, превратившись в тирана из частного лица, сразу стал дурным, знатоком злодеяний, свойственных тиранам, какими же, нужно думать, вырастут те, кто от него родился, у которых и дурное происхождение, и дурное воспитание, и которым ни увидеть, ни выучиться чему-либо, что делается разумно и прилично для гражданина, не деваюсь? И чтобы вы не изучали их проклятую природу, но точно узнали бы, каких щенков вскармливает на вашу голову тирания Тарквиния, посмотрите на дела одного из них, старшего.
 LXXXII. Перед вами дочь Спурия Лукреция, которого тиран, уходя на войну, назначил префектом города, и супруга Тарквиния Коллатина, родственника тиранов, много страданий перенесшего по их милости. И она, конечно, блюдя свое достоинство и любя своего мужа, как и пристало доброй жене, когда на ночь глядя к ней явился Секст, радушно принятый ввиду своего с ним родства, а Коллатин тогда был в отлучке в лагере, не смогла избежать необузданного высокомерия тирании, но, словно пленница, взятая принуждением, претерпела то, чего свободной женщине терпеть не пристало. 2. Негодуя и полагая, что оскорбление невыносимо, она открылась отцу и остальным родственникам в постигших ее горестях и после скорбных просьб и мольб об отмщении за ее беды, она, вытащив спрятанный в складках платья кинжал, плебеи, на глазах у отца вонзила железо в собственное тело. 3. О ты, удивительная и достойная многих похвал за благородный выбор, ты умерла, ты погибла, не вынеся тиранической наглости, презрев все радости жизни, лишь бы не выпало еще раз перенести такое. После всего этого ты, о Лукреция, имея женскую природу, обладаешь духом благородного мужа, а что же мы, родившиеся мужами, оказываемся в доблести ниже женщин? И если тебе, понеже с тобой в одну только ночь обошлись тиранически, отняв у тебя незапятнанную честь, смерть показалась милее и блаженнее жизни, разве нам не придет в голову подумать то же самое - нам, у кого Тарквиний, правя тиранической властью не один день, а уже двадцать пятый год, отнял все удовольствия жизни, лишив нас свободы? 4. Невыносима нам, плебеи, жизнь среди подобных непрерывных несчастий, нам, потомкам тех мужей, которые считали правильным творить добро для других и взвалили на себя ради славы бремя неисчислимых опасностей. Но всем нам нужно выбрать одно из двух: или свободную жизнь, или смерть со славой. 5. И час, о котором мы молили, наступил - Тарквиний отлучился из города, а патриции предводительствуют в предприятии. И если мы со рвением приступим к делу, у нас ни в чем не будет недостатка: ни в людях, ни в средствах, ни в оружии, ни в военачальниках, ни в каком бы то ни было снаряжении для ведения войны - ведь город полон всего, и позор считать, что мы правим и вольсками, и сабинянами, и великим множеством других народов, а сами продолжаем быть рабами и предпринимаем в угоду Тарквинию многочисленные войны, а для свой свободы - ни одну.
 LXXXIII. Итак, какими средствами в этих обстоятельствах мы сможем воспользоваться и какие у нас будут союзники? Ведь осталось сказать лишь об этом. Прежде всего мы возлагаем надежду на богов, чьи святыни, храмы и алтари оскверняет Тарквиний всякий раз, как приступает к жертвоприношениям и возлияниям богам со своими руками, замаранными кровью и запятнанными всяческими преступлениями против ближайших сородичей; затем - надежду на самих себя, которые не малочисленны и не без опыта в ратном деле; а наряду с этим - на помощь от союзников, которые, пока мы их не призовем, не посчитают нужным усердствовать, но если увидят, что мы, со своей стороны, ведем себя доблестно, с радостью поднимутся на войну вместе с нами: ведь тирания враждебна всем, кто желает быть свободным. 2. Но если кто-то из вас опасается, что граждане, которые вместе с Тарквинием находятся в лагере, станут подмогой ему, а с нами учинят войну, то боятся они без всяких на то оснований. Ведь тирания тяжка и для них, а для всех людей естественно стремление к свободе, и любой повод к перемене для тех, кто страдает, достаточно важен. И если вы постановите, чтобы они пришли к нам на помощь, ни страха не останется, который удержал бы их рядом с тиранами, ни признательности к ним, ни чего другого, что принуждает и склоняет людей творить неправедное. 3. Если же в ком-то из них в силу дурной природы или плохого воспитания все же поселится любовь к тирану - а их немного, клянусь Юпитером, - то мы свяжем их столь тяжелыми оковами, что они из плохих превратятся в добрых: ведь у нас в заложниках в городе находятся их дети, жены и родители, которые для каждого дороже собственной жизни. Так что ежели они отступятся от тиранов, мы им отдадим их и, вынеся решение о прощении совершивших ошибки, легко склоним таких на свою сторону. 4. Итак, плебеи, без страха и с добрыми надеждами на будущее поднимайтесь на битву, приняв на себя вот эту, лучшую из войн, какие вы когда-либо предпринимали. И мы, о отчие боги, добрые стражи этой земли, и вы, божества, кому дали нас в удел отцы наши, и ты, град, превыше остальных городов любезный богам, в котором нам выпало родиться и возрастать, мы защитим вас и помыслами, и решениями, и руками, и жизнями, и готовы претерпеть все, что ниспошлют небеса и судьба. 5. Но я предчувствую, что благим начинаниям будет соответствовать счастливый исход. И да будет мужество у тех, кто постиг все величие этого и пришел к единственному решению, - и нас спасти, и самим спастись с нашей же помощью".
 LXXXIV. Пока Брут произносил эту речь, из толпы раздавались непрерывные восклицания, свидетельствующие об одобрении его слов, а у очень и очень многих от радости полились слезы, ибо они услыхали удивительные и неожиданные речи; и противоречивые чувства охватывали душу каждого, ни в чем не схожие между собой, поскольку горесть смешивалась с радостью, первая - из-за прежних невзгод, вторая - из-за предчувствуемых надежд. И отвага сталкивалась со страхами: первая - взывая к презрению опасности, чтобы подавить зло, вызывающее ненависть, другие - из-за опасения того, что свержение тирании нелегкое дело, что и вселяло нерешительность. 2. Но когда Брут замолк, все издали один и тот же клич, словно вырвавшийся из одних уст, чтобы он вел их к оружию. И Брут, возрадовавшись, воскликнул: "Но все же было бы лучше, чтобы вы, узнав о том, что решено в сенате, одобрили решение. Ведь мы решили, чтобы и сами Тарквиний были изгнаны из города римлян и из области, над которой римляне властвуют, а также весь род, что идет от них. И относительно возвращения Тарквиниев, чтобы никому не позволено было ни делать что-либо, ни говорить, а если обнаружится, что кто-то действует вопреки этому, то тому погибнуть. 3. И если это ваше единодушное мнение, то разойдитесь по куриям и подайте ваши голоса, и пусть это первое у вас законное постановление станет началом свободы". И голосование началось, а когда все курии одобрили изгнание тиранов, Брут, вновь выйдя вперед, говорит: "Поскольку первое у нас определено так, как следует, выслушайте остальное, что мы решили относительно государственного устройства. 4. Пока мы обсуждали, что за правление будет в общине, нам показалось правильным царскую власть более не устанавливать, но каждый год назначать двух правителей, обладающих царскими полномочиями, и назначать их будете вы на народных собраниях, проводя голосования по центуриям. И если решения совпадут с вашим желанием, проголосуйте!" И это решение народ одобрил, ни одного голоса не оказалось против. 5. После этого Брут, выйдя вперед, назначил междуцарем, который должен позаботиться о народных собраниях по выбору должностных лиц, согласно отцовским обычаям, Спурия Лукреция. И тот, распустив собрание, приказа!, чтобы все с оружием и как можно быстрее вышли на поле, где обычно собирались на собрания. Когда же народ собрался, он предложил двух мужей для исполнения обязанностей, что надлежат царям, - Брута и Коллатина. И народ, призванный по центуриям, утвердил власть этих мужей. Вот таким было то, что тогда вершилось в городе.
 LXXXV. Услышав от вестников, которым удалось убежать из города, прежде чем были закрыты ворота, сообщения только о том, что Брут проводит собрание и обращается с речами к народу, призывая граждан к свободе, царь Тарквиний, никому ничего не сказав, поспешил туда, взяв сыновей и вернейших из своих друзей, погоняя коней во весь опор, чтобы успеть предотвратить восстание. Но. обнаружив, что ворота закрыты, и на зубцах городских стен полно вооруженных людей, он как можно скорее возвращается в лагерь, стеная и жалуясь на нанесенные ему обиды. 2. Но и там, оказалось, дело его погибло. Ведь консулы, предвидя его скорое прибытие в город, послали по другим дорогам письма, призывая воинов в лагере отринуть тирана и уведомляя их о том, какие решения приняты в городе. 3. Получив эти письма, Марк Гораций[84] и Тит Герминий[85], оставленные царем заместителями в его отсутствие, огласили их на военной сходке и вопросили по центуриям мнения о том, как следует поступить. Когда же всем стало ясно, что принятые в городе постановления имеют законную силу, более уже не допустили возвращения Тарквиния. 4. И царь, лишившись и этой надежды, вместе с немногими укрылся в городе Габии, царем которого, как я говорил ранее, он назначил старшего сына - Секста; сам же он был уже старым по возрасту, процарствовав двадцать пять лет. Герминий и Гораций же заключили перемирие в войне с ардеатами на пятнадцать лет и отвели войско домой. Так царское правление в государстве, просуществовав после основания Рима в течение двухсот сорока четырех лет, превратилось при последнем царе в тиранию и было упразднено по описанным причинам и такими деятелями.
[1] Согласно Дионисию, в 577 г. до н.э.
[2] Корникул – см. примеч. 73 к кн. III.
[3] От латинского слова servus (раб).
[4] Гефест – в греческой мифологии бог огня и кузнечного дела; в римской мифологии ему соответствует Вулкан.
[5] У Тита Ливия говорится лишь о том, что у спящего мальчика Сервия Туллия на глазах у всех вокруг головы запылал огонь, что, по мнению Танаквиль, было знаком его высокого предназначения (Ливии. I. 39. 1–3). Данный пассаж Дионисия, как и рассказ о битве Горациев и Куриациев, может свидетельствовать о его знакомстве с альбано-латинской версией традиции о ранней истории Рима.
[6] Об Эрете см. примеч. 30 к кн. III.
[7] Антемны – городок в непосредственной близости от Рима, расположенный к северу от него. Антемнаты были среди тех, кто пытался отомстить Ромулу за похищение сабинских девушек (Ливии. I. 10. 2–3), а потом Антемны были взяты Ромулом (Ливии. I. 11. 1–2).
[8] Речь идет о принятии Сервием Туллием знаков царского достоинства. Ср.: Дионисий. III. 62. 1.
[9] Согласно Ливию, Марций были изгнаны в Суессу Помецию (Ливий. 1.41.7), город, принадлежавший вольскам.
[10] Квинт Фабий Пиктор – см. примеч. 14 к кн. I.
[11] Гней Геллий – см. примеч. 18 к кн. I.
[12] Гай Лициний Макр, – см. примеч. 16 к кн. I.
[13] Луций Кальпурний – см. примеч. 19 к кн. I.
[14] Это значит – без назначения сенатом интеррексов, без избрания царя народом в собрании и без утверждения сенаторами этого выбора. См.: Ливии. I. 22. 1; 32. 1. Дионисий же почти ничего не говорит о «протоколе» вступления на царство, видимо, не будучи знаком с этой обрядностью. Правда, по сообщению Ливия, Сервий Туллий позже запросил народ о своем царствовании, и народ провозгласил его царем (Ливии. I. 46. 1).
[15] Трибунал -возвышение, на котором восседали должностные лица.
[16] Дионисий допускает неточность, так как пишет выше (IV. 5. 3), что наказание юным Марциям как раз и состояло в изгнании.
[17] У Ливия на этот счет есть лишь глухое упоминание о подушном разделе среди народа захваченной у врагов земли (Ливии. I. 46. 1).
[18] Холм к востоку от Палатина.
[19] Холм к северо-востоку от Палатина.
[20] Ливий пишет, что Сервий обвел город валом и стеной и раздвинул померий (Ливии. I. 44. 3). И ранее строить на померий – полосе земли по обе стороны стены – ничего не разрешаюсь. Впрочем, Ливии сетует, что в его время это правило уже не соблюдается (I. 44. 4).
[21] Это были трибы, якобы установленные Ромулом по «этническому» признаку, т.е. племена. Сервий. таким образом, вводит территориальные трибы. Ливии также говорит, что Сервий разделил город на четыре части по населенным холмам (Ливии. 1. 43. 13), и даже само название «триба» возводит к слову tributum (подать). (Там же. I. 43. 13). Сервий, кроме того, возвел и стену вокруг города (I. 44. 3).
[22] Лары – в латинской мифологии божества-покровители различных, в том числе, соседских общин и соседских взаимоотношений. Им сооружались на перекрестках святилища с отверстиями для жертвоприношений в числе, соответствующем числу усадеб. Греки отождествляли Ларов с героями, откуда и такое словоупотребление у Дионисия.
[23] Венноний – автор из числа так называемых средних анналистов, творивших во второй половине II в. до н.э.
[24] Собственно pagns – «село», «деревня»; возможно от глагола pango (вбивать, вколачивать). Дионисий сближает его с греческим ;;;;; (лес, гора, холм), отдавая дань, как и многие другие греческие авторы, ложным этимологическим построениям.
[25] Паганалии праздновали 25–26 января, а в качестве жертвы для очищения сед приносили пирог, полбу и внутренности свиньи (Овидий. Фасты. I. 669–672).
[26] Юнона Луцина – «выводящая ребенка на свет», родовспомогатедьница, один из эпитетов Юноны.
[27] Либитина – в латинской мифологии богиня похорон. В ее сокровищнице хранились похоронные принадлежности. См. также: Плутарх. Нума. XII.
[28] У Дионисия Неотита – римская Ювента, богиня молодежи.
[29] Комментаторы к Ливию (Тит Ливии. История Рима от основания города. М., 1989. T. I. С. 516) считают это анахронизмом. Однако изыскания итальянского ученого Э- Перуцци показали, что римляне в это время были знакомы с деньгами, и пересчет на серебро был вполне возможен (Peruzzi Е. Money in Early Rome. Firenze, 1985).
[30] Ценз (лат. census) – перепись граждан обоего пола, проходившая раз в пять лет. Ценз был призван оценить имущественное положение гражданина; на основе ценза производилось налогообложение и набор войска (Ливии. I. 42. 5).
[31] Ливий же говорит, что уклонившихся от ценза наказывали оковами и смертью.
[32] Одна мина – 0,6 кг серебра. По Ливию – 100 тыс. ассов (Ливии. I. 43. 1). Ливий говорит, что к первому разряду были добавлены две центурии ремесленников, которые несли службу без оружия; им было поручено доставлять для нужд войны осадные сооружения.
[33] Арголийский щит (лат. clipeus) – круглый гоплитский щит (Ливии. I. 43. 2).
[34] Одна драхма – шесть грамм серебра.
[35] Лат. scutum (Ливии. I. 43. 4).
[36] По Ливию, 50 тыс. ассов (I. 43. 5).
[37] По Ливию, 25 тыс. ассов (I. 43. 6).
[38] По Ливию, 11 тыс. ассов (I. 43. 7).
[39] Эти данные встречаются только у Дионисия. Ливии же просто говорит о существовании трубачей и горнистов в пятом разряде (Ливий. I. 43. 8).
[40] По Ливию, Сервий «из виднейших людей государства» составил двенадцать всаднических центурий. Еще он образовал шесть других центурий взамен трех, учрежденных Ромулом, и под теми же, освященными птицегадателями именами (Ливии. I. 43. 8–9). Таким образом, Сервий, соблюдая традицию, все же сумел сделать то, что не удалось Тарквинию Древнему (см.: Дионисии. III. 71. 1).
[41] Марсова поле.
[42] Лат. Lustrum (Ливии. I. 44. 2).
[43] 3начит, вольноотпущенники оказывались на положении городского плебса.
[44] Войлочный головной убор был символом свободного человека.
[45] Речь идет о Семирамиде (ассир. Шаммурамат), царице Ассирии конца IX в. до н.э., и ее «висячих садах».
[46] Дионисий связывает происхождение амфиктионий с мифическим царем Афин Амфиктионом, сыном Девкалиона и Пирры. Но, скорее всего, слово «амфиктиония» – союз племен или полисов, объединившихся вокруг одного святилища и имеющих между собой дружественные отношения, произошло от понятия ;;;;;;;;;;; (те, кто живет по-соседству). (Павсаний. Описание Эллады. X. 8. 1). Наиболее известны были Дельфийский, или Пилейский, союз, члены которого собирались в Дельфах (Страбон. География. IX. 720), Делосский союз с центром в храме Аполлона.
[47] Эфес был засеіен карийцами в конце XI I в. до н.э. Храм Артемиды Эфесской в 35 6 г. до н.э. был сожжен Геростратом, но вскоре восстановлен.
[48] Триопий – мыс в Карий с храмом Аполлона Триопийского. Дорийцы проникли сюда, видимо, уже к 90 0 г. до н.э.
[49] Ливии говорит, что Сервий всячески восхвалял союз греков вокруг храма Артемиды (Дианы) Эфесской (Ливии. I. 45. 2).
[50] Лат. Fortuna virilis. Фортуна в римской мифологии – богиня счастья, удачи. Считалось, что Сервий был возлюбленным Фортуны, отчего он, якобы, и был изображен в храме с закрытым лицом (Овидий. Фасты. VI. 569–580). Один храм Фортуны находился на Бычьем форуме у подножия Палатина. Другой, видимо, был в Остии, основанной его предшественником (Дионисий. III. 44. 4).
[51] Согласно Ливию, Сервий запросил народ о своих полномочиях уже обладая несомненною царскою властью, осуществив после удачной войны с этрусками проведение ценза и установление общего культа Дианы и подушного раздела земли (Ливий. I. 46. 1).
[52] Речь идет о Курии, месте заседаний сената, построенной царем Тудлом Гостилием (Цицерон. О государстве. П. 17. 31). Она находилась на Форуме у подножия Капитолия.
[53] Сервий поселился в Эсквилинском округе (Ливии. I. 44. 3). Ливии сообщает, что Туллия поднялась до верха Киприйской улицы, где почти до времени Ливия стоял храм Дианы, и уже поворачивала вправо, к Урбиеву взвозу, чтобы подняться на Эсквилинский холм (Ливии. I. 48. 6). Киприйская улица в Риме находилась между Священной дорогой (Sacra via) и Субурой (Subura). Урбийский взвоз (Urbius clivus) – улица в Риме, шедшая от Субуры к Эсквилину.
[54] Лат. Sceleratus vicus (Ливии. I. 8. 7).
[55] Около 534 г. до н.э.
[56] Туск;л – латинский город в Альбанских горах, примерно в 25 км к юго-востоку от Рима (позднее – на Латинской дороге).
[57] Место собрания городов латинского союза. Обычно находилось в Ариции, городе, расположенном там, где позднее проходила Аппиева дорога (via Арріа) близ Неморенского озера.
[58] Как пишет Ливии, его погрузили в воды Ферентинского источника и утопили, накрыв корзиной и завалив камнями (Ливии. I. 51. 9). О похожем виде казни писал Плавт:
 Плетенкой из суков ею, как рамою,
 Накрыть, а сверху камней навалить, и с ним
 Покончить.
 (Плавт. Пуниец. 1026–1028).
[59] Герники – народ, возможно, самнитского происхождения. Жил в восточном Лации.
[60] Вольски – см. примеч. 50 к кн. III.
[61] Города к юго-востоку от Рима.
[62] Юпитер Лациарий (Latiaris) – Юпитер латинский, покровитель Лапин. Место для его храма было выбрано на Альбанской горе (Мцпs Albanus). Однако средства на сооружение рама у Тарквиния, согласно Ливию, оказались только после захвата города вольсков Суессы Помеции. См.: Дионисий. IV. 50. 1. 3–4.
[63] Имеется в виду вольский город Суесса (Суэсса) Помеция.
[64] Город к северо-востоку от Рима. См. примеч. 6 к кн. IV.
[65] Габии – город около 15 км к востоку от Рима на Пренестинской дороге I via Praenestina).
[66] Фрасибул Милетский – тиран Милета (около 600 г. до н.э.).
[67] Периандр – тиран Коринфа (ум. около 586 г. до н.э.).
[68] Ливии не пишет о судьбе Антистия Петрона. Провокация же, использованная Секстом, и род казни Петрона очень схожи со случаем с Турном Гердонием (см. IV. 47–48). Это позволяет усомниться в утверждении, будто рассказ о Турне, по словам комментаторов текста Ливия в издании 198 9 г. (Тит Ливии. История Рима от основания города. T. I. С. 517), – «позднейший вымысел».
[69] Гаруспики – гадатели, предсказывающие будущее по внутренностям жертвенных животных, главным образом печени.
[70] Лат. caput, capitis – «голова».
[71] Плетр – сто футов, стопа – фут.
[72] Сивилла – женщина-пророчица, ясновидящая. Одна из таких сивилл жила близ Кум (Сивилла Кумская). См.: Вергилий. Энеида. VI. 98 и след. Традиционно считается, что Сивиллины оракулы были написаны по-гречески гекзаметром.
[73] Преступление, называемое parricidium, – убийство близкого родственника или государственная измена.
[74] Марсы – сабелльское племя, обитавшее в Центральной Италии вокруг Фуцинского озера. Речь здесь идет о Союзнической войне 91–88 гг. до н.э., которую иногда называют Марсийской, поскольку особо активную роль в ней играло племя марсов и во главе одной из группировок италийцев стоял Марс Помпедий Силон.
[75] Лат. decemviri sacris faciundis – жреческая коллегия, хранившая и толковавшая Сивиллины книги, но числа 10 эта коллегия достигла лишь в 367 г. до н.э., до того жрецов, видимо, было двое (Ливий. VI. 37. 12).
[76] Эритры – город в Ионии, один из двенадцати ионических городов Малой Азии. Здесь, по преданию, обитала другая известная сивилла – эритрейская {Страбон. География. XIV. 1. 34).
[77] Signia (Сигний) – город примерно в 55 км от Рима, поблизости от земель вольсков и эквов.
[78] Цирцея – город примерно в 100 км от Рима на побережье Тирренского моря.
[79] Греч. Кирка, лат. Цирцея – в греческой мифологии волшебница, дочь Гелиоса и Персеиды.
[80] Ардея – главный город рутулов, примерно в 26 км к югу от Рима.
[81] Речь идет о племяннике Тарквиния Древнего, оставшемся без средств к существованию, откуда его имя (лат. egeo – «нуждаюсь»). См. кн. III. 50. 3.
[82] Лат. brutus – «тупой», «неразумный».
[83] Согласно Цицерону, Брут был частным человеком (privatus). См.: Цицерон. О государстве. II. 25. 46.
[84] Вероятно, имеется в виду Марк Гораций Пульвидл, консул будущего 509 г. до н.э.
[85] Тит Герминий у Ливия – сподвижник Горация Коклеса, принявший бой с этрусками во время нашествия Порсены (Ливии. II. 10. 6). Возможно, Дионисия ввело в заблуждение постоянное повторение имен Марк Гораций – Гораций Коклес – Спурий Лукреций – Спурий Ларций – Тит Герминий. Но, поскольку Марк Гораций стал консулом, а Тит Герминий сражался вместе с Горацием Коклесом, вполне возможно, что они занимали высшие командные должности и во время осады Ардеи.
Книга V

Первые консулы Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Кротонийский - Раскрытие заговора против консулов - Наказание заговорщиков - Публий Валерий, новый консул - Войско изгнанников против римлян - Поединок Брута с сынои Тарквиния. Гибель предводителей - Церемония погребения именитых мужей - Постановления Валерия, за которые он получает прозвище "Попликолы" - Царь клузийцев, Ларе, по прозвищу Порсена, объявляет римлянам войну - Спурий Ларций, Тит Герминий и Публий Гораций спасают войско. Этот поступок приносит бессмертную славу Горацию - Мужественный поступок Муция - Завершение войны между римлянами, тарквинийцами и тирренцами - События в третье и четвертое консульство Война римлян в пятое консульство - Победа над сабинянами. Город возвращает себе прежнее величие - Третье вторжение сабинян - Возвращение консулов после блистательно одержанной победы - Почести, оказанные римлянами при погребении Публия Валерия - События, произошедшие при правлении консулов Постумия Коминия и Тита Ларция - Заговор во время правления консулов Сервия Сулыгипия Камерина и Мания Туллия Лонга - Мятежный дух в государстве при правлении консулов Тита Ларция Флава и Квинта Клоилия Секула - Ларций, первый в Риме, назначается единоличным правителем с абсолютной властью - Власть Ларция как первого диктатора

I. Царская власть[1] римлян, сохранявшаяся от основания Рима в течение двухсот сорока четырех лет и вылившаяся при последнем царе в тиранию, по таким вот причинам и такими людьми была уничтожена во время шестьдесят восьмой Олимпиады[2], в которой в беге на стадии - победил Исхомах Кротонийский, когда в Афинах архонтом был Исагор. 2. Когда за четыре месяца до окончания года установилось господство знати, правители, принявшие на себя царскую власть, Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин, которых римляне называют на своем языке, как я уже говорил[3], консулами, вступили в должность в то время, когда многие другие пришли в город из лагеря после перемирия, заключенного ими с ардеатами. Через несколько дней после изгнания тирана они созвали народ на собрание и произнесли немало слов в пользу согласия, и еще раз утвердили постановление о том, о чем ранее бывшие в городе римляне уже вынесли решение, осудив Тарквиниев на вечное изгнание. 3. После этого, совершив искупительное жертвоприношение за процветание города и принеся присягу[4], консулы, первые став над жертвенным животным, произнесли клятву и убедили других граждан поклясться в том, что те не возвратят из изгнания ни царя Тарквиния, ни его детей, ни их потомков, и более не приведут в город римлян никакого царя, и не будут потворствовать желающим сделать это. Так они поклялись за себя самих, своих детей и потомков. 4. Так как было ясно, что цари делали много доброго и значительного для государства, консулы, пожелав, чтобы наименование должности сохранялось во все время существования города, приказали понтификам и авгурам определить наиболее достойного из старейшин, дабы тот, называясь царем жертвоприношений[5], не исполнял никаких других обязанностей, кроме культовых, и не занимал никаких военных и политических должностей. И первым таким царем жертвоприношений был поставлен Маний Папирий, из патрициев, муж, склонный к уединению.
 II. После того как это было учрежденно[6], консулы, опасаясь, как мне кажется, чтобы у многих римлян не возникло несправедливое мнение о новой власти: будто городом правят сразу два царя вместо одного, ибо каждый из консулов, как прежде и цари, имеет по двенадцать секиров, - решили освободить римлян от страха и уменьшить недоверие к власти. Они постановили нести перед одним из консулов двенадцать секиров, а перед другим - лишь фасции и, как рассказывают некоторые, булавы, которые держали двенадцать ликторов, и каждый месяц производить передачу секир друг другу, чтобы распоряжаться ими попеременно[7]. 2. Установив такое государственное устройство и совершив многие другие дела, подобные этим, они подготовили плебс и низкую чернь к прочности общественных дел. Ведь они возродили написанные Сервием Туллием законы об обязательствах[8], законы, которые казались гуманными и демократичными и которые Тарквиний полностью отменил. Они приказали также жертвоприношения, которые совершали члены одного пага или трибы[9], собираясь вместе как в черте города, так и в сельской местности, исполнять так же, как это было при Сервии Т;ллии. Консулы предоставили им право проводить общие собрания относительно самых важных дел, голосовать и делать все прочее, что они делали по прежнему обычаю. 3. Итак, многим римлянам было по вкусу совершаемое ими, так как они перешли от долговечного рабства к нежданной свободе, однако нашлись среди них и такие, которые - то ли по глупости, то ли из корыстолюбия, - тосковали по злодеяниям времен тирании. То были мужи небезызвестные, которые поклялись посредством измены вернуть городу изгнанного Тарквиния и убить консулов. О том, кто были их предводители и благодаря какой неожиданной случайности были изобличены те, кто считал свои замыслы скрытыми от всех людей, я расскажу, описав то немногое, что произошло ранее.
 III. После своего изгнания Тарквиний какое-то время пребывал в городе Габии, принимая у себя тех из приходивших к нему из Рима, которым тирания была гораздо приятнее, чем свобода. Он проникся надеждой, что с помощью латинян вернется к власти. Когда же латинские города не обратили на него внимания и не захотели из-за него начинать войну с Римом, то он, отчаявшись в их помощи, бежал в тирренский город Тарквиний, из которого происходил его род по материнской линии[10]. 2. Склонив правителей дарами на свою сторону. Тарквиний, будучи введен в народное собрание, напомнил об узах родства, существующих у него с городом, перечислил услуги, которыми его дед угождал всем тирренским городам, а также вспомнил о договоре, который те с ним заключили. Затем он стал оплакивать постигшие его несчастья, сказав, что, будучи изгнан, он, в один день лишенный большого благосостояния и нуждающийся в самом необходимом вместе с тремя сыновьями, был вынужден бежать к тем, кто некогда был под его властью. 3. Таким образом, он перечислял эти бедствия, сетуя и проливая обильные слезы, чем склонил народ прежде всего отправить в Рим послов, дабы они от его имени убедили власть имущих помочь ему оттуда и содействовать его возвращению. После того-как послами[11] были назначены те, кого он сам выбрал, Тарквиний, научив этих мужей, что следует говорить и что делать, и дав им от тех, кто бежал вместе с ним, письма с такими же просьбами к домашним и друзьям, отправил их в путь, снабдив некоторым количеством золота.
 IV. Прибыв в Рим, эти мужи заявили в сенате, что Тарквиний считает справедливым, чтобы он, получив гарантии безопасности, прибыл с немногими спутниками сначала, как это и должно, в сенат, затем, если на то будет согласие сената, и в народное собрание, чтобы дать отчет о всех деяниях, которые он совершил с тех пор, как принял на себя власть; и если кто-либо его обвинит, то он будет иметь в качестве судей всех римлян. 2. А после того как он оправдается и убедит всех в том, что не сделал ничего, достойного изгнания, и что, если римляне вернут ему царство, он будет править на тех условиях, которые граждане сочтут справедливыми; а если они предпочтут, чтобы никто над ними не царствовал как прежде, но установят какую-либо иную форму правления, то он будет просить, чтобы, оставаясь в городе, - его отечестве, где он имел собственный дом, - он стал гражданином наравне с другими, покончив с изгнанием и скитанием. 3. Обстоятельно изложив все это, они попросили, чтобы сенат, основываясь прежде всего на праве, существующем у всех людей, никого не лишал слова и судебного разбирательства, но предоставил человеку возможность оправдаться: ведь судьями будут они сами. Если же римляне не хотят оказать ему такой милости, то ради просящего за него города Тарквиний послы уговаривали их быть сдержанными, чтобы принося этому городу дар, не нарушить ничего из того, что сами они считают достойным для него воздаянием. Они просили также, чтобы римляне, будучи людьми, не слишком зазнавались и не носили гнева бессмертных богов в своем смертном теле, но ради просящих решились бы вопреки желанию сделать что-то хорошее, полагая, что здравомыслящим людям необходимо предпочитать дружбу вражде, а убивать вместе с врагами и друзей свойственно лишь варварам и безумным.
 V. После их речи поднялся Брут и сказал следующее: "Хватит разглагольствовать о возвращении Тарквиниев в город, о мужи тирренские: вы сказали достаточно. Ведь голосование, отправившее их в вечное изгнание, уже проведено и все поклялись именем богов в том, что не вернут тиранов и не позволят никому пытаться сделать это. Если же вы просите что-либо из того немногого, что нам ни законами, ни клятвами не запрещено делать, то говорите". 2. Тогда послы, выступив вперед, заявляют следующее: "Вопреки нашему желанию первая попытка оказалась тщетной. Ведь посланные мужем, молящим о помощи и считающим справедливым выступить перед вами с ходатайством за него, мы, моля об общей для всех справедливости как об особой милости, так и не смогли добиться этого. Но поскольку вы решили, что нам более ничего не следует просить относительно возвращения Тарквиниев, мы призываем вас к другого рода справедливости, относительно чего нам дала распоряжение родина, и нет ни закона, ни клятвы, которые помешают вам это сделать, а именно - отдать царю имущество, которое его предок нажил не из вашего имущества и которым он владел не благодаря насилию и коварству, но унаследовал от отца и передал его вам. Ведь самому ему, спаси он свое имущество, достаточно будет жить счастливо где-нибудь в другом месте, более вас не беспокоя". 3. Сказав так, послы удалились. Что касается обоих консулов, то Брут посоветовал удержать имущество в наказание за те многочисленные и значительные злодеяния, которые тираны причинили обществу, а также имея в виду выгоду от того, что те не будут иметь средств для ведения войны. Он доказывал, что Тарквиний не удовлетворятся возвращением имущества и не смогут вести частную жизнь, но вместе с чужеземцами начнут войну против римлян и попытаются силой вернуться к власти. 4. Коллатин же советовал обратное, сказав, что не имущество тиранов, а их собственные персоны оскорбили город, и потому он считал необходимым остерегаться двух вещей: чтобы ни у кого не возникло подозрение, будто Тарквиний отстранены от власти из-за богатства, и чтобы претензии в том, что у них отняли их частную собственность, не послужили им поводом к войне. Он считал, что, с одной стороны, еще не ясно, собираются ли они, получив обратно имущество, воевать еще и за свое возвращение, с другой же стороны, очевидно, что они не сочтут возможным жить в мире, лишившись имущества.
 VI. После того как консулы высказали это и многие присоединились к обеим сторонам, сенат оказался в затруднении относительно того, что же следует делать, и заседал в течение многих дней подряд, так как, с одной стороны, казалось, что Брут говорит о наиболее полезном, с другой - что Коллатин советует наиболее справедливое. Наконец сенат решил сделать народ судьей и того, что полезно, и того, что справедливо. 2. И после того как каждым из консулов было сказано многое, курии[12] (числом тридцать) провели голосование, причем перевес в ту или иную сторону был столь незначительным, что лишь благодаря преобладанию в один голос желавших отдать имущество оказалось больше, чем желавших присвоить его. Тиррены же, получив ответ от консулов и долго восхваляя город за то, что выгоде он предпочел справедливость, написали Тарквинию, чтобы тот прислал лиц, кто примет обратно имущество, сами же они оставались в городе под предлогом сбора движимого имущества и распродажи того, что нельзя ни увезти, ни унести. На самом деле они сеяли смуту и плели заговор среди жителей города, как им это и поручил тиран. 3. Ведь послания от изгнанников они передали их сторонникам и от тех получили другие письма - к изгнанникам. Кроме того, затевая беседы со многими и прощупывая настроения тех, кого они считали легко поддающимися соблазну то ли из-за бессилия духа, то ли из-за недостатка жизненных средств, то ли из-за тоски но преимуществам, которыми они пользовались при тирании, послы стремились подкупить, внушая им добрые надежды и снабжая деньгами[13]. 4. Естественно, - в большом и многолюдном городе должны были найтись и такие, кто наилучшему из образов правления предпочтет наихудший, причем не только из черни, но и из знати. Среди них были два Юния, Тит и Тиберий, сыновья консула Брута, лишь недавно начавшие отращивать бороду, а с ними и два Вителлин - Марк и Маний, братья жены Брута, вполне способные к ведению государственных дел, и сыновья сестры другого консула - Коллатина, оба, и Луций, и Марк Аквилий в том же возрасте, что и сыновья Брута. У этих-то Аквилиев[14], отца которых уже не было в живых, и происходили многочисленные собрания, у них же замысливались и способы возвращения тиранов.
 VII. Мне кажется, что благодаря не только многим и различным причинам, но и провидению богов дела римлян оказались столь успешными, но более всего - благодаря тому, что тогда произошло. Ведь несчастных заговорщиков охватило такое безрассудство и сумасшествие, что они осмелились написать тирану собственноручно подписанное письмо, открыв ему имена большинства принимавших участие в заговоре людей, а также время, в которое те собирались совершить нападение на консулов. Понеже из присланных от тирана весточек они поняли, что тот хочет знать, кого из римлян ему необходимо будет облагодетельствовать, когда он вернется к власти. 2. Благодаря случайности консулы перехватили эти письма. У Аквилиев, сыновей сестры Коллатина, собрались самые главные участники заговора, приглашенные якобы на жертвоприношения. После угощения они, приказав слугам удалиться с пирушки и выйти за пределы мужской половины дома, обсудили между собой вопрос о возвращении тиранов и записали решение в собственноручно подписанном письме, которое Аквилии должны были передать послам от тирренов, а те в свою очередь - Тарквинию. 3. В это время некий виночерпий из прислуги, пленник из города Ценина по имени Виндиций. заподозрив, что эти мужи задумали злое, удалил слуг и, оставшись у дверей один, подслушал их разговор и подглядел через какую-то щель в дверях, что все они пишут письма. 4. Выйдя из дома уже глубокой ночью, будто бы посланный господами по какому-то делу, он не решился пойти к консулам, опасаясь, как бы они из-за родственных соображений не пожелали скрыть дело и не уничтожили самого донесшего о заговоре, но отправился к Публию Валерию, который был одним из четырех вождей, уничтоживших тиранию[15]. Получив от Валерия клятвенное заверение в собственной безопасности, скрепленное рукопожатием, он донес о всем том, что видел и слышал. 5. Узнав об этом, Валерий, ничего не откладывая на потом, под утро заявляется к дому Аквилиев с многочисленной толпой клиентов и друзей. Войдя беспрепятственно в дверь (он-де зашел по какому-то другому делу), Валерий захватил еще бывших в доме юношей и письма, самих же юношей доставляет к консулам.
 VIII. Собираясь вслед за этими событиями поведать о значительных и удивительных деяниях Брута, одного из тех консулов, которыми очень гордятся римляне, я опасаюсь, как бы не показалось, будто я рассказываю грекам о жестоких и невероятных событиях, так как всем свойственно судить то, что говорят о других, но своим собственным несчастьям и по самим себе определять, что достойно доверия и во что поверить невозможно. Тем не менее я начну свой рассказ. 2. Ведь с наступлением дня Брут, сев в судебное кресло и рассмотрев письма участников заговора, нашел и письма своих сыновей, которые опознал по печатям, вскрыв их, обнаружил еще и примечательные особенности их почерка и приказал, чтобы писцы прежде всего вслух зачитали оба письма для всех присутствующих. Затем он велел сыновьям сказать, не хотят ли они чего-либо добавить. 3. Когда же ни один из них не дерзнул отпираться, но, признав свою вину, оба заплакали, Брут после недолгого промедления встал, всех призвал к молчанию и при всеобщем ожидании его приговора вдруг заявил, что приговаривает детей к смертной казни. На это все, не считая возможным, чтобы столь достойный муж был наказан смертью своих детей, закричали, что они желают сохранить отцу жизни его сыновей. 4. Он же, не обращая внимания ни на их крики, ни на рыдания, приказал ликторам увести юношей, несмотря на то, что те умоляли и называли его самыми дорогими его сердцу именами. Поразительным показалось всем уже и то, что муж сей нисколько не уступил ни просьбам граждан, ни мольбам детей, но еще более удивительна была суровость их наказания. 5. Ведь он даже не согласился на то, чтобы сыновей казнили не на глазах у всех, а где-нибудь в другом месте, да и сам он не ушел незаметно с Форума до их казни, избежав таким образом страшного зрелища, и даже не позволил им принять свою участь без посрамления, но, сохранив все относящиеся к наказанию установленные законы и обычаи, которые надлежит претерпеть преступникам. В то время как их тела были обесчещены поркой на Форуму при всеобщем обозрении, он сам присутствовал при всем происходящем, а затем позволил отрубить им головы секирами. 6. Более же всего удивительны и необычайны у этого человека были его мужская стойкость и неумолимость. И в то время как все другие люди, присутствовавшие при этом тяжком зрелище, рыдали, только он один, казалось, не оплакивал своих детей и самого себя из-за того, что его дом теперь опустел, и не выказывал никакой другой слабости, но без слез и стонов, оставаясь непреклонным, мужественно принял несчастье. Вот до какой степени он был силен духом и тверд в осуществлении приговора и сколь стоек в размышлениях о терзающих его страданиях.
 IX. После казни сыновей он тут же призвал Аквилиев, племянников его соправителя, у которых происходили собрания тех, кто замыслил заговор против государства. Приказав писцу зачитать их письма, чтобы слышали, все присутствующие, Брут предложил им дать объяснение. Когда же юноши подошли к судейскому креслу, то либо по наущению кого-то из друзей, либо по собственному разумению, - они припадают к коленям своего дяди, чтобы найти у него спасение[16]. 2. Когда же Брут приказал оттащить их и предать смерти, раз они не хотят оправдаться, Коллатин велел ликторам немного подождать, пока он поговорит с коллегой. Уединившись с этим мужем, он тянул время многочисленными просьбами за юношей. Ведь Коллатин то оправдывал их тем, что они будто бы впали в такое помешательство из-за юношеской необдуманности и из-за дурных советов друзей, то просил оказать ему любезность, умоляя только о жизни родичей и не беспокоясь ни о чем другом, то доказывал, что есть угроза того, что весь город придет в замешательство, если они начнут осуждать на смерть всех, кто, как они считают, содействует возвращению изгнанников, - ведь те довольно многочисленны и некоторые из них - из известных семей. 3. Не убедив Брута, он просил в конце концов хотя бы не смерти, но более умеренного для них наказания, говоря, что нельзя наказывать тиранов лишь изгнанием, а друзей тиранов - смертью. Однако, поскольку Брут возражал против смягчения приговора, не желая откладывать осуждение обвиняемых на другое время (ведь именно такой была последняя просьба его соправителя), но угрожал и клялся казнить всех немедленно, то Коллатин, встревоженный тем, что ни в чем из того, о чем он просил, не будет иметь успеха, воскликнул: "Что ж, если ты груб и раздражен, то я, имея такую же власть, как и ты, освобожу юношей". А Брут, помрачнев, ответил: "Пока я жив, Коллатин, предатели родины не получат свободы, да и ты получишь наказание, которое не заставит себя ждать".
 X. Сказав это и передав юношей страже, он призвал народ на собрание. И когда Форум заполнился народом (ибо по всему городу разнеслась весть о том, какое горе случилось с его сыновьями), он. выступив вперед и поставив рядом наиболее уважаемых из сенаторов, сказал следующее: 2. "Мне бы хотелось, граждане, чтобы мой коллега Коллатин рассуждал обо всем так же, как я, и не только на словах, но и на деле ненавидел тиранов и боролся с ними. Но поскольку мне стало ясно, что он задумал иное и не только по крови является родственником Тарквиниев, но и по образу мыслей склоняется в их сторону и обращает внимание на собственные выгоды в ущерб общим интересам, то я сам намерен воспрепятствовать ему сделать то зло, которое он замыслил и к которому призывал и вас. Прежде всего я сообщу вам об опасностях, в которых оказалось государство, а затем о том, каким образом каждый из нас проявил себя в них. 3. Некоторые из граждан собрались в доме Аквилиев, детей сестры Коллатина, среди них были и оба моих сына, и братья моей жены, а вместе с ними и кое-кто еще. Они заключили между собой договор и поклялись убить меня и вернуть к власти Тарквиния. Собственноручно написав об этом письма и запечатав их своими собственными печатями, они намеревались переслать их изгнанникам. 4. Милостью кого-то из богов это стало нам известно из доноса вот этого человека. Это раб Аквилиев. у которых они собирались прошедшей ночью и составили письма, а мы этими письмами овладели. Нынче я уже наказал Тита и Тиберия, моих сыновей, и ни закон, ни присяга не нарушены из-за моей снисходительности. Но Коллатин отнимает у меня Аквилиев и заявляет, что не позволит поступить в отношении них так же. как я поступил по отношению к своим сыновьям, хотя они задумали добиться того же. что и те. 5. Если же они не понесут никакого наказания, то мне невозможно будет покарать ни братьев моей жены, ни других предателей родины. Какой приговор смогу я вынести для тех, если отпущу этих? Итак, в пользу чего вы склоняете свое мнение? В пользу любви к городу или в пользу примирения с тиранами? В пользу нерушимости клятв, которыми все, начиная с нас, поклялись, или в пользу их нарушения и клятвопреступления? 6. Если бы даже Коллатин скрылся от нас, то был бы проклят и подвержен наказанию богами, которыми он ложно поклялся. Если же он здесь, перед нами, то нам следует вспомнить, как несколько дней назад он убеждал нас выдать тиранам имущество, чтобы не город мог использовать их в войне против врагов, а врага - против города. Теперь он считает, что те, кто составил заговор о возвращении из изгнания тиранов, должны избежать наказания. Ясно, что он хочет освободить их в угоду тиранам, так чтобы, вели они благодаря измене или в результате войны вернутся, то он за принесенные им такие благодеяния получит от них, как друг все. что пожелает. 7. И после всего этого я, не пощадив своих детей, пощажу тебя, Коллатин. который телом с нами, а душой - с врагами, который спасает предателей родины и обрекает на смерть меня, борющегося против этого? Неужели это возможно? Нет, я этого не допущу! Чтобы ничего подобного не произошло, я лишаю тебя власти и приказываю переселиться в другой город. А среди вас, граждане, я тотчас же проведу голосование по центуриям, чтобы вы могли установить, следует ли принимать это решение. Знайте, что вам возможно будет иметь консулом только одного из нас двух - или Коллатина, или Брута.
 XI. После этих его слов Коллатин, вознегодовав и жалуясь на нанесенное оскорбление, все время называл Брута коварным лжецом и предателем друзей, оправдывая себя тем, что на него клевещут, и прося защитить племянников, а не устраивать против него всенародного голосования. Тем самым он еще более рассердил народ и всем сказанным вызвал страшный шум. 2. Когда граждане рассвирепели, не приняли оправданий Коллатина и не одобрили его просьб, но потребовали провести среди них голосование, Спурий Лукреций, тесть Тарквиния, человек, почитаемый народом, опасаясь, как бы Тарквиния не лишили власти и отечества за его высокомерие, попросил слово у обоих консулов и впервые, как говорят римские писатели, получил это право: ведь тогда у римлян еще не было в обычае, чтобы частное лицо выступало с речью в народном собрании. Он обратил свою просьбу к обоим консулам сразу, уговаривая Коллатина не раздражаться и не удерживать против желания граждан ту власть, которую получил по их доброй воле, но отдать ее; добровольно, если давшие эту власть предпочитают отобрать ее, и не словами, a делами опровергать возведенные на него ложные обвинения. Он уговаривал его переселиться в какое-нибудь другое место со всем своим имуществом на то время, пока общественные дела не успокоятся, если народ разрешит это. Затем он просил Коллатина принять во внимание также и то, что по своей природе все склонны сердиться не на уже совершенные несправедливости, а на лишь предполагаемое предательство, считая более благоразумным остерегаться именно предательства, пусть даже и из напрасных опасений, нежели позволить пренебречь им, рискуя погибнуть. 3. Брута же он убеждал не лишать насильно родины с позором и бесчестьем своего коллегу, вместе с которым он принял наилучшие для государства решения. Однако если Коллатин сам осмелится сложить свою власть и добровольно покинет отечество, то следует позволить ему спокойно уложить в дорогу все свое добро и прибавить ему какое-нибудь подношение из государственной казны, чтобы он имел в качестве утешения в своем несчастье подарок от народа.
 XII. В то время как Лукреций посоветовал это обоим консулам, и граждане одобрили его речь, Коллатин долго оплакивает себя - он, дескать, не совершив никакого преступления, из-за сострадания к родственникам будет вынужден покинуть родину, - и в конце-концов слагает с себя власть. 2. Брут же, поблагодарив его за то, что он принял наилучшее и самое полезное и для него самого, и для города решение, просил Коллатина не держать зла ни на него, ни на отечество, но переселившись в другое место, почитать покидаемое отечество, не участвуя ни в чем: ни в делах, ни в речах его врагов. Он просил также, принимая пребывание вне отчизны как переселение, а не изгнание или высылку за границу, быть телом с теми, кто примет его, но душой с теми, кто его провожает. Посоветовав это Колла-тину, он убеждает народ дать ему в качестве дара двадцать талантов и сам прибавляет пять талантов из собственного имущества. 3. Тарквиний Коллатин, встретив такую судьбу, удалился в Лавиний, метрополию рода латинов, где и умер, дожив до старости. Брут же, считая что ему не должно править одному, и чтобы избежать подозрения граждан в том, что он изгнал своего коллегу из отечества, поддавшись желанию монархического правления, призвал народ на поле, на котором для римлян привычным было выбирать царей и других магистратов[17]. И народ выбрал Публия Валерия[18], потомка, как я уже говорил[19], Валерия Сабина, человека достойного одобрения и почитания за многие другие черты характера, но более всего за независимый образ жизни. Ведь есть в нем некая доморощенная философия, которая проявилась во многих его делах, о которых я расскажу немного позже[20].
 XIII. Сразу же после этого консулы, действуя с полным единодушием во всем, предали смерти всех участвовавших в заговоре по возвращению изгнанников, а донесшего о заговоре раба наградили свободой, предоставлением гражданских прав и большой суммой денег. Затем, проведя три полезнейших и прекраснейших для государства мероприятия, они привели всех граждан города к согласию и ослабили враждебные группировки. 2. Установления этих мужей были следующими: прежде всего они выбрали из плебеев наилучших, сделали их патрициями и за их счет увеличили сенат до трехсот человек[21]. Затем, собрав имущество тиранов, они выставили его на всеобщее обозрение граждан, позволив, чтобы каждый из них владел стольким, сколько кто возьмет[22]. Землю же тиранов, всю, которую они имели, консулы разделили между теми, кто не имел никакого участка, исключив только одно поле, которое находится между городом и рекой[23]. Ведь римляне еще прежде постановили, чтобы оно было посвящено Марсу и использовалось как луг для выгула лошадей и как наиболее удобный гимнасий для юношей, занимающихся упражнениями с оружием. Я считаю, что самым большим доказательством того, что это поле и прежде было посвящено этому богу, но Тарквиний присвоил и засевал его для себя, является то, что сделано было тогда консулами с урожаем, собранным с него. 3. Ведь позволив народу увезти и унести все, принадлежащее тиранам, консулы не разрешили забрать ничего из зерна, выращенного на этом поле. - ни из оставшегося после жатвы, ни ил уже убранного, - но постановили, чтобы хлеб был брошен в реку, как проклятый и совершенно негодный для того, чтобы вносить его в жилища. 4. И теперь еще видимым памятником события того времени является большой посвященный Асклепию[24] остров, омываемый со всех сторон рекой. Рассказывают, что этот остров возник из куч сгнившей соломы, а отчасти и из прибитого к нему рекой ила. Консулы разрешили бежавшим с тираном римлянам возвратиться без всякого наказания, простив всех ошибавшихся и ограничив срок возвращения двадцатью днями. Если же кто не смог вернуться в этот заранее определенный срок, то для тех консулы определили в качестве наказания вечное изгнание и конфискацию их владений. 5. Постановления этих мужей заставили тех, кто взял что-либо из имущества тиранов, предпочесть всякую опасность ради того, чтобы у них не отняли обратно те имения, которыми они завладели. С другой стороны, эти меры привели к тому, чтобы те, кто предпочитал отправиться в изгнание из-за опасения подвергнуться наказанию за противозаконные действия во время тирании, освободившись от этого страха, стали на сторону интересов общества, а не тиранов.
 ХIV[25]. Исполнив это и проведя необходимые приготовления к войне, римляне некоторое время держали собранные войска на равнине за стенами города. И поставив их под знамена и под руководство полководцев, провели необходимые военные упражнения, так как узнали, что изгнанники по всем городам Тиррении[26] собирают против них войска, а два города - Тарквиний и Вейи - открыто содействуют их возвращению из изгнания, причем оба города помогают значительными воинскими отрядами, и что из других городов им на помощь пришло некоторое число добровольцев, одни из которых снаряжены в поход на средства друзей, другие - наняты за плату. Когда же они узнали, что враги уже выступили, то решили выйти им навстречу и, прежде чем те успели переправиться через реку, сами, перебросив войска, двинулись вперед и разбили лагерь недалеко от тирренов на лугу, называемом Невийским[27], близ дубовой рощи, освященной в честь героя Горация[28]. 2. Противники имели почти совершенно равные по величине силы, и обе стороны вступили в сражение с одинаковым рвением. Как только они увидели друг друга, произошла небольшая стычка всадников, еще до того как пехота расположилась лагерем. Испытав друг друга в этой стычке и не добившись успеха, но и не понеся потерь, каждая из сторон удалилась в свой лагерь. Затем гоплиты и всадники с обеих сторон сошлись на битву, построившись друг перед другом таким образом, что фаланга пехотинцев заняла середину, а с обоих флангов была поставлена конница. Валерий, недавно избранный консул, стоял во главе правого фланга против вейян, Брут же возглавлял левый фланг в том месте, где находилось войско тарквинийцев, которым командовали сыновья царя Тарквиния.
 XV[29]. Когда войска уже готовы были вступить врукопашную, один из сыновей Тарквиния по имени Аррунт, самый выдающийся по силе и самый светлый душой из братьев, выступил из рядов тирренов, подогнал коня поближе к римлянам, где все должны были узнать его внешность и голос, и бросил оскорбительные слова в адрес предводителя римлян Брута, обозвав его диким зверем, запятнавшим себя кровью своих детей, упрекнув его в трусости и, в конце концов, призвав его решить в единоборстве с ним судьбу общего сражения. 2. Брут, посчитав недостойным терпеть его брань, вывел коня из воинских шеренг и, пренебрегши уговорами друзей, поспешил навстречу смерти, предначертанной ему Мойрами[30]. Оба, охваченные одинаковым гневом и думая не о том, что им суждено претерпеть, но о том, что они хотят сделать, сталкиваются, погнав лошадей с противоположных сторон, и наносят друг другу копьями удары через щиты и панцири, один, окрасив свое копье кровью от удара между ребер противника, другой - ударом в бок. Лошади же их, на полном скаку столкнувшись грудью, встают на дыбы и сбрасывают с себя седоков. 3. Упав и потеряв из-за ран много крови, они находились при последнем издыхании, а остальные войска, увидев, как упали оба их предводителя, с боевыми криками и, бряцая оружием, бросились на врага и судьба была решена для обеих сторон. 4. Те из римлян, которые были на правом фланге и которыми командовал оставшийся из консулов Валерий, разгромили вейян и, преследуя их до самого лагеря, завалили равнину телами убитых. Те же из тирренов, которые находились на своем правом фланге под командованием Тита и Секстин Тарквиниев, царских сыновей, обратили в бегство левый фланг римлян и, оказавшись вблизи от частокола их лагеря, попытались прорваться и захватить с первого натиска укрепления, но после того как находящиеся внутри выдержали нападение, они получили сильный отпор и повернули назад. Охраняли же лагерь так называемые триарии[31], старые и испытанные во многих сражениях воины, которых использовали последними в наиболее серьезных сражениях, когда не оставалось никакой надежды.
 XVI. Уже перед заходом солнца оба войска вернулись в свои лагеря, не столько радуясь победе, сколько оплакивая множество погибших и опасаясь оказаться вынужденными прибегнуть еще к одному сражению, так как оставшихся в живых было недостаточно для того, чтобы желать новой схватки, да и среди них многие были ранены. 2. Из-за смерти предводителя среди римлян царили печаіь и уныние, и у многих возникла мысль, что будет лучше покинуть лагерь до наступления дня. И когда они это все обдумывали и обсуждали между собой, где-то во время первой смены караула из леса, рядом с которым они расположились лагерем, раздался какой-то зов, который был обращен к обеим армиям так, чтобы все могли его услышать. Он принадлежал либо герою, которому посвящена была эта священная роща, либо так называемому Фавну[32]. 3. Ведь римляне приписывали этому божеству панический страх, и такие явления в том или ином виде предстают пред взором людей, внушая им ужас или распространяя пугающие слух чудовищные звуки; таково, как говорят, дело этого бога. Этот нечеловеческий крик приказал римлянам не унывать, потому что они выиграли сражение: ведь трупов врагов оказалось больше. Говорят, что Валерий, вдохновленный этим голосом, напал на укрепления тирренов, многих из них убил и, прогнав оставшихся, овладел лагерем.
 XVII. Таким вот образом завершилось сражение. На следующий день римляне, сняв доспехи с вражеских трупов и похоронив своих, ушли. Самые сильные из всадников, подняв тело Брута, украшенное наиболее почетными венками, повезли его в Рим, сопровождая многочисленными хвалебными речами и обильными слезами. Они были встречены сенатом, который постановил от имени народа почтить полководца предоставлением триумфа и угощать войско кратерами вина и яствами. 2. По вступлении войска в город консул отпраздновал триумф, как это было в обычае у царей, когда они совершали украшенное трофеями шествие и делали жертвоприношения. Добычу же консул посвятил богам, затем он освятил этот день и дал пир для наиболее именитых из сограждан. Но на следующий день Валерий, облачившись в траурные одежды и выставив на Форуме тело Брута, положенное на превосходное ложе, созвал народ на собрание и, взойдя на трибуну, произнес в его честь надгробную речь. 3. Итак, был ли Валерий первым, кто установил для римлян этот закон, или он перенял установленное еще царями, я не могу сказать определенно. Но, изучив всеобщую историю, которую написали древнейшие из поэтов и ученейшие из писателей, я твердо знаю, что произнесение при погребении именитых мужей речей, прославляющих их доблесть, - это древнее изобретение римлян, и эллины отнюдь не первые ввели его. 4. Эти авторы описали как гимнастические, так и конные состязания в честь умершего, устраиваемые в честь знатных мужей их родственниками, так же как Ахиллом устраивались состязания в честь Патрокла, а еще раньше Гераклом - в честь Пелопса. Произнесенные в их честь речи не записаны никем, кроме афинских трагических поэтов, которые, льстя городу, рассказали о похоронах, устроенных Тесеем[33]. Ведь афиняне довольно поздно ввели в обычай надгробную речь, учредив ее либо в честь погибших за отечество при Артемисии, Саламине и Платеях, либо в честь победивших при Марафоне[34]. А марафонские дела, если именно из-за них было установлено произносить надгробные речи умершим, произошли на шестнадцать лет позже погребения Брута. 5. Если кто-нибудь, желая выяснить, кто впервые установил надгробные похвальные речи, захочет изучить сам этот обычай и определить, у какого из народов он лучше, то он обнаружит, что у римлян этот обычай гораздо разумнее, чем у афинян, так как афиняне считают, что погребальные речи следует произносить только на похоронах тех, кто погиб на войне, полагая, что следует за одну только доблестную смерть перечислять достоинства, даже если в другом отношении сделано что-либо дурное. 6. Римляне же, наоборот, в отношении всех знаменитых людей, - будь то получившие командование в войне или возглавлявшие гражданские дела, если они принимали разумные решения и осуществляли добрые деяния, - считали достойными этой почести. и не только тех, кто погиб на войне, но и любого, окончившего жизнь каким бы то ни было образом, считая, что следует прославлять человека за все совершенные им в течение жизни доблестные деяния, а не только за славную смерть.
 XVIII. Юний же Брут, который уничтожил монархию и первый был назначен консулом, поздно достигший славы и не долго насладившись ею. стал наиболее известным из всех римлян именно из-за такого исхода; он не оставил ни мужского потомства, ни женского, как пишут наиболее достоверные исследователи истории римлян, приводя многочисленные и разнообразные подтверждения этого, но среди всех сведений самым спорным является то, что он был патрицианского рода. Ведь все Юнии и Бруты, считающие, что они принадлежат к его фамилии, были плебеями и получали только те магистратуры, к которым закон допускал плебеев: эдилитет и трибунат, но ни один из них не добился консульства, которое принадлежало только патрициям. 2. Только гораздо позднее они получили и эту магистратуру, когда закон разрешил плебеям занимать должность консула. Но я предоставляю поиск истины тем, заботой и тревогой которых является достоверное знание.
 XIX[35]. После кончины Брута его коллега по должности Валерий был заподозрен народом в том, что он готовит восстановление монархии. Это подозрение возникло во-первых, из-за того, что он удерживал в своих руках единоличную власть, между тем как следовало избрать коллегу так же, как сделал Брут, изгнав Коллатина, во-вторых, из-за того, что он устроил себе жилище в ненавистном месте, выбрав возвышающийся над Форумом холм, довольно высокий и обрывистый, который римляне называют Велик. 2. Валерий же, узнав от друзей, что беспокоит народ, и назначив день для проведения комициев, выбирает консулом Спурия, который через несколько дней после принятия власти умирает. Вместо него выбирают Марка Горация, а Валерий переносит свое жилище с холма вниз, чтобы римлянам можно было, как он сам сказал, выступая на народном собрании, бросать с высоты в него камнями, если его уличат в чем-либо несправедливом. 3. Кроме того, желая, чтобы плебс получил надежное ручательство своей свободы, Валерий убрал из фасций секиры, и у последующих консулов установился обычай, который сохранился и в мое время, чтобы, если консулы находятся вне города, они пользовались секирами и сохраняли одни лишь фасции, если находятся внутри города. 4. Он установил также гуманнейшие законы, защищающие плебс. В первом законе он категорически запретил, чтобы кто-либо был правителем над римлянами, если не получил власть от народа, установив в качестве наказания смертную казнь тому, кто поступит вопреки этому, и сделав так, чтобы всякое убийство нарушителей этого закона оставалось безнаказанным. Во втором законе было записано следующее: "Если какой-либо римский магистрат захочет кого-либо казнить или высечь плетьми, или наказать денежным штрафом, то частному лицу позволить вызвать магистрата на суд народа и в этот промежуток времени[36] запретить подвергать его какому бы то ни было наказанию со стороны магистрата". 5. За эти постановления он стал почитаться плебеями, которые дали ему прозвище Попликола, что можно перевести на греческий язык как "друг народа". Таковы были деяния консулов в том году.
 XX. На следующий год[37] Валерий снова был назначен консулом, уже во второй раз, и вместе с ним Лукреций. При этих консулах не произошло ничего достойного упоминания, кроме того, что были проведены цензы имущества и определены налоги на войну, как это учредил царь Туллий: ими пренебрегали в течение всего времени правления Тарквиния и при этих консулах впервые восстановили[38]. Из ценза выяснилось, что римлян, достигших совершеннолетия, было около ста тридцати тысяч. В этот год также был послан отряд в какое-то местечко, называемое римлянами Сигнурий, для того чтобы в находящемся напротив городов латинов и герников укреплении, откуда консулы ожидали войну, была стража.
 XXI[39]. После того как Публий Валерий, прозванный Попликолой, был в третий раз назначен на эту же магистратуру[40], а вместе с ним Гораций Пулвилл - во второй раз, царь клузийцев, живших в Тиррении, по имени Ларе и по прозвищу Порсена, объявил римлянам войну. Когда Тарквиний бежали к нему, он пообещал им одно из двух: либо примирить их с гражданами относительно их возвращения и восстановления их власти, либо вернуть им отнятое у них имущество. Но так как послы, отправленные в Рим в прошлом году, принесли заявления римлян, пронизанные угрозами, царь не добился ни примирения римлян с изгнанниками, ни возвращения их, так как сенат выставил в качестве причины отказа проклятия и клятвы, которые приняли на себя римляне в связи с изгнанниками; не вернул он им и имущества, так как те, между кем оно было поделено, не хотели его отдавать. 2. Заявив, что он оскорблен римлянами и терпит обиду, Тарквиний, человек надменный, с рассудком, ослепленным величиной своего богатства, имущества и власти, решил, что имеет прекрасный повод для низвержения власти римлян, уже издавна желая этого, и объявил им войну. 3. В этой войне ему содействовал Октавий Мамилий, зять Тарквиния; желая проявить всяческое усердие, он выступил из города Туcкул, возглавив всех камерийцев и антемнатов, которые относились к латинским племенам и уже открыто отпали от римлян. Из других же латинских народов, которым не хотелось открыто начинать войну против союзного и обладающего значительной силой города из-за недостаточно серьезных причин, Мамилий с помощью личного влияния привлек большое количество добровольцев.
 XXII. Узнав об этом, римские консулы прежде всего приказали земледельцам перевезти имущество, скот и рабов с полей на близлежащие холмы, устроив там крепости, достаточно укрепленные, чтобы защитить укрывшихся в них. Затем они укрепили так называемый Яникул (высокий холм, находящийся близ Рима на противоположной стороне реки Тибр) весьма прочными сооружениями и охраной, устроив все в округе так, чтобы враги не нашли какого-либо удобного места для создания укрепления против города. На этом они закончили приготовления к войне. Внутренние дела консулы устраивали в высшей степени в интересах народа, введя многочисленные гуманные меры в пользу бедняков, чтобы они не перешли на сторону тиранов, предпочтя предать государство ради личной выгоды. 2. В самом деле, они провели голосование относительно освобождения бедняков от всех налогов, которые те платили, когда город был под властью царей, они также освободит их от налогов, которые тратились на содержание войска и войны, считая весьма выгодным для государства уже и то, что их тела будут подвергаться опасности за отечество. Таким образом, имея хорошо подготовленную и вооруженную армию, консулы расположились лагерем на прилегающем к городу поле. 3. Но царь Порсена, выступив с войском, с ходу захватил Яникул, разгромив охранявших его, и размести! там отряд тирренов. Затем он выступил против города, рассчитывая без труда овладеть им; когда же он оказался рядом с мостом и увидел находящихся перед рекой римлян, то подготовился к сражению, намереваясь уничтожить их благодаря перевесу в силах, и, совершенно пренебрегая противником, повел войско к мосту. 4. Левым флангом командовали сыновья Тарквиния, ведя с собой римских изгнанников вместе с отборным войском из города Габии и значительными отрядами чужеземцев и наемников. На правом же фланге командовал Мамилий, зять Тарквиния, здесь были построены те из латинов, которые отделились от римлян. Центр строя взял на себя царь Порсена. 5. У римлян же на правом фланге напротив Тарквиниев находились Спурий Ларций и Тит Герминий. Левый фланг держали Марк Валерий, брат Попликолы, одного из консулов, и Тит Лукреций, бывший консулом в прошедшем году; им предстояло сразиться с Мамилием и латинами. В середине между флангами стояли оба консула.
 XXIII. Сойдясь врукопашную, обе армии сражались достойно и продержались довольно долго - римляне превосходили противника опытностью и выносливостью, а тиррены и латины значительно превышали римлян числом. А когда уже многие с обеих сторон пали, страх охватил римлян, сперва находящихся на левом фланге, когда они увидели, что раненые Валерий и Лукреций выведены с поля битвы, затем и тех, кто занимал правый фланг, и которых, уже сдерживавших верх над войском Тарквиниев, при виде бегства остальных охватило отчаяние. 2. Когда же все они бросились бежать в город и войска стали прорываться, по единственному мосту[41], противником было предпринято серьезное нападение. Еще немного, и город, не укрепленный со стороны реки, был бы взят приступом, если бы преследователи вторглись в него вместе с обращенными в бегство римлянами. Однако нашлись три человека, которые сдержали натиск противника и спасли целое войско - это Спурий Ларций и Тит Герминий, командующие правым флангом, из числа пожилых людей, и Публий Гораций, из числа молодых, прозванный Коклесом[42] из-за недостатка зрения, так как у него был выбит в сражении один глаз, человек, обладавший прекраснейшей внешностью и наилучшими душевными качествами. Он был племянником Марка Горация, одного из консулов. 3. Род свой он вел от Марка Горация, одного из трех братьев, победивших альбанскую троицу, когда три города, вступив в войну за превосходство, договорились подвергнуть опасности не все силы, но лишь трех мужей с каждой стороны, как я это уже описал в предыдущих книгах[43]. 4. Эти люди в одиночку, имея позади себя мост, надолго задержаіи продвижение противника и оставались на том же самом месте, забрасываемые многочисленными метательными снарядами разного рода и сражаясь мечами в рукопашном бою до тех пор, пока все войско не переправилось через реку.
 XXIV. Поняв, что их люди находятся в безопасности, двое из них, Германий и Ларций, начали медленно отступать, так как их оружие в ожесточенной схватке пришло в негодность. Гораций же, хотя и консулы, и другие граждане призывали его покинуть мост, считая самым важным спасение такого мужа для отечества и родителей, не повиновался им и один остался на прежнем месте, попросив Герминия и окружающих его передать консулам его личную просьбу немедленно разрушить мост со стороны города (этот единственный в то время мост[44] был построен из дерева без единого гвоздя, связанный лишь деревянными креплениями: римляне сохранили его до моего времени). Он также приказал попросить этих мужей, чтобы те, когда большая часть моста будет разрушена и останется лишь незначительная его часть, сообщили ему об этом какими-нибудь знаками или сильным криком, сказав, что об остальном он позаботится сам. 2. Наказав это Герминию и Ларцию, он занимает позицию на мосту. Когда враги напали на него, он одних изрубил мечом, других оглушил щитом, отогнал всех, устремившихся на мост, так что нападавшие уже не отваживались сражаться с Горацием в рукопашном бою, как с неистовым человеком, несущим смерть. И им нельзя было свободно пройти мимо него: ведь и слева, и справа он в качестве защиты имел реку, а спереди - груду оружия и трупов. Тогда все они, встав подальше от Горация, начали бросать в него копьями, дротиками и небольшими камнями, а у кого этого не было - мечами и щитами погибших. 3. Он же защищался, используя против них их же оружие, и метая его в толпу, старался, естественно, все время находить какую-нибудь цель. Когда же его забросали метательными снарядами, в результате чего он получил множество ран (причем одну рану - копьем, которое, попав через ягодицу в верхнюю часть бедра, причинило ему боль и повредило ногу), он услышал позади себя кричавших о том, что большая часть моста разрушена. Тогда он прыгнул вместе с оружием в реку и, с большим трудом преодолев течение реки (ведь поток, разделяемый опорами моста, был быстрым и создавал сильные водовороты), выплыл на берег, не бросив во время плавания ничего из своего оружия.
 XXV. Этот поступок принес ему бессмертную славу. Тотчас же римляне увенчали его венком и отнесли в город, прославляя его, как одного из героев. И все жители вышли из домов, желая, пока он еще жив, увидеть его в последний раз. так как считали, что он скоро скончается от ран. 2. Когда же он избежал смерти, народ установил его бронзовую статую в лучшей части Форума и дал ему из общественной земли земельный участок такой по размеру, какой он сможет опахать кругом за один день упряжкой волов. Кроме даров из общественной казны, каждый человек - и мужчины, и женщины - отдал ему однодневную порцию пищи, хотя все испытывали крайний недостаток самого необходимого, а всего людей насчитывалось более трехсот тысяч. 3. Гораций, проявивший в то время такую вот доблесть, более достоин удивления, чем какой бы то ни было другой когда-либо родившийся римлянин, однако из-за увечья ног он не мог служить городу впредь. Из-за этого несчастья он ни разу не получил ни консульства, ни какого иного военного командования. 4. Таким образом, он, совершив необыкновенный поступок в происшедшей тогда войне, достоин благодарности римлян как никто другой из прославившихся своим мужеством. А кроме него, был еще Гай Муций, по прозвищу Корзин, муж из знатного рода и сам стремящийся к великим делам. О нем я расскажу немного позже, обратившись сперва к тому, каким несчастьям подвергся город в то время.
 XXVІ[45]. Ведь после того сражения царь тирренов разместился лагерем на близлежащем холме, с которого прогнал римский гарнизон и теперь стал хозяином всех земель, лежащих по ту сторону реки Тибр. Сыновья же Тарквиния и его зять Мамилий на плотах и челноках переправились со своими войсками на противоположную сторону реки, прилегающую к Риму, и в укрепленном месте разбивают лагерь. Делая оттуда вылазки, они опустошали римскую округу, разрушали жилища и нападали на скот, выходивший из укреплений на пастбища. 2. Так как враги господствовали над всем тем, что находилось под открытым небом, и ни съестные припасы из сельской округи не ввозились в город, ни по реке ничего не доставлялось, разве только самая малость, вскоре многие тысячи людей, израсходовав то немногое, что у них было запасено, стали испытывать нужду в самом необходимом. 3. Вскоре множество рабов, бросив своих хозяев, начали ежедневно сбегать, ушли к тирренам и многие из беднейших плебеев. Консулы, видевшие все это, решили просить латинов, еще сохранявших союз с римлянами и предпочитавших сохранять дружбу, поскорее прислать им военную помощь. Консулы также решили отправить послов в Кумы в Кампании и в города, находящиеся в Помптинской долине, чтобы те попросили предоставить им хлеб на вывоз. 4. Латины же уклонились от помощи на том основании, что им нельзя воевать ни против Тарквиниев, ни против римлян, так как они заключили договор о дружбе с обеими сторонами. Но Ларций и Герминий, отправленные послами для привоза хлеба, в безлунную ночь доставили по реке со стороны моря многочисленные челны, заполненные разнообразной провизией из Помптинской равнины, и при этом остались незамеченными противником. 5. Когда эти припасы быстро истощились и люди испытали такую же нужду, как и прежде, то тирренец, узнав от перебежчиков, что жители страдают от голода, обратился к ним, приказав принять Тарквиния, если хотят освободиться от войны и голода.
 XXVII[46]. Когда же римляне не приняли его повеления, но предпочли терпеть все невзгоды, Муций понял, что им останется одно из двух: либо в силу нехватки продовольствия вскоре отказаться от своего решения, либо, твердо стоя на своем, погибнуть жалкой смертью. Попросив консулов созвать для него сенат: он, мол, откроет ему нечто значительное и важное, - Муций, когда сенат был собран, заявляет следующее: "Отцы, я, решив отважиться на предприятие, благодаря которому город освободится от сегодняшних несчастий, вполне уверен в этом деле и думаю, что без труда осилю его. Что же касается моей жизни, я не имею больших надежд на то, что мне удастся остаться в живых после этого предприятия, вернее, если говорить честно, у меня нет вообще никаких надежд. 2. Собираясь подвергнуться опасности, я не считаю верным, что никто не узнает о моих великих замыслах даже в том случае, если меня постигнет неудача в этом деле, но в случае успеха я рассчитываю встретить высокие почести, благодаря которым вместо смертного тела мне достанется бессмертная слава. 3. Сейчас небезопасно рассказывать народу о том, что я задумал, чтобы кто-нибудь, руководствуясь личной выгодой, не разгласил то врагу, что подобно сокровенным мистериям следует хранить в глубокой тайне. Вам же (ведь я полагаю, что вы будете крепко хранить этот секрет), я первым и единственным открываю ее, а от вас в надлежащее время о ней узнают и другие граждане. 4. Замысел же мой таков: я собираюсь, притворившись перебежчиком, отправиться в лагерь Тарквиниев. Если, разоблаченный ими, я погибну, то ваша численность уменьшится только на одного гражданина. Если же мне удастся проникнуть в лагерь, то я обещаю вам убить вражеского царя. По смерти Порсены война кончится, а я претерплю то. что уготовано мне божеством. Имея вас, как будущих очевидцев этих моих замыслов и свидетелей перед народом, я ухожу, сделав надежду на лучшее будущее отечества своим проводником в пути".
 XXVIII. Получив одобрение заседавших в сенате и благоприятные предзнаменования относительно этого предприятия, он переправляется через реку и. достигнув лагеря тирренов, входит в него, обманув охранявших ворота и прикинувшись одним из их единоплеменников: ведь он не имел никакого видимого оружия и изъяснялся на тирренском языке, который узнал еще ребенком, будучи обучен своим воспитателем, тирреном по происхождению. 2. Когда же он пришел на площадь к палатке командующего, то увидел мужа, выделяющегося своим ростом и физической силой, облаченного в пурпурную одежду и расположившегося на командном возвышении: вокруг него стояло много вооруженных людей. Сделав ложный вывод, (ведь он никогда не видел царя тирренов), Муций решил, что этот человек и есть Порсена. На самом деле это был секретарь царя, который восседал на трибунале, пересчитывая воинов и раздавая им продовольственные пайки. 3. Направившись к секретарю сквозь окружавшую того толпу, никем не остановленный, без видимого оружия, он поднимается на возвышение, выхватывает кинжал и разит сего мужа в голову. Секретарь сразу же умирает, а Муция, немедленно схваченного теми, кто находился рядом с трибуналом, отводят к царю, утке узнавшего от других об убийстве секретаря. 4. Порсена при виде Муция воскликнул: "О негоднейший из людей, ты, кто вскоре будет наказан по достоинству, скажи, кто ты, откуда пришел и с чьей помощью собирался свершить столь значительное даю? И кого ты задумал убить, только моего секретаря или и меня тоже? Каких ты имеешь сообщников в заговоре ив доверенных лиц? Не скрывай правды, чтобы тебе не пришлось говорить под пытками".
 XXIX. Муций же, не переменившись в лице, не выказав ни страха и ни каких-либо иных чувств, обычно испытываемых теми, кого ждет смерть, ответствовал ему: "Я римлянин и по рождению не из простолюдинов. Решив освободить отечество от войны, я под видом перебежчика прошел в ваш лагерь, желая убить тебя. Я хорошо знал, что мне предстоит умереть независимо от того, достигну ли я успеха или обманусь в своих ожиданиях, и все же предпочел отдать свою жизнь родине и вместо смертного тела обрести бессмертную славу. Обманувшись в этих расчетах, я, введенный в заблуждение пурпурной одеждой, курульным креслом и другими знаками власти, вместо тебя убил твоего секретаря, который был мне совсем не нужен. 2. Я, конечно, не буду просить освободить меня от смерти, к которой сам себя приговорил, собираясь приступить к своему предприятию. Но если ты избавишь меня от пыток и других оскорблений, дав поручительства в этом перед богами, то я обещаю открыть тебе весьма важное дело, которое касается твоего спасения". 3. Так он сказал, задумав перехитрить Порсену. Царь же, придя в смятение и предполагая, что опасность исходит от многих людей, немедля дает ему клятвенные заверения. После этого Муций, придумав столь необычайный способ обмана, который не может иметь явного подтверждения, говорит ему: "О царь, мы, триста римлян одинакового возраста, все патрицианского рода, собравшись, задумали убить тебя и скрепили замысел взаимными клятвами. Обсуждая способ заговора, мы решили идти на это дело не всем вместе, а по одному и не спрашивать друг у друга, когда, как, где и с помощью каких средств каждый нападет на тебя, чтобы нам легче было скрыть заговор. Решив так, мы бросили жребий и мне первому досталось начать это предприятие. Итак, узнав теперь, что многочисленные и доблестные люди, стремясь к славе, будут иметь те же намерения, что и я, и что одному из них, может быть, удастся добиться лучшей участи, нежели моя, подумай, какой охраны от всех них будет тебе достаточно".
 XXX. Когда царь услышал все это, он приказал телохранителям увести Муция и, связав его, тщательно охранять. Сам же он, собрав наиболее верных из друзей и посадив возле себя своего сына Аррунта, стал обсуждать, что делать, чтобы помешать заговору этих людей. 2. И в то время как все прочие предлагали настолько простые меры безопасности, что, казалось, они не знают того, что нужно; его сын, выступая последним, высказал не по возрасту мудрое соображение. Он требовал, чтобы отец размышлял не о том, в какой охране он нуждается для того, чтобы избежать опасности, а о том, как сделать, чтобы вовсе не нуждаться в охране. Когда же все пришли в удивление от его предложения и захотели узнать, как это можно сделать, он сказал: "Если бы ты сделал этих мужей вместо своих врагов своими друзьями, сочтя свою собственную жизнь более ценной, нежели возвращение Тарквиния с изгнанниками". 3. Царь ответил, что он предложил наилучшее решение, но оно также требует совета, каким образом можно будет заключить с римлянами благопристойное перемирие. Он утверждал, что будет большим бесчестьем, если он, победив их в битве и держа в осаде, уйдет, не добившись ничего из того, что обещал Тарквиниям, словно побежденный побежденными и бежавший от тех, кто все еще не решается выйти за ворота. Наконец, он объявил, что здесь возможен будет единственно достойный способ окончания вражды: если от врагов к нему явятся какие-нибудь лица для переговоров о дружбе.
 XXXI. Вот что он сказал тогда своему сыну и присутствующим. Однако через несколько дней он вынужден был первым начать переговоры по следующей причине: когда его воины рассеялись по полям и грабили продовольственные обозы, направлявшиеся в город (а делали они это постоянно), римские консулы, устроив им в подходящем месте засаду, многих из них уничтожили и еще больше, чем убитых, захватили пленных. Негодуя на это, тиррены обсуждали свое положение между собой на сходках, обвиняя царя и других предводителей за длительность войны и желая разойтись по домам. 2. Поняв, что переговоры будут угодны всем, царь отправляет самых близких из своих друзей в качестве послов[47]. Некоторые же рассказывают, что вместе с ними был послан и Муций, дав царю клятву в том, что он вернется обратно. А другие говорят, что тот содержался под стражей в лагере в качестве заложника до заключения перемирия и это, пожалуй, будет ближе к истине. 3. Поручения, которые царь дал послам, были таковы: о возвращении Тарквиния никаких переговоров не вести, но потребовать, чтобы им было возвращено имущество, прежде всего все то, что оставил им Тарквиний Древний и которым они владели, приобретя законным образом. Если же это невозможно, то требовать, что возможно в качестве компенсации за земли, жилища, скот и те доходы, которые римляне получили с земли. И по их выбору следует предпочесть одно из двух: или чтобы эту сумму внесли владеющие имуществом и извлекающие из него доходы, или чтобы было уплачено из общественной казны. 4. Это относительно Тарквиниев, себе же, чтобы он прекратил вражду, Порсена приказал просить так называемые "Семь холмов" (это была древняя земля тирренов, римляне же приобрели ее в результате войны, отняв ее у владельцев) и попросить у них также в качестве заложников сыновей из наиболее знатных домов, чтобы римляне остались в будущем надежными друзьями тирренов.
 XXXII. Когда послы прибыли в Рим, сенат, убежденный Попликолой, одним из консулов, проголосовал за то, чтобы предоставить все, чего требовал тиррен. Ведь сенат думал, что масса плебеев и неимущих страдает от нехватки продовольствия и охотно примет окончание войны на любых условиях, если те будут справедливы. 2. Однако народ, хотя и утвердил все остальные предложения сената, не согласился на выдачу имущества, но, как я узнал, вынес противоположное решение - ничего ни из частного имущества, ни из общественного не отдавать тиранам, но отправить к царю Порсене послов по этому вопросу с просьбой принять заложников и землю. Что же касается имущества, то они хотят, чтобы он сам, став судьей между Тарквиниями и римлянами и выслушав обе стороны, вынес справедливое решение, на которое не повлияют ни его склонности, ни вражда. 3. Тиррены, вернувшись, принесли царю этот ответ, а вместе с ними прибыли и те, кто был назначен народом, приведя с собой двадцать детей из первых семей, которые должны были стать заложниками за отечество. Первыми отдали своих детей консулы: Марк Гораций - сына, а Публий Валерий - дочь, которая достигла поры замужества. 4. Когда они пришли в лагерь, царь обрадовался и, горячо похвалив римлян, заключил с ними перемирие на определенное количество дней, а сам взял на себя ведение судебного разбирательства. Тарквиний же были огорчены, лишившись великих надежд, которые они связывали с царем: ведь они рассчитывали, что тот вернет им власть. Однако они вынуждены были довольствоваться настоящим положением и принять то, что предлагалось. Когда в назначенное время из города прибыли те, кому предстояло защищать справедливость...[48] и старейшие из сената, то царь, воссев на трибунале вместе со своими друзьями и приказав своему сыну судить вместе с ним, предоставил им слово.
 XXXIII[49]. Когда еще велась судебная защита, какой-то человек принес весть о бегстве являвшихся заложницами девушек. Они попросили охранников разрешить им пойти на речку искупаться. Получив такое дозволение, - они уговорили мужчин отойти от реки, пока они будут купаться и надевать платья, чтобы те не увидели их обнаженными. Когда мужчины это сделали, то, поддавшись уговорам Клелии, первой подавшей пример, девушки переплыли реку и вернулись в Рим. 2. Тогда Тарквиний, обвинив римлян в клятвопреступлении и вероломстве, стал побуждать царя к тому, чтобы он, обманутый этими коварными людьми, больше не заботился о них. Когда же консул стал оправдываться, говоря, что этот поступок совершен самими девушками без приказания их отцов и что скоро будут представлены доказательства того, что никакого злого умысла они не имели, царь, поверив ему, позволил пойти и привести этих девушек согласно обещанию. 3. И Валерий удалился, чтобы вернуть девушек обратно. Тарквиний же и его зять, презрев законы, тайно подослали на дорогу отряд всадников, чтобы не только похитить ведомых девушек, но и схватить консула и других, направлявшихся в лагерь. Он хотел сделать этих людей залогом спасения добра, которое римляне отняли у Тарквиния, не дожидаясь окончания суда. 4. Однако божественные силы не позволили им осуществить заговор в соответствии с их замыслом. Ведь когда собравшиеся напасть на пришедших выехали из лагеря латинян, римский консул, опередив их, оказался уже у самых ворот тирренского лагеря, и только там был настигнут теми, кто преследовал его со стороны другого лагеря. 5. Тиррены быстро заметили начавшуюся между ними рукопашную схватку, и царский сын в сопровождении отряда всадников немедленно поспешил на помощь, ему также содействовали те из пехотинцев, которые охраняли лагерь.
 XXXIV. Рассердившись на это, Порсена созвал тирренов на собрание и рассказал им, что после того как римляне поручили ему до вынесения судебного решения рассмотреть обвинения, сделанные в их адрес Тарквинием, справедливо изгнанные римлянами Тарквиний попытались во время перемирия поступить противозаконно по отношению к неприкосновенным особам послов и заложников. По этой причине тиррены освобождают римлян от обвинений и разрывают союз с Тарквинием и Мамилием. Он также приказал, чтобы они в тот же день покинули лагерь. 2. Итак, Тарквиний, которые сначала имели серьезные надежды на власть, или на то, что с помощью тирренов они снова станут тиранами города или получат обратно имущество, из-за противозаконных действий по отношению к послам и заложникам не достигли ни того, ни другого и покинули лагерь, окруженные позором и ненавистью. 3. А царь тирренов, приказав привести к трибуналу римских заложниц, отдал их консулу, сказав, что он более всего предпочитает верность города какому бы то ни было заложничеству. Одну же девушку из числа заложниц, которая убедила остальных переплыть реку, он похвалил за весьма значительный, несмотря на ее пол и возраст, образ мыслей. Город же он восславил за то, что тот воспитал не только доблестных мужей, но и дев, не уступающих мужчинам. Сей девице царь подарил боевого коня, украшенного великолепными металлическими бляхами на сбруе. 4. После этого собрания царь дал римским послам клятву мира и дружбы и заключил с ними союз. В качестве подарка городу он разрешил забрать без всякого выкупа всех весьма многочисленных пленников, а также то место, на котором он располагался лагерем. Этот лагерь был устроен не как временная стоянка в чужой земле, а как постоянный город, в котором было достаточное количество частных и общественных сооружений, хотя и не в обычае тирренов было, снимая лагерь и уходя из вражеской страны, оставлять постройки невредимыми: обычно они их сжигали. Таким образом, в денежном выражении царь принес городу немалый дар. Это показала распродажа, которую провели квесторы после ухода царя. 5. Итак, война, происшедшая между римлянами и Тарквиниями, а также царем клузийцев Лаосом Порсеной, война, которая привела город к столь великим опасностям, имела такое вот завершение.
 XXXV. После ухода тирренов римский сенат постановил послать Порсене трон из слоновой кости, скипетр, золотой венок и триумфаторские одежды, которыми украшаются цари. Муцию же, пожелавшему умереть за отечество, что считалось главной причиной окончания войны, сенат приказал даровать участок из общественной земли за рекой Тибр (такой же как и в предыдущем случае со сражавшимся за мост Горацием), а именно такой, какой Муций смог бы охватить плугом за один день. Это место и в наше время все еще зовется Муциевыми лугами[50]. 2. Так римляне наградили мужчин, а в честь девицы Клелии они приказали установить бронзовую статую. которую отцы девушек поставили на Священной дороге, ведущей на Форум[51]. Мы уже не застали ее на месте; говорят, она была уничтожена во время пожара в соседних домах. 3. В том же году было завершено строительство храма Юпитера Капитолийского[52], о котором я отдельно говорил в предыдущей книге[53]. Посвящение этого храма и надпись на нем[54] достались Марку Горацию, одному из консулов, успевшему совершить этот ритуал до возвращения своего коллеги. Как раз в это время Валерий выступил с войском из города для защиты сельской округи. Ведь как только люди покинули крепости и вернулись на поля, Мамилий, послав туда шайки грабителей, нанес земледельцам значительный вред. Вот такие события произошли в третье консульство.
 XXXVI. Консулы четвертого года[55] Спурий Ларций и Гай Герминий завершили свое правление без войны. При них погиб Аррунт, сын царя тирренов Порсены, в течение двух лет осаждавших город арицийцев. 2[56]. Ведь как только был заключен мир с римлянами, Аррунт, получив от отца половину войска, отправился в поход против арицийцев, чтобы установить единоличную власть над ними. Он уже чуть было не захватил город, когда к арицийцам пришла помощь из Анция, Тускула и кампанских Кум. Выстроив меньшие силы против превосходящего противника, Аррунт обратил его в бегство и преследовал до самого города. Однако побежденный куманцами, которыми командовал Аристодем, по прозвищу "Кроткий"[57], он погибает, а войско тирренов, после его смерти будучи не в состоянии противостоять врагу, обращается в бегство. 3. Многие из тирренов, преследуемые куманцами, погибли, но большая их часть, рассеянная по полям, бежала в земли римлян, находящиеся неподалеку, растеряв оружие и слишком обессилев от ран, чтобы уйти дальше. Римляне же на повозках, телегах и вьючных животных доставили их из полей в город; некоторые тиррены были едва живы, и римляне принесли их в свои дома и вылечили, обеспечив питание, уход и другие услуги, свидетельствовавшие об их большом сострадании. Так что многие из тирренов, тронутые таким отношением к ним со стороны римлян, не имели никакого желания возвращаться домой, но захотели остаться со своими благодетелями. 4. Сенат дал им место в городе, на котором они должны были устроить свои жилища: в низменности между Палатином и Капитолием, имевшей в длину почти четыре стадия. Отсюда и в мое время путь, ведущий от Форума к Большому цирку, называется у римлян на местном языке "жилище тирренов". За них римляне получили от царя тирренов незначительный дар, но такой, которому римляне очень обрадовались, а именно: землю за рекой, которую тот забрал при заключении мира. И римляне принесли в жертву богам много вещей, которые они по обету обещали посвятить им, если снова станут хозяевами "Семи холмов".
 XXXVII[58]. Пятому году после изгнания царя соответствовала шестьдесят девятая Олимпиада[59], на которой во второй раз победил в беге на стадий Исхомах из Кротона, афинским архонтом тогда был Акесторид, а у римлян консулами были Марк Валерий, брат Валерия Попликолы, и Публий Постумий, по прозвищу Туберт. 2. В их консульство римлян ожидала еще одна война, теперь с их ближайшими соседями. Она была начата шайками грабителей и привела к многочисленным и тяжелым сражениям, однако завершилась достойным миром на третий год после консульства этих мужей, не ослабевая в течение всего этого времени. Некоторые из сабинян, узнав об ослаблении Рима из-за поражения, полученного от тирренов, и считая, что Рим уже не следует почитать как прежде, организовали разбойничьи отряды и напали на земледельцев, спустившихся из укреплений на поля, и причинили им большой ущерб. 3. В связи с этими событиями римляне, прежде чем начать военные действия, отправили к сабинянам посольство, потребовав справедливости и сочтя необходимым, чтобы впредь ничего противозаконного против земледельцев не совершалось. Получив же высокомерный ответ, римляне объявили сабинянам войну. Сначала, неожиданно для грабивших поля сабинян, выступил с кавалерией и отборной частью легковооруженной пехоты один из консулов, Валерий, и начал жестокое избиение совершивших набег, хотя те и были гораздо многочисленней. Это избиение стало возможным благодаря тому, что сабиняне были неорганизованны и не ожидали нападения. 4. Затем, когда сабиняне послали против них большие силы под командованием испытанного в войне полководца, римляне снаряжают еще одно войско, составленное из всех остальных воинов под командованием обоих консулов. Постумий расположился лагерем в холмистой местности недалеко от Рима, опасаясь какого-либо неожиданного нападения на город со стороны изгнанников. Валерий же разбил лагерь рядом с противником у реки Аниен, которая за городом Тибур с грохотом извергается с высокой скалы и протекает через поля сабинян и римлян, разделяя их земли, затем эта река, живописная на вид и несущая вкусную для питья воду, сливается с рекой Тибр.
 XXXVIII. На другой стороне реки располагался лагерь сабинян: он также находился недалеко от берега на пологом, почти неукрепленном холме. Сначала противники остерегались друг друга и не торопились, перейдя реку, начать сражение, но через некоторое время, презрев расчет и возможную выгоду, охваченные гневом и дулом соперничества, вступают в сражение. 2. Ходя за водой и водя лошадей на водопой, они заходили далеко в реку, которая, еще не наполнившись зимними дождями, была тогда довольно узкой, так что они переходили ее вброд, так как вода была лишь немного выше колен. Сначала, когда завязалась какая-то стычка между небольшими группками, из обоих лагерей на помощь своим прибежал еще кое-кто, затем еще одни то из одного, то из другого лагеря, чтобы помочь тем, кто в данный момент терпел поражение, причем то римляне отгоняли сабинян от воды, то сабиняне прогоняли римлян из реки. 3. Когда появились убитые и раненые и всеми овладел дул соперничества, как это обыкновенно бывает во время внезапно завязавшихся стычек, то обоих предводителей войск охватило одинаковое желание перейти реку. 4. Но римский консул опередил сабинян и, переправив армию, когда те еще только вооружались и строили войска, подошел к ним вплотную. Они же не намеревались ввязываться в сражение, но окрыленные презрением к врагу оттого что им предстояло биться не с обоими консулами и не со всей римской армией; они вступили в бой со всей возможной смелостью и рвением.
 XXXIX. Когда завязалась упорная схватка и правый фланг римлян, на котором находился консул, продвинулся, напав на врагов, далеко вперед, а левый фланг, уже выдохшись, под натиском противника отступил к самой реке, то командовавший вторым лагерем римлян консул, узнав о происходящем, начал выводить свое войско из лагеря. 2. Сам он, возглавляя фалангу пехотинцев, двигался обычным шагом, но послал легата Спурия Ларция, консула прошлого года, вместе с конницей поспешить вперед. Ларций же, погнав лошадей во весь опор, легко, поскольку никто не препятствовал ему, переправляется через реку, и, обойдя правый фланг противника, нападает на конницу сабинян с фланга. И как только всадники с обеих сторон вступают в ближний бой, то сразу же разгорается нешуточное сражение, длившееся долгое время. 3. Между тем подошел и Постумий с пехотинцами. Напав на пехоту противника, он многих убивает в сражении, а остальных приводит в смятение. Если бы не наступила ночь, то все до одного сабиняне были бы уже уничтожены, окруженные римлянами, которые с помощью конницы уже начали разгром врага. Теперь же бежавших с поля сражения сабинян, безоружных и весьма немногочисленных, темнота спасла и довела в сохранности до домов. Консулы без боя заняли лагерь сабинян, покинутый внутренней охраной сразу после того, как она увидела бегство своих. Захватив в лагере большую добычу и позволив увезти или унести ее воинам, консулы отвели войско домой. 4. Тогда впервые Рим, придя в себя после поражения, нанесенного тирренами, вернул себе прежний дух и решился, как прежде, добиваться верховенства над соседями. Город также отметил общим триумфом возвращение обоих консулов, а одному из них, Валерию, приказал, кроме того, подарить участок для жилища в лучшей части Палатина и оплатить расходы на строительство из общественной казны. Двери этого дома, возле которого стоял медный бык, были единственными в Риме как среди общественных, так и частных домов, которые открывались наружу[60].
 XL[61]. ОТ этих мужей консульскую власть приняли Публий Валерий, прозванный Попликолой, избранный в четвертый раз, и Тит Лукреций, ставший коллегой Валерия во второй раз[62]. При них все сабиняне, проведя общее собрание городов, решили воевать с римлянами якобы из-за того, что договор с ними был нарушен, так как царь Тарквиний, которому они присягали, лишился власти. 2. Предводительствовал ими Секстий, один из сыновей Тарквиния, который, обхаживая каждого из них по отдельности и умоляя могущественных людей каждого города, вовлек их всех в войну против римлян и привлек на свою сторону еще два города, Фидены и Камерию, склонив их к измене римлянам и убедив вступить в союз с сабинянами. За это сабиняне выбрали его диктатором и позволили ему произвести набор войск в каждом городе, так как, по их мнению, они потерпели поражение в прошлом сражении из-за слабости войска и тупости военачальника. 3. В то время как они занимались этим, судьба, желая уравнять несчастья римлян - ведь их покинули союзники - выгодами, предоставила со стороны врагов неожиданную помощь следующего рода. Некий муж из сабинян, живший в городе Региллы, богатый и благородного происхождения. Тит Клавдий[63], переходит к римлянам, приведя с собой множество родичей, друзей и многочисленных клиентов, переселившихся со своими домочадцами, всего не менее пяти тысяч человек, способных носить оружие. Говорят, что причина, заставившая его переселиться в Рим, была таковой. 4. Правители наиболее крупных городов, из-за политического честолюбия относясь враждебно к этому мужу, вызвали его в суд и обвинили в предательстве, а именно в том, что он не только не захотел вступить в войну с римлянами, но и единственный на общем собрании возражал тем. которые считали необходимым разорвать договор с римлянами, и не позволил гражданам своего города провести собрание, чтобы одобрить решения других городов. 5. Боясь этого суда (ведь его должны были судить другие города), он, собрав имущество и друзей, уходит к римлянам. Он оказал немалое воздействие на ход событий и. по-видимому, стал главной причиной того, что эта война закончилась успешно. За это сенат и народ причислил его к патрициям, разрешив ему взять любую часть города, какую тот захочет, под строительство домов и прибавив к этому земельный участок между Фиденами и Пицетией из числа общественной земли с таким расчетом, чтобы он мог раздать земельные наделы всем своим сторонникам. От этих людей и возникла триба, впоследствии названная Клавдиевой, и эта триба сохранила свое название неизменным вплоть до моего времени.
 XLI. Когда обеими сторонами были сделаны все необходимые приготовления, первыми вывели свои войска сабиняне и разбили два лагеря: один - в поле недалеко от Фиден, а другой - в самих Фиденах, для охраны жителей города и в качестве убежища для тех, кто расположился лагерем вне города на случай, если их постигнет какая-либо неудача. Затем римские консулы, узнав о выступлении сабинян против них, также набрали всех римлян призывного возраста и расположились лагерем отдельно друг от друга: Валерий - рядом с лагерем сабинян, находившимся в открытом месте, а Лукреций - немного в стороне на каком-то холме, с которого был хорошо виден другой лагерь. 2. Итак, римляне считали, что исход войны будет быстро решен в открытом сражении, однако полководец сабинян, боясь вступать в открытое сражение против смелых и самоотверженных римлян, готовых претерпеть все испытания, решил напасть на них ночью. 3. Приготовившись к засыпке рва и захвату частокола, когда все необходимое для атаки было полностью приготовлено, он, подняв лучшую часть войска, намерился вести ее с наступлением ночи против римских укреплений. Он также приказал, чтобы расположившиеся лагерем в Фиденах, как только они узнают о выступлении своих, тоже выступили из города, снаряженные легким вооружением. Затем, когда сабиняне устроили в удобном месте засаду, им было приказано, чтобы в случае, если Валерию придет какая-либо помощь из другого лагеря, они выскочили и подняли сильный крик и шум, напав на римлян с тыла. 4. Предпочтя такой план, Секстий рассказал о нем центурионам, а когда и они его одобрили, он стал ждать подходящего момента. Но какой-то перебежчик рассказал о его намерениях консулу, а вскоре после этого прибыло несколько всадников, приведших с собой пленных сабинян, захваченных в то время, когда они вышли за дровами. Допрошенные по отдельности о том, что собирается предпринять их командующий, они сообщили, что готовятся лестницы и тараны, однако сказали, что не знают, где и когда их намерены использовать. 5. Узнав об этом, Валерий посылает легата Ларция с сообщением о замыслах противника в другой лагерь к командиру тамошнего войска, Лукрецию, а также с предложением о том, каким способом напасть на врагов. Сам же он, собрав трибунов и центурионов и рассказав о том, что услышал от перебежчика и пленных, также попросил, чтобы эти доблестные воины поняли, что получили прекрасную возможность должным образом наказать врагов. Затем, разъяснив, что каждому из них следует делать, и дав пароль, он распустил их по отрядам.
 XLII. Еще не наступила полночь, когда полководец сабинян, подняв отборную часть войска, повел ее против вражеского лагеря, приказав не шуметь и не греметь оружием, чтобы враги не обнаружили их прежде, чем они достигнут укреплений. Когда же передовые отряды подошли вплотную к лагерю, не увидев в нем света факелов и не услышав голосов стражников, они предположили, что римляне сделали большую глупость, не поставив никакой охраны и уснув внутри лагеря. Тогда они во многих местах заполнили рвы кустарником и переправились через них, так как никто не препятствовал им. 2. Римляне же, разбившись по манипулам, засели между рвом и палисадом, невидимые под покровом темноты, и убивали переходящих к ним, как только те оказывались рядом. Сначала гибель шедших впереди была скрыта от следующих за ними, когда же появился свет взошедшей луны, то приближающиеся ко рву, увидев не только множество соотечественников, погибших возле рва, но и сильные отряды врагов, наступающих на них, побросали оружие и обратились в бегство. 3. Римляне же, громко закричав (ведь это был знак тем, кто находился в другом лагере), все вместе обрушиваются на них. Лукреций, услышав шум, посылает вперед всадников, чтобы разведать, не устроена ли какая-то вражеская засада, и вскоре последовал за ними, взяв с собой наилучшую часть пехоты. 4. Одновременно и всадники, наткнувшись на отряды из Фиден, обращают их в бегство, и пехотинцы, убивая явившихся со стороны лагеря сабинян, начали преследовать их. не сохранявших ни оружия, ни порядка в строю. В этом сражении сабинян и их союзников погибло около тринадцати с половиной тысяч человек, пленных же взято четыре тысячи двести человек. В тот же день был захвачен и их лагерь.
 XLIII. Фидены же, осаждавшиеся несколько дней, были взяты в том гамом месте, в котором они считались наиболее труднодоступными и потому охранялись немногими. Этот город не был подвергнут порабощению или разрушению, и после завоевания были убиты лишь немногие, так как консулы считали, что для единоплеменного с ними города, совершившего ошибку, достаточным наказанием было то, что они захватили у него имущество и рабов, а также то, что многие его жители погибли в сражении. К тому же, чтобы покоренные тотчас снова не взялись за оружие, они решили оставить в городе умеренную охрану и произвести обычное для римлян наказание виновников восстания. 2. Созвав покоренных фиденян на площадь, консулы долго обвиняли их в безрассудстве, говоря, что они все поголовно достойны смерти, поскольку не проявили благодарности римлянам за их благодеяния и не образумились под гнетом своих несчастий. Затем консулы на глазах у всех приказали высечь розгами и предать смертной казни наиболее выдающихся фиденян. Остальным же консулы позволит жить как прежде, но поселили у них стражей, количество которых определил сенат, а некоторую часть отнятой у Фиден земли передали этим стражникам. Свершив все это, консулы отвели войско из вражеской земли и по решению сената отпраздновали триумф. Вот что произошло в их консульство.
 XLIV[64]. Когда консулами были выбраны Публий Постумий, по прозвищу Туберт, во второй раз и Агриппа Менений, называемый Ланатом, произошло третье вторжение сабинян с еще большим войском, и когда римляне узнали об их нападении, враги подступили уже к самым стенам Рима. В этой войне погибло много римлян, причем не только земледельцев, которых неожиданное бедствие захватило прежде, чем каждый из них успел укрыться в близлежащем укреплении, но и живших в то время в городе. 2. Тогда Постумий, один из консулов, считая, что наглость врагов нестерпима, выступил на помощь, ведя поспешно собранное войско и действуя более чем опрометчиво. Увидев римлян, наступающих на них с большой беспечностью - не соблюдая строя и на удалении друг от друга, - сабиняне, желая еще больше усилить их беспечность, начали поспешно отступать, будто бы обратившись в бегство, пока не пришли в густой лес, в котором сидело в засаде остальное их войско. Затем, повернув назад, они напали на преследователей: в то же время остальные, выйдя из леса, с громкими криками также устремились на римлян. 3. Сабиняне, полные воодушевления, наступая в боевом порядке на беспорядочную толпу людей, приведенных в замешательство и задыхающихся от бега, сразу же в рукопашном бою опрокидывают римлян. Обращенных в бегство они, перекрыв дороги, ведущие в город, запирают в каком-то безлюдном горном ущелье. Затем, расположив лагерь рядом с римлянами, сабиняне установили охрану на всю ночь (ведь ночь уже наступила), чтобы те тайком не сбежали. 4. Когда же весть о поражении достигла Рима, всех охватил большой страх, и римляне бросились к городским стенам, боясь, как бы враги, воодушевленные успехом, не проникли в город ночью. Все оплакивали погибших и сострадали оставшимся в живых как людям, которым из-за недостатка продовольствия грозит скорая смерть, если им не будет оказана немедленная помощь. 5. Итак, эту ночь римляне провели в подавленном настроении и не смыкая глаз. На следующий день второй консул, Менений, вооружив всех граждан призывного возраста, повел их, сохранявших порядок и дисциплину, на помощь находившимся в горах. Сабиняне же, увидев приближавшихся римлян, не остались на месте, а подняв свое войско, покинули горы, решив, что им достаточно имеющегося успеха. И не тратя больше времени, сабиняне с великой гордостью вернулись к себе на родину, прихватив с собой обильную добычу из скота, рабов и имущества.
 XLV. Римляне, раздраженные неудачей, в которой они обвиняли Постумия, одного из консулов, решили немедленно всеми силами отправиться в поход против земли сабинян, стремясь отыграться за нанесенное им отчаянное поражение; к тому же они были рассержены на недавно приходившее от врагов посольство, которое проявило большое высокомерие и самодовольство. 2. Ведь сабиняне, словно они уже покорили римлян и были способны без труда захватить и сам Рим в случае нежелания римлян выполнять их приказания, требовали вернуть Тарквиниев, уступить им верховную власть, а также установить такое государственное устройство и законы, какие предпишут им завоеватели. Отвечая посольству, римляне велели передать общине, что они приказывают сабинянам сложить оружие, сдать свои города и снова перейти в такое подчинение к ним, в каком они были прежде, а выполнив все эти требования, сабиняне, если хотят сохранить мир и дружбу с римлянами, должны будут прийти в Рим для проведения судебного разбирательства относительно тех, кого они обидели и кому повредили во время совершенного ими вторжения. Если же они не выполнят требования римлян, то пусть ждут войну, которая вскоре придет в их города. 3. Обменявшись друг с другом такими требованиями, обе стороны подготовили все необходимое для ведения военных действий и начали выводить войска. Сабиняне выставили наиболее сильную молодежь из всех городов, снаряженную превосходным оружием, а римляне собрали все войско - не только находившееся в городе, но и стоявшее в крепостях, считая, что для охраны города и сельских укреплений достаточно достигшей призывного возраста молодежи и толпы рабов. 4. Сойдясь между собой, обе армии разбивают лагерь в непосредственной близости друг от друга, недалеко от города Эрота, который принадлежал сабинянам.
 XLVI. Когда же оба противника увидели силы друг друга, вычислив их по величине лагеря и услышав об этом от пленников, сабинян охватили отвага и презрение к немногочисленности врагов, а римлян - страх из-за превосходства соперника. Однако римляне не унывали и питали немалые надежды на победу, так как им были посланы различные божественные предзнаменования, а также, когда они собирались строиться, предсказание исхода битвы следующего рода: 2. из воткнутых возле палаток копий (ведь у римлян метательные снаряды, которые они бросают в противника, вступая с ним врукопашную, таковы: это продолговатые древки, удобные для руки и имеющие железные наконечники не менее трех футов длиной, которые закреплены на конце древка, и эти копья вместе с железным наконечником равны дротикам средней длины); так вот из этих копий, связанных за наконечники, были сделаны костры и огонь был по всему лагерю как от факелов, и горел он значительную часть ночи. 3. Отсюда римляне заключили, как это объявили гаруспики и не трудно было понять всем людям, что божество предрекает им скорую и славную победу, так как все подвластно огню, и нет ничего, чего бы не уничтожил огонь. Поскольку этот огонь зажегся от защищающего римлян оружия, то они выступили из лагеря весьма осмелевшими и, столкнувшись с сабинянами, начали сражение, значительно уступая им по численности, но уверенные в своем мужестве. Кроме того, значительно больший военный опыт, соединенный с трудолюбием, позволил римлянам пренебречь опасностью. 4. Итак, сначала Постумий, командуя левым флангом и стремясь исправить прежнее поражение, теснит правое крыло противника, ради победы не только не предохраняя собственную жизнь, но наоборот, подобно умалишенным и самоубийцам, бросаясь в самую гущу врагов. А затем и находящиеся вместе с Менением на правом фланге римляне, уже уставшие и оттесненные со своей позиции, узнав, что воины Постумия одерживают верх над своими противниками, и воодушевившись этим, также начинают наступать на врага. Когда оба фланга сабинян стали отступать, началось поголовное бегство. Так как края были обнажены, то не устояли и находящиеся в центре строя, но под ударами зашедшей с флангов римской конницы отступит. Когда же началось общее бегство сабинян в их лагеря, римляне, преследуя их и вместе с ними ворвавшись в лагерь, захватили оба их укрепления. Причиной того, что не все вражеское войско было уничтожено, стала ночь, а также то обстоятельство, что поражение было нанесено сабинянам на их собственной земле. Ведь бежавшие в свои собственные владения легче спасались благодаря знанию местности.
 XLVII. На следующий день консулы, предав погребальному огню своих убитых, собрав доспехи (ведь было захвачено и кое-какое оружие уцелевших сабинян, бросивших его в бегстве) и взяв с собой пленников, которых захватили немало, и имущество, кроме того, которое разграбили воины (когда это имущество было распродано на публичных торгах, все римляне получили обратно возложенные на них налоги, благодаря которым вооружали воинов), вернулись домой, одержав блистательную победу. 2. И оба консула были удостоены сенатом почестей, но Менений - более значительных и почетных, вступив в город на царской колеснице, a Постумий менее значительных и важных, которые они называют овацией, затемнив значение слова, которое, между прочим, является греческим[65]. Ведь, как и я сам считаю, и как я это нахожу у многих местных писателей, первоначально появившись, оно соответствовало слову "эвастес", а как сообщает Лициний[66], тогда впервые сенат использовал такого рода почесть. 3. Она отличается от триумфа тем, что получивший в качестве награды овацию, входит в город пешим в сопровождении своего войска, а не на колеснице, как во время триумфа. Кроме того, отмеченный овацией не надевает разукрашенного золотого платья, которым украшается триумфатор, а также не имеет золотого венка, но облачается в белую тогу с пурпурной каймой; в отличие от триумфатора он также не имеет скипетра, но все остальное у него то же самое. 4. Причина же, по которой этому мужу, хотя и самому выдающемуся из всех в битве, была оказана меньшая почесть, заключалась в понесенном им прежде большом и позорном поражении во время его нападения, из-за которого он не только погубил многих римских воинов, но и сам вместе с уцелевшими от бегства едва не оказался пленным.
 XLVIII[67]. В консульство этих мужей Публий Валерий, по прозвищу Попликола, почитавшийся наилучшим из всех римлян того времени во всех доблестях, заболел и скончался. Не стоит говорить о всех деяниях этого мужа, за которые его следует почитать и хранить о нем память, так как я о многих из них уже рассказал в начале этой книги. Я думаю, что не следует обходить молчанием то, что еще не было упомянуто, но является наиболее удивительным из всех достойных похвалы свершений этого мужа. Я считаю, что более всего письменной истории подобает не только рассказывать о военных деяниях знаменитых полководцев или об их какой-либо достойной и спасительной мере по общественному устройству, которую они, найдя, предложили государству, но и показывать их жизнь, если они прожили ее умеренно и мудро, придерживаясь обычаев отечества. 2. Итак, этот римлянин, один из первых четырех патрициев, изгнавших царей и конфисковавших их имущество, четырежды удостоенный консульской власти, дважды победивший в крупных войнах и получивший за обе триумф (в первый раз за победу над тирренским народом, второй раз за победу над сабинянами), и такие возможности для обогащения, которые никто не смог бы истолковать, как постыдные и незаконные, тем не менее не был охвачен сребролюбием, порабощающим всех людей и заставляющим их поступать недостойно. Вопреки этому он оставался при своем незначительном, доставшемся от отца имуществе, ведя образ жизни разумный, независимый и наиболее желательный из всех других. И при таком небольшом состоянии он воспитал детей вполне достойными своего рода и сделал для всех ясным, что богатым является не тот, кто много приобрел, а тот, кто довольствуется немногим. 3. Точным и бесспорным доказательством независимости этого мужа, которую он проявлял всю свою жизнь, является бедность, которая обнаружилась после его смерти. Ведь он не оставил достаточно средств даже на вынос и похороны своего тела, которые подобает иметь для мужа такого ранга, так что его родичи собирались, вынеся его из города, как одного из простолюдинов, сжечь и похоронить Валерия обычным способом. Однако сенат, узнав, насколько стеснены они в средствах, решил похоронить его на общественные деньги и определил ему, единственному из родившихся вплоть до моего времени выдающихся мужей, место в самом городе рядом с Форумом у подножия Велим, где он и был сожжен и погребен[68]. Место это священно и предоставлено для погребения потомков его рода, что является гораздо большей почестью, чем любые богатства и царства, если счастье измерять не постыдными наслаждениями, но добродетелью. 4. Ведь Валерий Попликола, предпочитавший не приобретать ничего, кроме средств на самое необходимое, был удостоен пышных похорон, словно один из богатейших царей. И все римские матроны, сговорившись между собой о том, что так же, как и после смерти Брута, они откажутся от ношения золота и пурпура, сохраняли траур по нему в течение года. Ведь у них имеется обычай сохранять траур по наиболее близким из родственников.
 XLIX[69]. На следующий год консулами были назначены Спурий Кассий, по прозвищу Вецеллин, и Онитер Вергиний Трикост[70]. При них была закончена война с сабинянами одним из консулов - Спурием, после того как произошло большое сражение недалеко от города уритов, в котором было убито около десяти тысяч трехсот сабинян, а пленных захвачено почти четыре тысячи. 2. Пораженные этим последним несчастьем, сабиняне отправили к консулу посольство, чтобы договориться о дружбе. Затем, после того как Кассий отправил их в сенат, они, придя в Рим, многочисленными мольбами добились примирения и завершения войны, отдав не только хлеб для войска, как это приказал им Кассий, но и определенное количество серебра с каждого человека, а также десять тысяч плетров[71] обрабатываемой земли. 3. Спурий же Кассий получил триумф за одержанную им победу. Второй консул, Вергиний. отправился в поход против города камерийцев, отпавшего от союза с римлянами во время предыдущей войны. Он взял с собой половину другого войска и. никому не сказав, куда собирается отправиться, за ночь совершил весь переход, с тем чтобы напасть на неподготовленных и не ожидавших нападения жителей города, что и произошло в действительности. 4. Ведь консул, подойдя вплотную к стенам города, оставался никем не замеченным до самого рассвета, а прежде чем расположиться лагерем, подвел к стенам тараны, лестницы и использовал всякого рода другие осадные сооружения. И в то время как камерийцы поражались неожиданности его появления, причем одни считали необходимым открыть ворота и впустить консула, а другие наоборот - защищаться всеми силами и не впускать врага внутрь, в общем, пока у них в городе господствовали замешательство и распри, Вергиний, взломав ворота и захватив с помощью лестниц наименее укрепленные части стен, силой завоевал город. 5. Консул разрешил своим воинам грабить город в течение этого дня и последующей ночи, а на следующий день, приказав собрать всех пленников в одно место, казнил всех зачинщиков мятежа, остальную массу народа продал в рабство, а город разрушил до основания.
 L. В семидесятую Олимпиаду (на которой победу в беге на стадий одержал Никой из Опунта в Локрах), когда архонтом в Афинах был Смирос, консульскую власть получили Постумий Коминий и Тит Ларций[72]. В их консульство от римлян отпали латинские города, так как Октавий Мамилий, породнившийся с Тарквинием, убедил наиболее выдающихся мужей из всех общин (одних обещанием даров, других уговорами) помочь изгнанникам - И начинается общее собрание встретившихся в Ферентинах городов за исключением Рима (ибо ему единственному они не предложили присутствовать на нем, как это обычно происходило раньше). 2. На этом собрании города должны были провести голосование относительно войны, назначить военачальников и принять решение касательно других приготовлений. 3. Как раз в это время Марк Валерий, муж из консульского рода, был отправлен в качестве посла в соседние города, чтобы просить их не восставать, так как какие-то отряды из них, посланные власть имущими, грабили приграничные поля, нанося много вреда земледельцам римлян. Затем, когда он узнал о происходящем общем собрании общин, с тем чтобы всем им проголосовать относительно войны, то, придя на собрание и попросив у председателей слова, он сказал, что отправлен Римом в качестве посла к отправлявшим грабителей городам, дабы просить их, найдя виновников преступлений, выдать их римлянам, чтобы те подвергли их наказанию в соответствии с установленным в союзном договоре законом. Наконец, Валерий также потребовал, чтобы они остерегались совершать новые ошибки, которые могут разрушить их дружбу и родство. 4. Увидев, что все города вместе решились на войну с римлянами (он догадался об этом и по многим иным причинам, но более всего по тому, что они одних только римлян не пригласили на совет, хотя в договоре было записано, что на общих собраниях должны присутствовать все государства латинского племени, после уведомления об этом председателями), он сказал, что удивлен, по какой причине или по какому доносу против города члены совета его единственного не пригласили на собрание, хотя он-то прежде всего должен присутствовать и первый высказывать мнение, имея лидерство в латинском племени, полученное от них по их собственному желанию за многочисленные и значительные благодеяния.
 LI. После этого арицийцы, попросив слова, обвинили римлян в том, что те, будучи родичами, вовлекли их в тирренскую войну и позволили, насколько это зависело от них самих, чтобы тиррены отняли свободу у всех латинских общин; а царь Тарквиний, возобновив с общего согласия городов заключенный с ним договор о дружбе и союзе, попросил их соблюдать клятвы и вернуть его к власти. Беглецы же из Камерий и Фиден, одни, оплакивая завоевание и бегство из отечества, другие - порабощение и разрушение их города, призвали латинов к войне. 2. Последним из всех зять Тарквиния Мамилий, имевший в то время среди латинов большую силу, встав, произнес длинную политическую речь против Рима. Так как Валерий защищался от всех обвинений и, казалось, что он превосходит их справедливостью своих слов, то в тот день, прошедший во взаимных обвинениях и оправданиях, они так и не вынесли никакого решения в совете. На следующий же день председатели утке не пригласили посольство римлян на собрание, но зато дали слово Тарквинию, Мамилию. арицийцам и всем другим, желавшим обвинить Рим. Затем, выслушав всех, они провели голосование о том, что именно римлянами нарушен договор и передали посольству Валерия такой ответ: поскольку, мол, римляне несправедливыми действиями сами разрушили их родство, то они решат на досуге, каким именно способом следует отшагать им за это. 3. В то время как все это происходило, против государства возник заговор множества рабов, договорившихся захватить укрепленные холмы и в нескольких местах поджечь город. Но как только знавшими об этом был сделан донос, консулы немедленно заперли ворота, а всадники заняли все укрепления города. И тотчас же одни из тех, кого доносчики назвали участниками заговора, были выхвачены из жилищ, другие - приведены из сельской местности. Все они были высечены и подвергнуты пыткам, а затем посажены на кол. Вот такие события произошли при этих консулах.
 LII. Когда Сервий Сульпиций Камерин и Маний Туллий Лонг получили консульскую власть, некоторые из фиденян, призвав войско Тарквиния, захватывают крепость и, одних из не пожелавших того же, что и они, предав смерти, а других изгнав, снова отпадают от города римлян. Когда же прибыли римские послы, они хотели обойтись с этими мужами, как с врагами, но, остановленные старцами, лишь изгнали их из города, не посчитав нужным ни выслушать их, ни дать ответ. 2. Римский сенат, узнав об этом, все еще не хотел начинать войну с союзом латинов. зная, что решение представителей городов разделяют не все, но что в каждом городе плебеи избегают войны и сторонников сохранения договоров больше, чем тех, кто предлагал разорвать их. Все же сенат решил послать против фиденян одного из консулов - Мания Туллия - во главе большого войска. Он же опустошил их землю совершенно безнаказанно, так как никто не защищал ее, и расположившись лагерем рядом со стенами города, начал расставлять охрану, чтобы ни продовольствие, ни оружие и никакая иная помощь не поступала жителям города. 3. Фиденяне, оказавшись в осаде, отправили послов к латинским общинам, прося у них немедленной помощи. Вожди латинов, созвав собрание городов и снова дав слово Тарквиниям и пришедшим от осажденных, стали приглашать членов совета высказывать мнение, начав с наиболее старых и известных, о том, каким способом следует воевать с римлянами. 4. Было сказано много слов и прежде всего о самой войне, следует ли решаться на нее. Ведь, с одной стороны, наиболее беспокойные из членов совета считали необходимым вернуть царя к власти и советовали помочь фиденянам, желая стать вождями воинов и взяться за великие деяния, но более всего стремясь к монархии и тирании в своих полисах, в чем. как они считали, им помогут Тарквиний, вернув себе власть над римлянами. С другой стороны, наиболее разумные и порядочные из участников совета считали, что города должны соблюдать договоры и не вступать поспешно в войну. И они пользовались наибольшим доверием у простолюдинов. 5. Сторонники войны, оттесненные теми, кто призывал сохранить мир, в конце концов убедили провести собрание хотя бы относительно того, чтобы отправить в Рим послов, которые призовут и вместе с тем посоветуют городу предоставить Тарквиниям и всем другим изгнанникам безопасность и полную амнистию, а также подготовят соглашения относительно того, чтобы римляне установили прежнюю форму правления и отвели войска от города фиденян, так как латины не позволят, чтобы их сородичи и друзья были лишены отечества. Если же римляне ничего из этого делать не согласятся, тогда они и решат относительно войны. 6. Ведь латины знали, что римляне не примут ни одного из этих требований, желая лишь получить благовидные поводы для войны и считая, что они тем временем ухаживаниями и подарками склонят противников на свою сторону. Проведя голосование об этом и назначив римлянам годичный срок для принятия решения, а себе - для приготовления к войне, а также назначив послами тех, кого хотел Тарквиний, председательствующие закрыли собрание.
 LIII. Когда латины разошлись по городам, сторонники Мамилия Тарквиния, видя, что многие из них охладели в своем рвении, почти потеряли надежду на чужеземную помощь, поскольку не были уверены в ней, и, поменяв свои замыслы, стали обдумывать средства к тому, чтобы в самом Риме развязать гражданскую войну, от которой тот ничем не был защищен, и поднять восстание бедняков против богачей. 2. К тому времени значительная часть плебеев уже пришла в движение и начала испытывать страдания, но более всего бедняки и те, кто из-за притеснений заимодавцев уже более не желал наилучшего для государства. Ведь кредиторы не проявляли умеренности, но тащили должников в тюрьму и обращались с ними, как с купленными рабами. 3. Узнав об этом, Тарквиний послал в Рим нескольких не вызывающих подозрения людей вместе с послами латинов, которые принесли с собой деньги и вступили в переговоры с бедняками и наиболее дерзкими из римлян. Послы вручали последним принесенные деньги и посулит добавить еще после возвращения царей из изгнания, и таким способом они подкупили очень многих граждан. Против аристократии сложился заговор не только из свободных бедняков, но и из подлых рабов, прельщенных надеждой освобождения. Из-за казни в прошлом году их товарищей они были настроены враждебно и злонамеренно по отношению к своим хозяевам и, поскольку утратили их доверие и подозревались в том, что нападут на своих господ, если представится удобный случай, с радостью откликнулись на призыв к бунту. 4. План их заговора состоял в следующем: вожаки предприятия должны, дождавшись безлунной ночи, захватить холмы и укрепленные места города. Слуги же, при известии о том, что другие уже заняли важные места (подразумевалось, что это станет им ясно по их кличу), должны убить спящих хозяев, а после этого разграбить жилища богачей и открыть ворота тиранам.
 LIV. Однако богиня Провидения, во всех случаях спасавшая град, да и в наше время продолжающая оберегать его, раскрыла их козни, так как одному из консулов, Сульпицию, был сделан донос двумя братьями, Публием и Марком Тарквиниями из Лаврента, главарями участников заговора, принужденными к этому богиней Судьбы. 2. Дело в том, что во сне им привиделось, будто им угрожают самые страшные кары, если они не прекратят заговора и не откажутся от своих намерений; и им представилось, что их преследуют некие духи и нападают на них, и выкалывают им глаза и, наконец, что они претерпевают другие многочисленные и страшные мучения. Они проснулись, дрожа от страха, и из-за него уже не могли заснуть. 3. Сначала они пытались умилостивить преследовавших их божеств наиболее отвращающими несчастья и наиболее успокаивающими их жертвоприношениями, но, ничего не добившись, обратились, скрывая тайный замысел своего предприятия, к оракулу, желая выведать только, наступило ли подходящее время для совершения того, что они Задумали. Когда же оракул ответил, что они идут дурным и гибельным путем и, если не откажутся от своих намерений, погибнут самым позорным способом, то Тарквиний, опасаясь, как бы другие не опередили их в раскрытии тайны, сами сделали донос тому из консулов, который оказался тогда в городе. 4. Консул же, похвалив их и пообещав отблагодарить, если и дела их не разойдутся со словами, запер их у себя в доме, ничего никому не сказав. И хотя ранее он не допускал к себе послов латинов и медлил с ответом, теперь он, введя послов в сенат, высказывает им мнение сенаторов. 5. "Друзья и сородичи, вернувшись домой, ответьте высшему совету латинов, что римский народ не угождал гражданам города Тарквиний. которые первые потребовали возвращения тиранов, и затем не склонился перед всеми тирренами, коих приводил царь Порсена, и которые, прося за них, развязали тяжелейшую из всех войну, но ради свободы терпел, видя свою землю опустошенной, деревенские дома сожженными, а себя осажденным, но так и не подчинился ничему из того, чего не желал делать. И римский народ удивлен вами, латины: ведь вы, зная об этом, тем не менее пришли с требованием принять тиранов и прекратить осаду Фиден и угрожаете войной, если мы не подчинимся. Так перестаньте прикрываться пустыми и неубедительными доводами в пользу взаимной вражды, и, если вы намерены разрушить из-за этого наше родство и объявить войну, то долее не медлите".
 LV. Дав такой ответ послам и выпроводив их из города, консул затем рассказывает сенату о тайном заговоре, о котором он узнал от доносчиков. Но получив от сенаторов неограниченные права на розыск участников тайных замыслов и наказание обнаруженных заговорщиков, он тем не менее не пошел по жестокому и тираническому пути, как сделал бы кто-нибудь другой, очутившись в подобных обстоятельствах, но предпочел обдуманный и надежный путь, учитывая вид установленного тогда правления. 2. Прежде всего он не хотел, чтобы граждане, схваченные в своих домах, уводились на казнь, насильно оторванные от своих жен, детей и отцов, но учитывал сострадание, которое обязательно возникнет у каждого при аресте наиболее близких родственников, опасаясь, как бы некоторые, потеряв рассудок, не взялись за оружие и как бы необходимость действовать противозаконно не привела к кровопролитию соплеменников. И он не считал нужным назначать суд над ними, полагая, что все они будут отказываться, и у судей не будет никакого ясного и бесспорного доказательства, кроме доноса, поверив которому, они осудят граждан на смерть. 3. Но он нашел новый способ обмануть заговорщиков, с помощью которого сперва сами без чьего-либо понуждения главари злоумышленников соберутся в одном месте, а затем будут пойманы с бесспорными доказательствами вины, так что у них не будет никакого оправдания. Благодаря этому, они будут собраны не в безлюдном месте и допрошены не в присутствии немногих свидетелей, но на Форуме, будучи выставлены на всеобщее обозрение, подчинятся тому, что они заслужили, и в городе не будет никакого волнения и никакого восстания со стороны других, что часто случается при наказании заговорщиков, особенно в смутные времена.
 LVI. Другой бы сейчас посчитал достаточным рассказать лишь самое главное, то есть, что консул схватил участников заговора и казнил их - как если бы эти события нуждались лишь в кратком описании. Я же, поскольку способ ареста этих мужей достоин внимания истории, решил не обходить его молчанием, полагая, что читателям недостаточно знать только сам итог событий, ведь всякий требует изложить и причины происшедшего, и способы осуществления этих деяний и намерения совершивших их, а также свершенное по воле божества, кроме того, не зная ничего из случившегося, читатель требует следовать за событиями. Я считаю, что гражданам крайне необходимо знание этих подробностей для того, чтобы при случае воспользоваться им. 2. Итак, способ захвата заговорщиков, который придумал консул, был следующим: выбрав из числа сенаторов наиболее сильных, он поручил, чтобы они, как только получат сигнал, вместе с ближайшими друзьями и родственниками заняли те укрепленные места города, в которых каждый из них как раз имеет свое жилище. Всадникам же он приказал, вооружившись мечами, поджидать в наиболее удобных домах вокруг Форума и делать то, что он им прикажет. 3. И чтобы во время ареста граждан их родственники и некоторые другие граждане не устроили никакой смуты и из-за этого раздора не пролилась бы кровь соплеменников, консул, послав письмо другому консулу, которому было предписано вести осаду Фиден, приказал ему с наступлением ночи вместе с лучшей частью войска вернуться в город и расположить войско вблизи городских стен на возвышенном месте.
 LVII. Завершив эти приготовления, консул приказал тем, кто сообщил о заговоре, предложить руководителям смуты в середине ночи явиться на Форум вместе с наиболее надежными из своих друзей, чтобы там получить свое назначение, место и условный знак, а также узнать, что каждому из них надлежит делать. Это было выполнено. И когда все руководители заговорщиков сошлись на Форуме, по невидимому для них сигналу холмы неожиданно были заняты теми, кто ради защиты города взялся за оружие. 2. Одновременно другой консул, Маний, уйдя из Фиден. пришел на равнину вместе со своим войском. Как только наступил день, консулы, окруженные гоплитами, взошли на трибунал и приказали глашатаям возвестить по всем улицам, чтобы народ шел на собрание. Когда все жители города собрались, они объявивши им о заговоре, готовившем возвращение тирании, и вывели доносчиков. А все окрестности Форума оказались под охраной всадников, и у желавших бежать не осталось никакого выхода. 3. После этого консулы предоставили заговорщикам возможность оправдаться, если кто-либо захочет оспорить донос; когда никто из них не попытался отрицать свою вину, консулы, удалившись с Форума в сенат, расспросили сенаторов об их мнении относительно этих мятежников и, записав их ответ, снова пришли в собрание, где обнародовали предварительное решение сената, которое было следующим: "Тарквиниям, сообщившим о заговоре, дать гражданство и десять тысяч драхм серебра каждому, а также по двадцать плетров общественной земли; заговорщиков же, схватив, предать смерти, если это будет угодно народу". 4. Когда же собравшаяся толпа утвердила постановление сената, консулы, приказав удалить сошедшихся на собрание людей, затем призвали ликторов, вооруженных мечами, которые, окружив осужденных в том месте, где те были схвачены, всех до единого предали смерти. Уничтожив их, консулы больше уже не принимали никаких доносов ни о ком из участников заговора, но освободили от вины всех, избежавших немедленной казни, чтобы всякий беспорядок был удален из города. 5. Таким вот способом были уничтожены те, кто устроил заговор. Сенат же вынес решение о том, чтобы все граждане были подвергнуты обряду очищения. Так как они были вынуждены вынести решение о смерти граждан, им теперь нельзя было присутствовать при священнодействиях, пока они не очистятся от греха и не смоют с себя скверну с помощью общепринятых очистительных жертвоприношений. Когда же было сделано все, что установлено толкователями божественного закона[73] в соответствии с местным правом, сенат постановил, чтобы были совершены благодарственные жертвоприношения и проведены общественные игры, и для этого выделил в качестве священных три дня. Так как один из консулов, Маний Туллий, во время священных и названных по имени города игр[74] на торжественном шествии в самом Цирке упал со священной колесницы и через три дня после этой процессии скончался, то оставшийся до сложения власти срок Сульпиций правил в одиночестве.
 LVIII. В следующем году[75] консулами были назначены Публий Ветурий Гемин и Публий Эбуций Эльв[76]. Из них Эбуций был назначен для гражданских дел, которые, как представлялось, нуждались в немалом внимании, чтобы никто из бедняков не поднял еще один мятеж. Ветурий же, взяв себе половину войска, стал опустошать фиденскую землю, не встретив никакого сопротивления, а затем, остановившись возле города, начал непрерывно атаковать его. Но, не сумев взять стены осадой, он окружил город палисадом и рвом, чтобы покорить горожан с помощью голода. 2. К уже уставшим фиденянам неожиданно пришла помощь латинов, посланная Секстием Тарквинием, а кроме того, прибыли хлеб, оружие и прочее, что необходимо в войне. Обнадеженные этим, фиденяне решились выйти из города с большой армией и расположились лагерем в открытом поле. Римлянам теперь уже не требовались осадные укрепления вокруг города, но, очевидно, было необходимо сражение. И битва происходит недалеко от города, некоторое время идя с переменным успехом. Затем под натиском более опытных римлян фиденяне, хотя и более многочисленные, были опрокинуты малочисленным противником и обратились в бегство. 3. Потери у них оказались незначительными, так как бегство в город было недолгим, а защитники на стенах отразили преследователей. После этого пришедшие на помощь Фиденам войска были рассеяны и ушли, не оказав никакой помощи жителям. Город же снова оказался в том же самом несчастном положении и испытывал недостаток в съестных припасах. 4. В это время Секст Тарквиний отправился вместе с латинским войском в поход против принадлежавшего римлянам Сигния с целью захватить эту крепость первым же приступом. Но поскольку защитники крепости храбро оборонялись, он подготовился к тому, чтобы голодом принудить этих людей покинуть данное место; и он оставался там довольно долгое время, не сделав ничего, достойного внимания. Однако, потерпев неудачу в своем замысле, так как к защитникам крепости прибыли провизия и подмога от консулов, Секст снял осаду и увел войска.
 LIX[77]. На следующий год римляне избрали консулами Тита Ларция Флава и Квинта Клелия Сикула. Из них Клелию было назначено сенатом заниматься гражданскими делами, имея при себе половину войска для охраны от заговорщиков, так как он казался добрым по характеру и преданным народу. Ларций же начал войну против фиденян, взяв с собой хорошо снаряженное войско и приготовив все необходимое для осады. 2. К фиденянам, измученным долгой войной и не имевшим никакой провизии, он был суров, подкапывая основания стен, воздвигая валы, используя осадные орудия и не прекращая осады ни днем, ни ночью, рассчитывая таким образом в короткий срок захватить город. 3. Ведь ни один город в одиночку не способен был снять осаду фиденян, а общее войско всего латинского народа еще не было создано, однако предводители общин много раз давали послам фиденян обещания вскоре прислать им помощь. Дела же, соответствующего обещаниям, не было, и надежды на военный союз основывались только на словах. 4. Фиденяне уже не рассчитывали ни на какую помощь от латинов, но, терпя все невзгоды, теперь надеялись только на себя. Из всех горестей наиболее нестерпимой был голод, который принес гибель многим людям. Наконец, чтобы избавиться от этих несчастий, они отправили послов просить у консулов перемирия на какое-то определенное количество дней, чтобы в это время они могли заключить договор о дружбе с рицинами на справедливых условиях. 5. Однако они просили время не ради принятия решения, но для снаряжения союзников, о чем сообщили некоторые из недавно прибывших перебежчиков. Ведь в предыдущую ночь они послали в Латинский союз в качестве вестников граждан, самых достойных и обладавших наибольшим влиянием в латинских городах, чтобы они обратились к тем с мольбою о помощи.
 LX. Узнав об этом, Ларций приказал просившим о перемирии, чтобы они сначала сложили оружие и открыли ворота, и только после этого вели с ним переговоры. В противном случае, сказал он, не будет им никаких переговоров, никакого перемирия и никакого человечного или сдержанного отношения римлян к их городу. Что же касается отправленных к латинам послов, то консул следил за тем, чтобы ни один из них не вернулся внутрь городских стен, перекрыв все ведущие в город дороги наиболее усердными дозорами, так что осаждаемые, потеряв надежду на союзническую помощь, были вынуждены обратиться с мольбами к своим врагам. Сойдясь на собрание, они решили принять те условия мира, которые установит завоеватель. Что ж, таковы были обычаи того времени: они столь значительно отличались от самоуправства тиранов (которого лишь совсем немногим из современных правителей, облеченных большой властью, удалось избежать), что консул, захватив город, ничего не сделал но собственному разумению, но, приказав людям сложить оружие и оставив в крепости охрану, сам отправился в Рим и, собрав сенат, предоставил им обдумывать решение, приемлемое для захваченных консулом пленников. 3. Довольные этим Мужем за проявленное к ним уважение, сенаторы вынесли приговор, чтобы наиболее почитаемые из фиденян и зачинщики мятежа, которых укажет консул, были высечены розгами и обезглавлены, а относительно остальных они дали ему право делать все, что он сам пожелает. 4. Ларций же, получив власть над всеми, лишь немногих из фиденян, обвиняемых их политическими противниками, казнил на глазах у всех и отобрал их имущество, а всем остальным оставил во владение и город, и имущество, но отобрал половину земли, которую получили в наделы римляне, оставшиеся в городе в качестве крепостной стражи. Совершив это, консул отвел войско домой.
 LXI. Когда о взятии Фиден стало известно латинам, то волнение и страх охватили все города, и все негодовали на предводителей общин, как на предавших союзников. И когда в Ферентинах проводилось собрание, люди, убеждавшие латинов снова взяться за оружие, - особенно Тарквиний и его зять Мамилий, а также предводители города Ариция, - стали предъявлять серьезные обвинения против тех, кто удерживал их от войны. 2. Привлеченные ими на свою скррону, все города, принадлежащие к латинскому роду, объявляют общую войну против римлян. И чтобы ни один город не предал союз и преждевременно не прекратил вражду с римлянами, они дали друг другу клятвы и проголосовали за то, чтобы не одержавшие договора были исключены из союза, а также были прокляты и объявлены всеобщими врагами. 3. Уполномоченными, подписавшими договор и принесшими клятвы верности, были мужи из следующих городов: Ардея, Ариция, Бовиллы, Бубент, Кора, Карвент, Цирцея, Кориолы, Корбион, Кабан, Фортинея, Габии, Лаврент, Ланувий, Лавиний, Лабик, Номент, Корба, Пренесте, Подан, Кверкветула, Сатрик, Скаптия, Сетия, Тибурт, Тускул, Толерий, Теллены, Велитры. Они решили, что граждан призывного возраста будет отправлено в поход столько, сколько потребуется предводителям Октавию Мамилию и Сексту Тарквинию, которых они назначили военачальниками. 4. Для того чтобы казалось, будто они выдвигают благовидную причину для войны, латиняне отправили в Рим из каждого города наиболее знатных граждан в качестве послов, которые, введенные в сенат, заявили следующее: когда тирренцы пошли войной на арицийцев, римляне не только позволили им свободный проход через свои владения, но и помогли в том, что им было нужно для войны, кроме того, римляне спасли обращенных в бегство тирренов, израненных и совершенно безоружных, хотя хорошо знали, что те вели общую войну со всеми их сородичами римлян, и если бы подчинили своей власти город арицийцев, то им уже ничего бы не помешало поработить и все остальные города. 5. "Если римляне, - продолжали послы, - захотят дать арицийцам удовлетворение, придя на общий суд латинов и стерпят наказание, которое им будет вынесено всеми, то не будет необходимости вести войну. Если же римляне, сохраняя свойственную им надменность, не пожелают подчиниться справедливому и разумному решению своих сородичей, то, - грозили послы, - все латины всей своей силой начнут с ними войну".
 LXII. После того как послы предложили это, сенат, не считая достойным для Рима обещать арицийцам судебное разбирательство относительно тех дел, по которым судьями намеревались стать сами же обвинители, и не желая, чтобы враги стали судьями не только по этим делам, но присовокупили еще более обременительные, чем эти, проголосовал за принятие войны. Ведь благодаря доблести и опыту римлян в сражениях ни один из них не допускал, что город постигнет несчастье, ибо многие из врагов боялись их. И отправив послов во многие места, римляне призвали соседние города к военному союзу, в то время как латины, со своей стороны, также разослали посольства в те же самые города, крепко обвиняя Рим. 2. Герники, сойдясь на собрание, обоим посольствам дали невразумительный и вызывающий подозрение ответ, а именно: в настоящее время они не заключат союза ни с теми, ни с другими, и решат на досуге, кого из них считать более справедливыми, а для принятия решения возьмут себе один год времени. 3. Рутулы же открыто пообещали латинам, что пошлют им подмогу, а римлянам сказали, что, если те хотят прекратить вражду, то благодаря их посредничеству латины станут более умеренными в своих требованиях и что они помогут им в заключение мирного договора. Вольски заявит, что удивлены бесстыдством римлян, так как сами зная, что и раньше римляне поступали с ними несправедливо, а в последний раз, отняв у них лучшую часть земли, присвоит ее себе, они тем не менее осмеливаются теперь призывать их, своих врагов, к военному союзу; они посоветовали римлянам сперва вернуть им их землю, а уж потом искать у них справедливости, как у друзей. Тиррены же воспротивились обеим сторонам, напомнив, что с римлянами они недавно заключили мирный договор, а с Тарквиниями у них родство и дружба. 4. Когда они дали такой ответ, римляне, будучи подавлены (это, естественно, испытывают те, кто взвалил на себя войну и потерял всякую надежду на помощь союзников) и, рассчитывая только на свои собственные силы, гораздо лучше подготовились к сражению, дабы в случае необходимости храбро встретить опасность. И если римляне по своему желанию только своими собственными доблестными деяниями добьются успеха в войне, то им не придется делить славу ни с кем. Столь велики были гордость и отвага, которые римляне приобрели благодаря многочисленным войнам.
 LXIII. Подготавливая все необходимое для войны и начав составлять войсковые списки, римляне оказались в весьма затруднительном положении, так как далеко не все проявляли одинаковое рвение в делах. Ведь нуждающиеся в средствах к жизни и особенно те, кто был не в состоянии уплатить долги заимодавцам (а они были весьма многочисленны), будучи призваны к оружию, не повиновались, ибо не хотели иметь никаких общих дел с патрициями, если те не проголосуют за прощение ни долгов. А некоторые из них даже говорили о том, чтобы оставить город, и побуждали друг друга не привязываться к отечеству, не предоставившему им ничего хорошего. 2. Патриции же сперва и, не пытались ободрить и переубедить их. Когда же на военный призыв откликнулись немногие, то патриции, собравшись в Курии, задумались о том, как наиболее благопристойным образом освободиться от овладевшей градом смуты. Конечно, те из них, которые были по натуре порядочными людьми и вели умеренный образ жизни, советовали простить беднякам долги и купить гражданское согласие за малую цену, приобретя таким образом большие выгоды как для частных лиц, так и для государства.
 LXIV. Выразителем этого мнения был Марк Валерий, сын Публия Валерия, одного из тех, кто уничтожил тиранию, будучи прозван за свою любовь к плебсу Попликолой. Он советовал патрициям насаждать среди борющихся за равноправие честолюбивые надежды на будущее, ибо ничего благого не приходит в голову тем, кот не предстоит наслаждаться никакими благами. Он сказал также, что все бедняки раздражены и, сходясь на Форум, рассуждают: 2. "Какую мы будем иметь выгоду, победив внешних врагов, если затем заимодавцы за долги силой уведут нас в заточение, если, завоевав для Рима власть, сами не будем в состоянии сохранить даже свободу собственной личности?" Он показал им также, что следует страшиться не только этой угрозы; что если плебс поссорится с сенатом, он мажет покинуть город во время опасности - этого-то и следует опасаться всем желающим сохранить общественное дело. Попликола сказал также, что возможно несчастье еще более тяжелое: если народ, обманутый ласковостью тиранов, поднимет оружие против патрициев и окажет содействие в возвращении Тарквиния к власти. 3. И пока это еще только слова и угрозы, не перешедшие в злобные действия плебса, он советовал, чтобы патриции, на деле желая стать друзьями народа, заранее поспешили оказать ему помощь. Ведь они не первые проводят подобную политическую меру и этим отнюдь не заслужат позора, но наоборот, ожидавшим не только этой беды, но много еще более тяжелых бедствий, когда казалось бы уже ничего нельзя сделать, покажут, что имеются многие способы разрешения разногласий. Ведь необходимость сильнее человеческой натуры, и все люди считают нужным рассуждать о благопристойности только тогда, когда уже находятся в безопасности.
 LXV. Перечислив многочисленные примеры из других государств, в конце концов он указал, что город Афины, который тогда был наиболее почитаем за мудрость, не в давние времена, а еще при их отцах, проголосовал под предводительством Солона[78] за прощение долгов неимущим, и никто тогда не упрекнул полис за эту политическую меру и не назвал предложившего это искателем народной благосклонности и злодеем, но все указывали на большую рассудительность тех, кто убеждал сделать это, и на чрезвычайную мудрость того, кто предлагал закон. 2. Что касается римлян, то в то время как им грозит не какая-то мелкая распря, но гораздо большая опасность - оказаться во власти жестокого, хуже всякого зверя, тирана, - кто из имеющих разум будет порицать их, если в городе случится так, что они проявят народолюбие по отношению к плебеям, сражающимся против врагов? 3. Изложив чужеземные образцы, в конце он присоединил к этому и пример из отечественных событий, напомнив о недавно перенесенных римлянами бедах, когда после захвата их земли тирренами они имели большой недостаток в провианте, и тем не менее не поддались безумной панике беснующихся, обреченных на смерть людей, но, уступив существующим обстоятельствам и руководствуясь своим бедственным положением, ради окончания войны они были вынуждены отдать своих наиболее знатных дочерей в залог царю Порсене, чего прежде никогда не испытывали, а также утратить часть своей земли, передав тирренам "Семь холмов", и иметь врага в качестве судьи относительно того, в чем их обвинял тиран; наконец, передать тирренам съестные припасы, оружие и все прочее, что те желали. 4. Воспользовавшись подобными примерами, он заявил, что при таком образе мыслей не дело спорить с врагами о чем-либо из-за того, что те считают справедливым, и в то же время из-за незначительного спора воевать с собственными гражданами, которые вели многочисленные успешные войны за верховенство Рима во времена царской власти, которые проявили немалое усердие, когда вместе с патрициями освобождали город от тирании, не имея средств к существованию, а свои тела и души - единственное, что осталось у них - щедро отдавая за отечество во время бедствий. 5. В заключение он сказал, что даже если плебеи под воздействием стыда и не скажут и не потребуют ничего подобного рода, тем не менее патриции должны взять на себя заботу о том необходимом, в чем, как они знают, нуждаются бедняки, и добровольно предоставить им это. Патриции обязаны также подумать о том, что поступают высокомерно, требуя от плебеев их жизни и не давая им взамен ни денег, ни имущества и. публично заявляя о том, что те воюют ради общей свободы, на деле отнимать у них эту самую завоеванную общими силами свободу, осмеливаясь упрекать их не за злодеяния, а за бедность, между тем как следовало бы лучше пожалеть об этом, нежели ненавидеть за это.
 LXVI. После того как Валерий выступил с такой речью и многие одобрили его мнение, Аппий Клавдий Сабин, спрошенный следующим, стал советовать прямо противоположное, поучая, что если они проголосуют за погашение долгов, то не только невозможно будет истребить бунтарский дух в городе, но он станет еще хуже, так как от бедняков перейдет к богачам. 2. Всем ясно, что он возрастет, потому что те. кому предстоит лишиться денег, с трудом перенесут это, будучи полноправными гражданами, участвующими во всех военных походах, предпринимаемых государством, и будут считать несправедливым, что те средства, которые им оставили их отцы и которые они сами, будучи трудолюбивы и ведя умеренный образ жизни, приобрели, будут конфискованы в пользу самых плохих и самых ленивых граждан. Ведь это большая глупость, исходящая от тех, кто желает угодить худшей части граждан и пренебречь лучшей и ради худших граждан отнять чужое имущество, конфисковав его у тех, кто нажил его законным образом. 3. Аппий также просил их обратить внимание на то, что государства уничтожаются не бедняками и не теми, кто не имеет никакой силы, так что они вынуждены поступать справедливо, но людьми богатыми и способными вершить государственные дела, когда они обижены чернью и не могут добиться справедливости. И даже если, лишившись своих долговых контрактов, сильные мира сего не затаят в душе раздражения, но предпочтут относительно спокойно и хладнокровно перенести этот ущерб, то, сказал он, и в этом случае, для римлян будет нехорошо и небезопасно предоставлять беднякам такой вот подарок, из-за которого общественная жизнь станет разобщенной и полной взаимной ненависти, лишенная необходимых обязательств и связей, без которых города не могут быть заселены, так как ни земледельцы не будут засевать и обрабатывать землю, ни купцы - плавать по морю и посещать заморские рынки, ни бедняки - делать какую бы то ни было работу. 4. Ведь ни один из богачей не предоставит своих денег нуждающимся в средствах на все эти виды деятельности, и тогда благосостоянию будут завидовать, прилежание же будет уничтожено, своевольная часть людей возобладает над благоразумными, несправедливые - над справедливыми, присваивающие чужое - над берегущими свое. И это привело бы к тому, что в городах был бы посеян раздор, бесконечное взаимное истребление и все прочие виды зла, из-за чего наиболее удачливые потеряли бы свободу, а оказавшиеся в худшем положении были бы совершенно истреблены.
 LXVII. Но более всего он просил их, устанавливая новое государственное устройство, обратить внимание на то, чтобы не пройти мимо неплохого ныне принятого обычая, говоря, что каким бы ни был общественный образ жизни полисов, очень важно, чтобы были созданы соответствующие условия жизни частных лиц. Ведь есть не самый худший в общинах или семьях - чтобы каждый жил к собственному удовольствию и чтобы низшим все из милости или по необходимости предоставлялось от высших. Поелику исполнение требований глупцов не удовлетворит плебеев по получении испрошенного, но они тотчас предъявят другие, более значительные вожделения, то так будет продолжаться до бесконечности, поскольку это более всего свойственно черни. Ибо каждый в отдельности постыдился бы или под давлением более сильного побоялся бы действовать так, но сообща плебеи всегда вполне готовы поступать противозаконно, взяв в подмогу наклонности тех, кто требует равноправия. 2. Он сказал также, что сенату без всякой меры и ограничений следует воспрепятствовать зарождающимся, но еще управляемым желаниям безумной толпы, пока бунтовщики еще слабы, а не пытаться сокрушить их, когда они станут сильными и многочисленными. Ведь все люди, окрыленные сделанными им уступками, имеют гораздо более тяжелый характер, чем те, чьи надежды оказались тщетными. 3. Аппий перечислил множество случаев, касаясь дел греческих полисов, которые, будучи по тем или иным причинам изнеженны, позволили зачаткам дурных обычаев одержать верх, а затем уже не имели сил остановить и уничтожить их, вследствие чего вынуждены были дойти до позорных и ужасных бедствий. Он сказал также, что государство подобно одному человеку, так как сенат уподоблен человеческой душе, а народ - телу. 4. Итак, если патриции позволят, чтобы безумный народ управлял сенатом, то, по словам Аппия, они испытают подобное тем, кто подчинил душу телу и будут жить не по разуму, а под влиянием страстей. Если же сенаторы приучат народ к тому, чтобы он повиновался сенату и направлялся им, то это означает действовать подобно людям, подчинившим тело душе и ведущим свою жизнь к лучшему, а не к наиболее приятному. 5. Аппий показал, что не будет большого вреда для города, если бедняки, раздраженные тем, что им не простили их долгов, не захотят из-за этого браться за оружие, сказав, что лишь немногим из них совершенно нечего терять, кроме самих себя: такие своим присутствием в войсках не окажут обществу сколько-нибудь значительной помощи, а их отсутствие не нанесет ущерба. Он напомнил сенаторам, что имеющие самый низкий имущественный ценз занимают в сражениях последнее место и находятся во вспомогательных частях построенных в фалангу воинов, присутствуя лишь ради устрашения врагов, так как не имеют никакого оружия, кроме пращи, польза от которой в битвах самая ничтожная.
 LXVIII. Аппий заявил, что тем, кто считает необходимым пожалеть о бедных согражданах и советует помочь неспособным заплатить долги, следует выяснить, что сделало тех бедняками в то время, когда они и владели оставленными им их отцами участками, и многое получили от военных походов, и, в конце концов, приобрели положенную им часть конфискованного имущества тиранов. Ибо если они увидят, что те бедняки жили ради своего брюха и наиболее гнусных наслаждений, из-за чего и лишились средств к существованию, то следует считать это позором и пагубой государства и признать за великое благо для общества, если те добровольно уйдут из города. Если же они поймут, что бедняки лишились средств к существованию из-за бедствий судьбы, то следует помочь им частным образом. 2. Он продолжал далее, что давшие им взаймы сами наилучшим образом и поймут, и сделают это, и помогут им в их бедствиях, лишь бы они поступали так не под принуждением, а добровольно, чтобы вместо денег им досталась благодарность как моральное удовлетворение. Но оказывать помощь для всех без разбора, когда бесчестные будут иметь свою долю наравне с порядочными, и делать доброе дело посредством не самих частных лиц, а кого-то другого, и тем, кто лишится своих денег, не отплатить за их благодеяния даже благодарностью, - все это вовсе не свойственно римской добродетели. 3. Но кроме всего этого и прочего, опасно и невыносимо для римлян, стремящихся к верховенству, которое, с большим трудом приобретя его для потомков, оставили им их отцы, создавать наилучшее и полезное для общества не по собственному выбору и убеждению и не в подобающее время, но, словно город уже покорен или ожидает этого, быть вынужденными вопреки собственному желанию делать то, от чего они не получили бы или никакой пользы, или какое-нибудь ничтожное воздаяние, подвергаясь в то же время опасности претерпеть самое страшное из зол. 4. Много лучше будет для них выполнить более умеренные требования латинов и не испытывать жребий войны, нежели согласиться с совершенно непригодными предложениями тех, кто, намереваясь заручиться в войне помощью пращников, советует изгнать из города богиню Верности клятве, которую сооружением храма и ежегодными жертвоприношениями предписали им почитать их отцы[79]. 5. Суть его мнения сводилась к следующему: тех из граждан, которые хотят разделить жребий войны на тех же правах, что и всякий другой римлянин, принять в дело; считающим же необходимым взяться за оружие ради отечества лишь при каких бы то ни было условиях, позволить уйти, так как они не могут быть полезными, и сами будут рады этому. Ибо такие, если они узнают об этом решении, сами, как он утверждал, отступят и, легко подчинившись, предоставят себя в распоряжение тех, кто советует для общества наилучшее. Ведь любой глупец всегда имеет обыкновение, когда ему льстят, превозносить себя, а когда его же пугают, становиться благоразумным.
 LXIX. Такие вот были высказаны мнения, представлявшие крайние точки зрения, однако существовали и многие другие, занимавшие среднее между ними положение. Так некоторые считали, что следует освободить от долгов только тех, кто не имеет никакого состояния, позволяя кредиторам наложить арест только на имущество должников, а не на их личности. Другие же советовали, чтобы обязательства неплатежеспособных римлян погасила общественная казна, чтобы клятва верности бедняков была соблюдена благодаря народной милости и чтобы заимодавцы не причинили им никакого вреда. Наконец, некоторым представлялось необходимым освободить тех, кто уже находится в заключении за долги, и тех, кому предстоит лишиться свободы, вместо них предоставив кредиторам какую-то долю из имущества пленников. 2. После того как были высказаны такого рода рассуждения, в итоге возобладало мнение не принимать никакого предварительного решения об этом в настоящее время, но решать это по благополучному окончанию военных действий; тогда консулы дадут слово сенаторам и проведут голосование; до тех же пор, чтобы не было никаких взысканий ни по обязательственным договорам, ни по приговору суда, чтобы также не было никаких других судебных разбирательств, чтобы суд не заседал и магистраты не выносили никаких решений, кроме относящихся к войне. 3. Когда этот декрет был предложен народу, то несколько успокоил политические волнения, хотя полностью не изгнал дух мятежа из государства. Ведь там были и некоторые из наемной толпы, которым предложенное сенатом не сулило никакой надежды, так как не содержало ничего особенного и определенного, достаточного для помощи им; но они требовали, чтобы сенат сделал одно из двух: либо немедленно обещал им прощение долгов, если желал, чтобы они действовали сообща в опасностях войны, либо не обманывать их отсрочкой на будущее время. Ведь различен, говорили они, образ мыслей людей, нуждающихся, и людей, удовлетворенных в том, что они просили.
 LXX[80]. Пока общественные дела находились в таком состоянии, сенат, размышляя, какими средствами наиболее действенно можно не допустить плебеев к возбуждению все новых и более опасных волнений, решил отстранить от власти тогдашних консулов и установить какую-то другую магистратуру с неограниченными полномочиями во время войны и мира и во всех других случаях, носители которой будут наделены абсолютной властью и никому не будут давать никакого отчета ни в своих планах, ни в своих действиях. 2. Причины, вынудившие сенат подчиниться добровольной тирании, были связаны со стремлением положить конец войне, поднятой против римлян тираном; были они многочисленны и различны, но главной причиной был закон, введенный консулом Публием Валерием, прозванным Попликолой, (касающийся, как я сказал в начале книги[81], того, что судебные решения консула признавались не имеющими силы). Этот закон установил, чтобы никто из римлян не наказывался по решению суда консулов, предоставил всякому осужденному консулами право обжаловать их решение у народа и обеспечивал безопасность как личности, так и имущества осужденных на время, пока относительно них не будет проведено народное голосование. Кроме того, закон устанавливал, что если какое-либо лицо попытается сделать что-либо вопреки этому, оно должно быть предано смерти без суда. 3. Сенат считал, что, поскольку этот закон оставался в силе, бедняков нельзя было заставить подчиняться властям, так как были основания полагать, что они будут презирать наказания, которым подвергнутся не сразу, но только после того, как будут осуждены народом, в то время как после отмены этого закона у всех появится необходимость исполнять то, что приказано. И чтобы бедняки не смогли противостоять в случае если будет предпринята открытая попытка отменить сам закон, сенат решил ввести в государственное устройство должность, равную по власти тирании, которая должна будет стать выше всех законов. 4. И тогда записывается предварительное решение сената, которым бедняки были обмануты, а закон, даровавший им свободу, тайком был отменен. Постановление же сената было следующего содержания: чтобы сложили с себя полномочия Ларций и Клелий, которые были в то время консулами, а равным образом и всякое другое лицо, имеющее власть или занимающееся каким-либо из государственных дел; чтобы муж, который будет избран сенатом и утвержден "родом, был облечен всей полнотой государственной власти и правил сроком не более шести месяцев, имея полномочия выше, чему консулов. 5. Не зная, какую силу имеет это решение, плебс проголосовал за то, чтобы предложение сената имело силу закона, хотя на самом дела власть, стоящая выше законов, является тиранией. И они дали сенаторам разрешение своей волей освобождать и назначать тех, кто должен править ими.
 LXXI. После этого ведущие члены сената начали подыскивать приходящего человека, и все были озабочены способом введения единоличного правления. Ведь сенаторы считали, что положение требует человека энергичного в делах и имеющего большой опыт в военных действиях, но прежде всего благоразумного и мудрого, который под тяжестью полномочий не впадет в крайности. А более всех этих и иных качеств, важных для хороших военачальников, требовалось, чтобы он управлял твердо и не проявлял снисходительности к непокорным, - качество, в котором они особенно нуждались. 2. И поскольку они считали, что все требуемые ими достоинства сосредоточены в Тите Ларций, одном из консулов (ведь Клелий был совершенно иным в государственных доблестях, - он не имел ни предприимчивости, ни воинственности, ни даже способности править и внушать страх, а тем более карать как следует неповинующихся), то они все же стыдились лишать одного из консулов той власти, которую он имел по закону и даровать другому власть обоих, становящуюся значительнее царской формы правления. Кроме того, они были охвачены неким тайным опасением, как бы Клелий, приняв близко к сердцу свое отстранение от должности и расценив его как наложенное на него сенатом бесчестье, не изменил свой образ жизни и, став защитником народа, не опрокинул бы все государственное правление. И все стыдились вынести на публику то, что думали про себя, и это тянулось довольно долгое время; наконец, старейший и наиболее почитаемый из бывших консулов высказал мнение, по которому он предлагал сохранить равную долю почета обоим консулам и им самим найти среди себя одного, который более подходил бы для командования. Ведь, сказал он, раз сенат постановил, а народ в подтверждение этого проголосовал, чтобы власть той должности была дана одному; и раз осталось два обстоятельства, которые нуждаются в немалом обсуждении и обдумывании, а именно: кто будет тем единственным, кто получит ту должность, которая по могуществу равна тирании, и какой законной властью он будет назначен, - то один из действующих консулов либо с согласия своего коллеги, либо посредством жребия изберет среди всех римлян то лицо, которое, по его мнению, будет править государством самым лучшим и наиболее полезным образом. Он сказал также, что в данном случае нет нужды в междуцарствии[82], к которому обыкновенно прибегали при царях для того, чтобы наделить единоличной властью или назначить будущего правителя, так как государство уже имеет установленную божественным законом власть.
 LXXII. Когда это мнение было одобрено всеми, встал другой сенатор и сказал: "Я считаю, сенаторы, что следует высказать еще одно мнение: поскольку два мужа высочайших достоинств в одно и то же время управляют государством и лучшего из них вы выбрать не можете, следует, чтобы один из них был уполномочен публично объявить о назначении, а другой был назначен своим же коллегой. Затем пусть они обменяются между собой мнениями о том, кто из них является наиболее подходящим лицом, чтобы, раз у них почет равный, то и радость была бы равной: одному - в объявлении своего коллеги наилучшим, другому же - быть объявленным наилучшим со стороны своего коллеги, - ведь каждая из этих вещей приятна и почетна. Таким образом, я уверен, что даже если мое мнение не будет одобрено сенатом, тем не менее, мне кажется, и сами эти мужи могут поступить так в частном порядке, но лучше, если и вы поддержите именно это мнение". 2. Кажется, и это предложение было поддержано всеми, и решение было принято без добавления еще и других мнений. Когда консулы получили право решать, кто из них является более подходящим для того, чтобы править, они совершили деяние не только само по себе удивительное, но и достойное уважения всем человеческим родом. Ведь каждый из них объявил достойным властвовать не себя, а другого, и они в течение всего того дня перечисляли достоинства друг друга и настаивали на том, что сами они не могут получить власть, так что все присутствовавшие в сенате оказались в весьма затруднительном положении. 3. Когда сенат был распущен, родственники из рода каждого из них и наиболее почитаемые из других сенаторов, толпой придя к Ларцию, продолжали уговаривать его до самой ночи, поясняя, что именно с ним сенат связывает все свои надежды, и говоря, что его безразличие к власти является злом для государства. Но Ларций оставался непреклонен, умоляя всех по очереди и обращаясь с просьбой к каждому из них. На следующий день, когда сенат собрался снова и Ларций все еще сказывался, то, убежденный всеми не менять своего мнения, встал Клелий и провозгласил его диктатором, как это было принято у междуцарей, а сам сложил консульскую должность.
 LXXIII. Ларций был первым в Риме, назначенным единоличным правителем с высшей властью как в военное, так и в мирное время и во всех других обстоятельствах[83]. Они называют эту должность диктатурой либо от его власти приказывать то, что он хочет и предписывать другим те права и добродетели, которые были ему выгодны (ведь римляне называли приказы и предписания о справедливом и несправедливом словом "эдикт")[84], либо, как пишут некоторые другие, от способа его "значения, который был тогда введен, так как диктатор должен был получать полномочия не от народа в соответствии с обычаями предков, но посредством назначения его одним человеком[85]. 2. Ведь римляне не считали необходимым давать ненавистное и тягостное название какой-либо власти, опекающей свободных граждан. Это делалось как ради самих управляемых, дабы из-за ненавистных названий никто не тревожился понапрасну, так и в заботе о берущих эту власть, дабы те ненароком не подверглись со стороны других какому-либо насилию, либо чтобы сами они не пожелали совершить нечто подобное тому, что обычно приносит с собой такого рода могущество. Величина власти, которой обладает диктатор, менее всего проявляется в названии, ибо диктатура является выборной тиранией. 3. Мне кажется, что римляне этот государственный институт также заимствовали у греков. Ведь в древности магистраты назывались у греков "эсимнетами"[86] и, как рассказывает Теофраст в исследовании "О царях"[87], это были некие выборные тираны. Они избирались гражданами не на какое-то ограниченное или постоянное время, но лишь в случае опасности, так часто и на такой срок, какой считался необходимым, как, например, митиленцы однажды избрали Питтака[88] для борьбы против изгнанников, возглавляемых поэтом Алкеем[89].
 LXXIV. Питтак был первым, кто прибег к помощи этого государственного управления, узнав его преимущества из опыта. Ведь в древности все греческие полисы управлялись царями, но не деспотически, как варварские народы, а в соответствии с некими законами и отеческими обычаями. Они были наилучшими царями - наиболее справедшвыми и законопослушными, никогда не отступающими от отеческих обычаев. 2. Это доказывает Гомер, называя царей "вершащими суд" и "охраняющими законность". И царская форма правления, устроенная на опредаіенных условиях, продолжалась на протяжении долгого времени, как например, у лакедемонян. Но когда некоторые цари начали злоупотреблять своей властью, мало пользуясь законами, но в основном руководствуясь лишь собственным мнением, то многие народы, недовольные этим институтом в целом, освободились от царской формы правления и, установив законы и избрав должностных лиц, стали пользоваться ими как защитой полисов. 3. Когда же ни принятые ими законы не оказались достаточными для укрепления правосудия, ни магистраты, взявшие на себя заботу о них, не защищали законы, времена смуты, вводя много нового зла, вынуждают их избирать не наилучшие формы политического устройства, а наиболее подходящие тем обстоятельствам, в которых они оказались, причем не только в неожиданных бедствиях, но и при полном процветании, когда политическое устройство из-за плохих правителей уничтожается и нуждается в скором и решительном восстановлении: тогда-то они и были вынуждены восстановить царскую и тираническую власти, скрывая их под благопристойными названиями. Так, фессалийцы называли их словом "архей"[90] (вожди), лакедемоняне - словом "гармосты" (устроители), боясь называть их тиранами или царями, так как у них не было права снова утверждать у себя ту власть, которую они уничтожили с клятвами и молитвами, санкционированными прорицаниями богов. 4. По моему мнению, римляне, как я уже говорил, взяли этот образец у греков, Лициний[91] же верит, что они переняли диктатуру у альбанцев[92], которые, по его словам, были первыми, кто после прекращения царского рода со смертью Амулия и Нумитора[93] назначили ежегодно сменяемую власть, имеющую те же полномочия, что и у царей; назывались эти магистраты диктаторами. Я же считаю, что дело не в том, откуда римское государство взяло это название, а в том, откуда он взял пример власти, определяемой этим словом. Но об этом, пожалуй, нет пользы писать более пространно.
 LXXV. Теперь я постараюсь кратко изложить, как Ларций воспользовался обстоятельствами, будучи назначен первым диктатором, и в какие одежды облачил он эту власть. Я покажу читателям, что в этом есть наиболее полезного, поскольку предоставлю несчетное множество достойных и полезных примеров не только для законодателей и народных вождей, но и для всех других, кто намеревается управлять государством и заниматься общественными делами. Ведь я собираюсь рассказывать о государственном устройстве и жизни не какого-то жалкого и ничтожного города и не о решениях и делах каких-то безвестных и мелких людей, так что мой труд мог Бы показаться докучливой и пустой болтовней о мелком и пустячном, но я пишу о полисе, который определяет для всех народов, что есть хорошее и законное, о вождях, добившихся такого уважения к этому государству, что едва ли какой-либо философ и политик поспешит не заметить его. 2. Итак, едва подучив власть, Ларций назначил начальником конницы Спурия Кассия, который был консулом во время семидесятой Олимниады[94]. Этот обычай сохранялся у римлян вплоть до наших дней и ни один назначенный на протяжении всего этого времени диктатор не исполнял свою должность без начальника конницы. Затем, вознамерившись показать, какова сила его власти, он, скорее ради испуга, нежели по необходимости, приказал ликторам пронести через весь город вместе со связками фасций также и секиры, вновь возродив обычай, принятый при царях, но отмененный консулами, посредством чего Валерий Попликола в свое первое консульство уменьшил нелюбовь к этой должности[95]. 3. Устрашив смутьянов и возмутителей этим и другими знаками царского достоинства, Ларций приказал воссоздать первый наилучший из законов, установленных самым народолюбивым царем Сервием Туллием, и произвести всем римлянам оценку имущества по трибам[96], записав имена жен и детей, а также возраст как их самих, так и своих детей. Все римляне произвели оценку в короткое время из-за значительности наказания (ведь у неповиновавшихся надлежало конфисковать имущество и лишить их гражданства); всего римлян, достигших мужского возраста, оказалось 150 700 человек. 4. После этого Ларций отделил имеющих призывной возраст от стариков и, распределив по сотням[97], разделил пеших и всадников на четыре части. Первую, самую лучшую часть, он оставил для себя; из оставшихся частей приказал своему коллеге по консульству взять себе ту, которую он сам захочет, начальнику конницы Спурию Кассию он поручил взять третью часть, а своему брату Спурию Ларцию - оставшуюся часть. Эту последнюю часть войска вместе со стариками он назначил охранять город, оставив ее внутри стен.
 LXXVI. Когда весь необходимый для войны провиант и снаряжение были подготовлены, диктатор вывел войска в поле и поставил три военных лагеря в тех местах, где, как он подозревал, латины нападут скорее всего. Рассудив, что разумному военачальнику свойственно не только укреплять собственные позиции, но и ослаблять вражеские, но более всего - оканчивать войны без битв и страданий, а если это невозможно, - то с наименьшими потерями воинского состава, и считая, что наихудшими, самыми тяжелыми из всех войн являются те, которые кто-либо вынужден предпринимать против своих сородичей и друзей, Ларций понял, что римлянам необходимо закончить войну скорее с наибольшей снисходительностью, нежели с наибольшей справедливостью. 2. Тайно послав к наиболее важным латинам неких не вызывающих подозрение людей, он стал убеждать их заключить между городами дружеский союз. Открыто же он отправил в латинские города и в их союз послов и без труда удерживал их от дальнейшего стремления к войне. Но более всего он расположил их к себе и настроил против их вождей следующими благодеяниями. 3. Ведь получившие от латинов неограниченную военную власть Мамилий и Секст, разместив войска в городе Тускуле, готовились к походу на Рим, но, ожидая то ли опаздывавшие с ответом города, то ли благоприятные жертвоприношения[98] - потеряли из-за промедления много времени. А в это время некоторые из латинов, покинув лагерь, стали опустошать римскую территорию. 4. Узнав об этом, Ларций послал против них Клелия вместе с наиболее мужественными из конницы и легковооруженной пехоты. Клелий же, неожиданно напав на латинов, немногих сопротивлявшихся убил в сражении, а остальных взял в плен. Тогда Ларций. излечив пленных латинов от ран и расположив к себе и другими благодеяниями, отпустил их без всякого наказания и без выкупа в Тускул, отправив вместе с ними наиболее известных римлян в качестве послов. Послы же добились прекращения военных действий со стороны латинов и заключили между общинами годичное перемирие.
 LXXVII. Совершив это, Ларций отвел войска с полей и, еще до истечения всего срока сложив с себя полномочия и назначив консулов, завершил свое правление, не казнив ни одного из римлян, никого не изгнав из отечества и не подвергнув ни одного римлянина тяжелой участи. 2. Такая добрая слава диктаторской власти, начало которой положил сей муж, сохранялась всеми получавшими эту должность римлянами вплоть до третьего от нашего времени поколения. Действительно, в истории мы не найдем ни одного, кто не пользовался бы этим институтом умеренно и как приличествует гражданину, хотя городу не раз приходилось освобождаться от законных властей и передавать все дела в руки одного лица. 3. И если бы из получивших диктаторские полномочия хорошими правителями отечества, не развратившимися от значительности своей власти, были только назначенные для ведения внешних войн, то это было бы менее достойно удивления. Но все они, в том числе и те, кто был назначен в случае значительных и многочисленных гражданских смут и для освобождения Рима от лиц, подозреваемых в стремлении к царской власти и тирании, или для того, чтобы воспрепятствовать другим бесчисленным бедствиям, имея столь значительную власть, тем не менее были безукоризненны и во всем подобны первому, обретшему такую власть. Так что все придерживались одного и того же мнения: есть только одно лекарство от неизлечимой болезни и последняя надежда на спасение, когда из-за каких-то несчастий все разрушено, - это власть диктатора. 4. Однако во времена наших отцов, ровно через четыреста лет после диктатуры Тита Ларция, этот институт изменился и стал ненавистным всем людям из-за Луция Корнелия Суллы[99], который первый и единственный употребил его с суровостью и жестокостью. И тогда римляне впервые узнали то, о чем не ведали во все прежние времена - что власть диктатора является тиранией. 5. Ведь Сулла составил сенат из случайных людей, свел к минимуму власть плебейских трибунов, опустошил целые города, упразднил целые царства, а другие создал сам, и совершил множество других самоуправств, лишь перечислить которые - тяжкий труд. Граждан же, не считая погибших в сражениях и сдавшихся ему, он уничтожил не менее сорока тысяч, причем некоторые из них были сначала подвергнуты пыткам. 6. Были ли все эти деяния необходимы и полезны государству, современность не разберет должным образом. Все, что я хотел показать, так это то, что само слово "диктатор" из-за всего этого стало ненавистным и ужасным. Так случалось не только с данной формой правления, но и с другими достойными обсуждения и удивляющими нас учреждениями общественной жизни. Ведь этот институт всем пользующимся им казался хорошим и полезным, пока отправлялся добросовестно, но стал отвратительным и вредным, когда попал в руки дурных вождей. Виной тому природа, добавляющая ко всякому хорошему началу какое-нибудь внешне подобное ему зло. Но об этом гораздо лучше поговорить в другом подходящем для этого месте.
[1] Ср.: Ливии. I. 60. 3 и след.
[2] 507 г. до н.э. по хронологии Дионисия Галикарнасского (= 509 г. до н.э. по Варрону). Хронология Дионисия несколько отличается от общепринятой хронологии Варрона. Соответственно, Рим, по Дионисию, был основан не в 753, а в 751 г. до н.э. Это различие в два года сохраняется в изложении Дионисия вплоть до 450 г. до н.э., т.е. до правления децемвиров. Далее при указании дат мы будем давать более общепринятую датировку по Варрону и Ливию, в скобках указывая датировку по Дионисию.
[3] См.: Дионисий. IV. 76. 2.
[4] Под искупительными жертвоприношениями за процветание города и присягой, заключенной консулами, имеются в виду обязательства магистратов, ежегодно даваемые ими богам и народу при своем вступлении в должность о содействии процветанию государства и народа. По-латыни это называлось vota nuncupate pro salute populi Romani. Тогда же консулы давали клятву соблюдать римские законы.
[5] В латинском эквиваленте rex sacrorum. Ср.: Ливии. II. 8.
[6] Ср.: Ливий. II. 8.
[7] Секиры обозначали право (магистрата выносить смертный приговор, а ликторы приводили его в исполнение. Таким образом, указанная мера ограничивала это право лишь тем консулом, который в текущем месяце находился при исполнении обязанностей.
[8] Имеются в виду 50 куриатных законов о договорах и правонарушениях, принятых римским царем Сервием Туллием. См. об этом: Дионисий. IV. 13. 1.
[9] Греческий термин «демоты» обозначает членов одного дома – афинской территориальной единицы, у римлян этому соответствует паг. Термин «филеты» обозначает членов одной филы, т.е. римской трибы.
[10] Обычно ссылаются на Танаквиль, которая была знатного этрусского рода (Дионисий. III. 46. 5), однако, по Дионисию (IV. 8), она была бабушкой, а не матерью Тарквиния Гордого.
[11] Ср.: Ливий. II. 3. 5 и след.; II. 4. 3; II. 4. 7–5. 1.
[12] У Дионисия «фратрии», что соответствует римскому термину «курия». См.: Дионисий. II. 7; VII. 64. 6.
[13] Главы в. 4–13. 1 этой книги ср.: Ливии. II. 3. 1–4. 7; 5. 5–10.
[14] . Ливий (II. 4. 5) говорит, что встречи происходили в доме Вителлиев.
[15] По Ливию (II. 4. 6), он отправился к консулам, но по указанию того же Ливия (II. 2. 11), Валерий тогда уже был консулом.
[16] Ливии ничего не знает об этом эпизоде. Согласно его данным (II. 2. 3–10) Тарквиний Коллатин к тому времени уже ушел в добровольное изгнание.
[17] Речь идет о так называемом Марсовом ноле, где, обычно, проходили центуриатные комиции.
[18] Ср.: Ливий. II. 2. 11.
[19] См.: Дионисий. IV. 67. 3.
[20] См. ниже, гл. 48.
[21] Ср.: Ливии. II. 10 и след.
[22] Ср.: Ливии. II. 5. 1 и след.
[23] Ср.: Ливии. II. 5. 2.
[24] Греческому богу Асклепию соответствует римский бог Эскулап. В 291 г. до н.э. после окончания в Риме чумы на описываемом острове был построен храм в честь этого бога врачевания. См.: Ливии. X. 47.
[25] В отношении глав 14–17 Дионисия см.: Ливии. II. 6. 1–7. 4.
[26] Так греки называли Этрурию – страну этрусков, лежавшую к северу от Рима за рекой Тибр.
[27] Плутарх (Поиликола. 9. 1) называет этот луг Анзуйским.
[28] О поединке Горациев и Куриациев см.: Дионисий. III. 13; 18–19.
[29] Ср.: Ливии. II. 6. 7–9.
[30] Мойры – греческие богини, прядущие нити человеческих судеб, соответствуют римским Паркам.
[31] Триариями римляне называли старших по возрасту тяжеловооруженных воинов-ветеранов, стоявших в последних рядах римского воинского строя (обычно в виде резерва) и последними принимавшими на себя удар противника.
[32] Ливии (И. 7. 2) называет его Сильваном. Фавн – это римский бог полей и лесов, покровитель пастухов, известен так же, как прорицатель будущего (Овидий. Фасты. IV. 649). Сильван – также бог леса, аналогичный Фавну, к тому же это было одно из прозвищ бога войны Марса.
[33] Имеются в виду «семеро против Фив», похороны которых описаны Эврипидом.
[34] Артемисии – мыс на северном побережье острова Эвбея у берегов Аттики на юго-востоке Греции. Здесь в 480 г. до н.э. состоялось первое морское сражение греков с персами. Саламин – остров у берегов Аттики, возле которого афинянам удалось в 480 г. до н.э. полностью разгромить флот персов. Пдатеи – город в Беотии, союзник афинян в борьбе с персами, разрушен персидским царем Ксерксом. Марафон – равнина на восточном берегу Аттики, где в 490 г. до н.э. афиняне разгромили высадившиеся на берег войска персов.
[35] Ср.: Ливии. II. 7. 5–8. 4.
[36] То есть с момента обращения к народу до времени вынесения судебного решения в народном собрании.
[37] 508 г. до н.э. (= 506 г. до н.э. по Дионисию).
[38] Речь идет о восстановлении системы римского ценза и подоходного налогообложения, созданных царем Сервием Туллием.
[39] Ср. главы 21. 1–23. 1 с соответствующим местом у Ливия (II. 9).
[40] 507 г. до н.э. (=505 г. до н.э. по Дионисию).
[41] Ср.: Ливии. II. 10.
[42] Слово «Коклес», возможно, соотносится с греческим ;;;;;;, дословно означающее «круглоокий», но обычно переводится как «одноглазый».
[43] См.: Дионисий. III. 12 и след.
[44] Так называемый «Сублициев мост» (pons sublicius).
[45] Ср.: Ливий. II. 11. 1–12. 1.
[46] Главы 27–30 ср.: Ливии. II. 12.
[47] Ливии говорит, что отправка посольства была вызвана страхом Порсены за свою безопасность. Отличаются и требования, которые, по словам Ливия, выдвинул римлянам Порсена (II. 13. 1–4).
[48] Видимо, в этом месте рукописи несколько слов было утрачено. Издатели английского перевода предлагают здесь вставку «Валерий, один из консулов». См.: The Roman Antiquities of Dionysius of Halicarnassus. /Ed. E. Warmington./ L.,1971. Vol. 3. (LCL.) P. 95, Not. l.
[49] Cp.: Ливии. II. 13.6–14.4.
[50] Ср.: Ливии. II. 13. 5.
[51] Ср.: Ливии. II. 13. 11.
[52] . Ливий (II. 8. 6–8) относит это событие к первому консульству.
[53] См.: Дионисий. IV. 61.
[54] На фронтоне римских храмов обычно делалась надпись с указанием имени того магистрата, который построил и освятил данный храм.
[55] 506 г. до н.э. (= 504 г. до н.э. по Дионисию).
[56] Ср. параграфы 2–4 у Дионисия с соответствующим местом у Ливия (II. 14. 5–9).
[57] Происхождение этого прозвища Аристодема объясняется Дионисием ниже (VII. 2. 4).
[58] Главы 37–39 ср.: Ливии. II. 16. 1 и след.
[59] 505 г. до н.э. (= 503 г. до н.э. по Дионисию).
[60] Плутарх (Попликола. 22. 2) дает следующее объяснение этой почести: «исключение, означавшее, что он всегда может принять участие в любом из государственных дел». См. также: Плиний. Естественная история. XXXVI. 112.
[61] Главы 40–43 ср.: Ливии. II. 16. 2–6.
[62] 504 г. до н.э. (= 502 г. до н.э. по Дионисию).
[63] Ливии (П. 16.4) называет его Аттием Клавзом (Attius Clausus), а его родной город – Инрегиллом.
[64] Главы 44–47 ср.: Ливии. II. 16. 8 и след. Ливии под этим годом не упоминает о вторжении сабинян, зато говорит о войне с аврунками.
[65] Глагол ovare, по-видимому, первоначально писался как evoe (;;;;;), т.е. был эквивалентом греческому ;;;;;;; (прославлять).
[66] Имеется в виду римский историк Лициний Макр.
[67] Ср.: Ливий. II. 16. 7.
[68] Погребение в черте города позднее было запрещено законами XII таблиц.
[69] Ср.: Ливии. II. 17.
[70] 502 г. до н.э. (= 500 г. до н.э. по Дионисию).
[71] Греческое слово ;;;;;;; обозначает меру, равную примерно 10 тыс. кв. футам, но обычно римляне использовали в качестве меры земли югеры. Один югер равен примерно 2519 м;.
[72] 501 г. до н.э. (=499 г. до н.э. по Дионисию).
[73] Т.е. понтификами.
[74] Так называемые «Римские игры» (ludi Romani).
[75] 499 г. до н.э. (=497 г. до н.э. по Дионисию).
[76] Ливии (II. 19. 1) называет консулами этого года Гая Ветузия и Тита Эбуция.
[77] Главы 59–77 ср.: Ливии. II. 21.» 1; 18. 4–8.
[78] Солон, сын Экескестида, древнего царского рода, в 594 г. до н.э. став архонтом Афин, провел целый ряд реформ, в том числе и закон об освобождении всех афинян от долгов, о запрещении долгового рабства и выкупе государством всех афинян, обращенных в рабство за долги. См.: Аристотель. Афинская политая. 5–12; Плутарх. Солон. 13–19.
[79] О сооружении храма Верности (Fides) и ее культе см.: Ливии. I. 21. 1–4: Дионисий. II. 75. 3. Несоблюдение договора рассматривалось как нарушение клятвы верности и считалось одним из тягчайших уголовных преступлений, караемых смертной казнью. См.: Законы XII таблиц. III. 5–6.
[80] О создании диктатуры, описанном в и. 70–76, см. также: Ливии. II. 18. 4–8. В отличие от Дионисия Ливии датирует первую диктатуру тремя годами ранее и называет первым диктатором Тита Ларция, а начальником конницы – Спурия Кассия. Об институте диктатуры см.: Дементьева В. В. Магистратура диктатора в ранней Римской республике (V–III ее. до н.э.). Ярославль, 1996.
[81] См.: Дионисий. V. 19. 4.
[82] Об институте междуцарствия (interregnum) см.: Дионисий. II. 57. 1–4. Институт междуцарей, или интеррексов возник еще в царский период и позволял сенату в промежуток между смертью одного царя и избранием другого осуществлять верховную власть. Подробнее см.: Дементьева В. В. Римское республиканское междуцарствие как политический институт. М., 1998.
[83] 503 г. до н.э. (= 501 г. до н.э. по Дионисию).
[84] Эдикт – латинский термин, обозначающий всякое административное распоряжение римского магистрата, в том числе и диктатора. Однако в отличие от эдиктов других магистратов распоряжение диктатора не могло быть опротестовано ни в суде, ни в народном собрании.
[85] Диктатор не избирался на народном собрании, как другие магистраты, но по предложению сената назначался одним из консулов, как это и описано выше Дионисием. Однако в некоторых случаях закон о назначении диктатора утверждался в куриатных комициях (Ливии. IX. 38. 15).
[86] Дословно означает «управляющие», «распорядители».
[87] Теофраст – древнегреческий философ, перипатетик, родом из г. Эфеса на о. Лесбос. Жил в IV – начале III в. до н.э. Из многочисленных сочинений сохранилось только пять: по этике, по ботанике и минералогии. Упомянутая Дионисием книга не сохранилась.
[88] Питтак – один из семи мудрецов Греции, родился в г. Митилене на о. Лесбос в 648 г. до н.э. Известен тем, что освободил свой город от тирании Меланхра. В 580 г. до н.э. добровольно сложил свою власть.
[89] Знаменитый древнегреческий лирик, уроженец г. Митилены на о. Лесбос, жил в конце VII в. до н.э., один из лидеров аристократической партии.
[90] На самом деле фессалийские вожди обычно назывались «тагами» (фбгп;).
[91] Лициний Mакр – римский историк начала I в. до н.э., автор римских анналов, в 66 г. до н.э. был казнен за взятки и вымогательства.
[92] Альбанцы – жители города Альба-Лонга, древнейшей метрополии всех латинов. включая и римлян. См. об этом: Дионисии. I. 45.
[93] Амулий – царь Альба-Лонги в первой половине VIII в. до н.э. Был свергнут Ромулом и Ремом. которые в 754 г. до н.э. передали царскую власть над Альба-Лонгой старшему брату Амулия – Нумитору. Дионисий. 1. 71. 4–5).
[94] Он был консулом четырьмя годами ранее (см. Дионисии. V. 49), т.е. в последний год 69-я Олимпиады.
[95] Ликторские секиры указывали на право диктатора по собственному судебному решению подвергать римских граждан смертной казни без права апелляции к народу. См.: Дионисий. V. 19.3; Цицерон. О государстве. II. 53. Подробнее о роли этих атрибутов власти см.: Кофанов Л. Л. Атрибуты власти магистратов в архаическом Риме // Древнее право. 1998. № 3. С. 50 и след.
[96] В греческом тексте стоит «фила», что соответствует латинскому термину «триба» – первоначально племенная, а после Сервия Туллия – основная территориальная единица Рима.
[97] Употребленный Дионисием греческий военный термин «лох» приравнивается к римской центурии, т.е. к сотне.
[98] Прежде чем выступить в поход, военачальники проводили ауспиции – особый вид гаданий по жертвоприношениям. Для удачи в войне требовались благоприятные знамения богов во время таких жертвоприношений.
[99] Корнелий Сулла в 83 г. до н.э. с помощью военной силы захватывает власть и. истребив политических противников, впервые сам провозглашает себя диктатором на неограниченный срок (Плутарх. Сулла. 29–33).
Книга VI

Мирная передышка во времена правления консулов Семпрония Атратина и Марка Минуция - Авл Постумий получает власть диктатора - Сражения латинов с римлянами - Условия заключения мирного договора с латинами - Возникновение гражданской смуты после окончания внешних войн - Сенат голосует за войну против вольсков - Сервилию удается прекратить смуту и собрать новое войско - Победа Сервилия - Новая победа римлян над сабинянами и новые сражения за господство - Консульство Алла Вергиния и Тита Ветурия - Назначения Мания Валерия диктатором - Убедительная речь Валерия перед народом. Народ дает согласие воевать - Исход войны с вольсками - Недовольные плебеи покидают город Переговоры сената с народом. Взаимные обвинения - Речь Менения Агриппы - Заключение с сенатом соглашения. Утверждение новой магистратуры - Набор полководцами армии против внешних врагов Сражения и победы римлян - Заключение нового договора о мире со всеми латинскими городами - Конец жизни Менения Агриппы. Установление сенатом ритуала и правила погребения самых знаменитых римлян

 I. Принявшие на следующий год, т.е. в год семьдесят первой Олимпиады[1], когда Тисикрат из Кротона одержал победу в беге на стадий, когда архонтом в Афинах был Гиппарх, консульские полномочия Авл Семпроний Атратин[2] и Марк Минуций не совершили ничего достойного упоминания в истории ни в военной, ни в гражданской области во все время исполнения ими должности консулов. Ибо перемирие с латинами дало им значительную передышку во внешних войнах, а принятое сенатом постановление против взыскания долгов во время войны, благополучный исход которой ожидался, усмирило общественное волнение, охватившее бедных граждан, которые требовали погашения долгов публично. 2. Добились они и такого, вполне справедливого решения сената, которое предусматривало, что римлянки, состоящие в браке с латинами, или латинки, состоящие в браке с римлянами, будут в зависимости от своего желания самостоятельно решать, остаться ли со своими мужьями или вернуться на родину; и чтобы потомство мужского пола оставалось с отцами, а потомство женского пола и еще не вышедшие замуж оставались с матерями. И случилось так, что вследствие соседства двух общин и дружбы между ними очень многие женщины, отданные замуж в другую общину (римлянки к латинам, а латинки - в Рим), получив свободу принимать самостоятельное решение, данную им постановлением сената, продемонстрировали, сколь велико их желание жить в Риме. 3. Ибо почти все римлянки, проживавшие в латинских городах, оставили своих мужей и вернулись к отцам, и все латинки, состоявшие в браке с римлянами, за исключением двух, остались с мужьями, пренебрегши родиной, что было счастливым знамением, предвещавшим, какая из двух общин победит в войне. 4. Передают, что при этих консулах на дороге, идущей вверх от Форума на Капитолий, был освящен храм Сатурна и учреждены этому богу ежегодные празднества и жертвоприношения, совершающиеся на общественный счет. Говорят, что прежде там был установлен алтарь, изготовленный Геркулесом, на котором те, кто был научен им совершению священнодействий, приносили в жертву первинки урожая, сжигая их в соответствии с обычаем эллинов. Одни историки утверждают, что честь положившего начало храму принадлежит Титу Ларцию, консулу предыдущего года; другие - царю Тарквинию, тому самому, который был лишен власти; освящение же в соответствии с постановлением сената было совершено Постумом Коминием. Таким образом, эти консулы, как я сказал, имели возможность наслаждаться совершенным миром.
 II. После них консульскую власть приняли Авл Постумий и Тит Вергиний, при которых истек годичный срок перемирия с латинами; и обе стороны делали серьезные приготовления к войне[3]. Со стороны римлян весь народ отправился на бой по собственной воле и с большим рвением. Латины же по большей части - неохотно и по принуждению. Влиятельные люди в городах были почти все подкуплены дарами и обещаниями Тарквиния и Мамилия. В то же время тем из простого люда, кто не хотел войны, не дали возможность обсудить это в народном собрании, ибо желающим слово не дали. 2. Итак, многие, возмущенные этим, были вынуждены оставить свои города и бежать в Рим. Ибо те, кто обладал властью в городах, не препятствовали им, полагая, что те сами испытывали большую благодарность к врагам за добровольное изгнание. Римляне их приняли, и тех из них, кто пришел с женами и детьми, взяли на военную службу внутри городских стен, включив в центурии граждан, остальных же отправили по крепостям рядом с городом или разослали по колониям, содержа их под охраной, чтобы они не произвели никаких беспорядков. 3. И после этого все пришли к выводу, что положение опять требует учреждения единоличной магистратуры, обладатель которой решал бы все вопросы по своему собственному усмотрению и не отвечал ни перед кем за свои действия[4]. Авл Постумий, более молодой из консулов, назначается своим коллегой Вергинием диктатором. И тем же самым образом, что и прежний диктатор, он выбрал себе начальника конницы[5] по имени Тит Эбуций Элб и, записав в короткий промежуток времени на военную службу тех, кто достиг призывного возраста, он разделил войско на четыре части, одной из которых командовал сам, другую передал под начало своему коллеге Вергинию, третью - Эбуцию, начальнику конницы, а четвертую оставил под командованием Авла Семпрония, которого поставил охранять город.
 III. После того как диктатор приготовил все необходимое для войны, наблюдатели известили его, что латины выступили со всем своим войском. Потом и другие сообщили ему, что латины захватили хорошо укрепленное место, называемое Корбион[6], где находился небольшой римский гарнизон. Гарнизон они полностью уничтожили, а само место, завладев им, превратили в опорный пункт для ведения войны. Они, за исключением захваченного в Корбионе, не брали пленных и не захватывали скот в сельских местностях, так как земледельцы давно укрыли в ближайших крепостях все, что могли унести и увезти. Однако они жгли покинутые дома и опустошали землю. 2. После того как латины уже выступили, к ним из Анция, очень значительного города племени вольсков[7], подошло большое войско с оружием, съестными припасами и всем остальным, что необходимо для военных действий. Весьма воодушевленные этим, латины пребывали в доброй надежде на то, что другие вольски присоединятся к ним для войны, коль скоро город Анций положил тому начало. 3. Узнав об этом, Постумий, прежде чем все противники могли бы соединиться, быстро выступил на помощь. И проведя свое войско ночью, усиленным шагом, он оказался поблизости от латинов, разбивших лагерь на защищенном месте у озера, называемого Регилльским[8], и стал над ним лагерем на высоком и неприступном холме, где - останься он там - у него должно было быть много преимуществ перед неприятелем.
 IV. Вожди латинов, Октавий из Тускула, зять, или, как некоторые пишут, сын зятя царя Тарквиния, и Секст Тарквиний, соединили свои силы (ибо случилось так, что они в то время стояли лагерем отдельно друг от друга) и, собрав трибунов и центурионов, обсудили, каким образом надлежит вести войну[9]. 2. И было высказано много мнений: одни думали, что следует тотчас атаковать войска, находящиеся с диктатором на холме, пока они еще могут внушать им страх, так как полагали, что занимаемое римлянами укрепленное место свидетельствует не об их надежном положении, но о трусости; другие считали, что нужно опоясать римский лагерь рвом и, держа их в окружении посредством немногочисленной стражи, с оставшимся войском двинуться на Рим, ибо они рассчитывали, что теперь, когда наиболее отборная молодежь отправилась в поход, город станет легкой добычей; прочие же советовали им подождать подкрепления от вольсков и других союзников, сделав выбор между более безопасными и более решительными мерами в пользу первых. Ибо римляне, говорили они, не получат ничего от этого промедления, их же собственное положение улучшится. 3. Пока они совещались, из Рима внезапно подошел со своим войском другой консул, Тит Вергиний, совершив поход ближайшей ночью, и стал лагерем отдельно от диктатора у другой горы, весьма скалистой и надежной в качестве укрепления. Таким образом, латинам с двух сторон были отрезаны пути в неприятельскую страну. Консул находился с левой стороны, а диктатор - с правой. Смущение латинских вождей, оказавших предпочтение безопасности, а также их страх за то, что в связи с задержкой они будут вынуждены использовать съестные припасы, которых было недостаточно, еще более возросли. Когда Постумий увидел, что полководцы латинов неопытны, он посылает начальника конницы Тита Эбуция с отрядом конницы и легковооруженных воинов, состоящих из мужей в расцвете сил, занять холм, расположенный у дороги, по которой латинам могли из дома доставить припасы. И прежде чем враг заметил это, войска, посланные с начальником конницы, прошли ночью мимо их лагеря и, пробравшись через труднопроходимый лес, овладели холмом.
 V. Неприятельские вожди, осознав, что оба укрепленных места у них в тылу захвачены, и не имея более никакой надежды на то, что провизия из дома благополучно до них дойдет, решили сбросить римлян с холма прежде чем те укрепятся частоколом и рвом. 2. И Секст, один из двух вождей, с конницей что есть мочи устремился на римлян, надеясь, что для римской конницы его нападение будет неожиданным. Но когда те храбро выдержали его натиск, он некоторое время продолжал борьбу, то отступая, то возобновляя наступление. И так как природа местности давала больше преимуществ тем, кто уже владел высотами, не предоставляя в то же время ничего, кроме множества ударов и бесконечного изнурения тем, кто наседал снизу, а также потому что на помощь римлянам подоспел новый отряд пехоты вспомогательных войск, состоящий из отборных мужей, посланный Постумием вслед за первым отрядом, Секст, будучи не в состоянии ничего больше предпринять, увел конницу в лагерь. Римляне же, прочно овладев укрепленным местом, открыто усилили его охрану. 3. После этого Мамилий и Секст постановили долго не ждать, но покончить дело решительным сражением. Римский же диктатор, который сначала не знал об этом их намерении, но надеялся завершить войну без боя, полностью полагаясь на неопытность полководцев врага, теперь решил принять сражение. Ибо охраняющими дорогу всадниками были схвачены послы, везущие письма от вольсков латинским вождям, в которых сообщалось, что примерно на третий день к ним на помощь придет многочисленное войско и затем еще другое от герников[10]. 4. Именно это пробудило у вождей обеих сторон сознание необходимости скорее вступить в битву, которого прежде в мыслях не было[11]. После того как обеими сторонами были даны знаки к битве, оба войска выступили на пространство между двумя лагерями и построились следующим образом: Секст Тарквиний на левом фланге латинов, а Октавий Мамилий - на правом. Другой сын Тарквиния, Тит, держал середину, где находил" также римские перебежчики и изгнанники. Вся конница их была поделена на три части: две были поставлены на обоих флангах, а третья - в центре боевых порядков. 5. Левым крылом римского войска, приходившимся против Октавия Мамилия, командовал начальник конницы Тит Эбуций; правым, напротив Секста Тарквиния, - консул Тит Вергиний; центром - лично диктатор Постумий, вступивший в сражение с Титом Тарквинием и бывшими при нем изгнанниками. Численность же каждого войска, вступившего в бой, была такова: у римлян двадцать три тысячи семьсот пехоты и тысяча конницы, у латинов вместе с союзниками приблизительно сорок тысяч пехоты и три тысячи конницы.
 VI. Намереваясь вступить в схватку, латинские военачальники созвали своих людей и сказали им много такого, что пробудило бы в них мужество, и обратились к воинам с пространными увещеваниями. Римский же диктатор, заметив, что его люди встревожились тем, что им предстояло сойтись в бою с противником, много превосходившим их в числе, и желая освободить их от этого страха, созвал их на сходку, расположив подле себя старейших и наиболее уважаемых сенаторов, и сказал следующее: 2. "Боги своими предзнаменованиями, жертвоприношениями и другими знамениями обещают даровать государству свободу и счастливую победу, воздавая нам добром и за почитание их, и за справедливость, которую мы творили в продолжение всей жизни, и негодуя, судя по всему, на наших врагов, потому что, получив от нас много значительных благодеяний, будучи нашими сородичами и друзьями и поклявшись считать всех наших врагов и друзей своими собственными, они пренебрегли всем этим и начали против нас беззаконную войну не за власть и господство, дабы решить, кому из нас более приличествует это (ибо это было бы менее ужасно), но за тиранию Тарквиния, чтобы снова принести в наше государство рабство вместо свободы. 3. Но нужно, чтобы вы, и командиры, и солдаты, твердо помня, что в числе союзников вы имеете богов, тех самых, кои всегда хранили наше государство, выказали себя в этой битве доблестными мужами; и знали, что боги помогают тем, кто сражается доблестно и готов все принести в жертву ради победы; не тем, кто бежит от опасностей, но предпочитающим терпеть страдания ради своего дела. У нас есть и много других преимуществ для того, чтобы одержать победу, дарованных нам судьбой, но три из них самые значительные и самые очевидные.
 VII. Во-первых, у вас есть доверие друг к другу, весьма необходимое тем, кто намеревается одолеть врагов. Ибо вам не нужно становиться крепкими друзьями и надежными союзниками друг другу с сегодняшнего дня, но отечество давно уготовило это благо для всех вас. Ибо вы и выросли вместе, и получили одинаковое воспитание; и приносили жертвы богам на одних и тех же алтарях и вместе наслаждались многими благами и вынесли много зла, что порождает у всех людей крепкую и нескончаемую дружбу. 2. Во-вторых, борьба за общее для всех великое дело. Так как если вы сделаетесь подвластны врагам, это не значит, что одни из вас ничего не изменят в своем существовании, а другие претерпят худшее, но все вы в равной мере лишитесь чести, господства и свободы, и не будете наслаждаться ни женами, ни детьми, ни имуществом, ни какими-либо другими благами, которые имеете. И вожди общины, которые управляют общественными делами, умрут несчастной смертью с позором и мучениями. 3. Ибо когда враги[12] ваши, не претерпев от вас никакого зла, ни большого, ни малого, совершили много разных высокомерных деяний в отношении всех вас, то что следует от них ожидать, если они сейчас одолеют вас оружием, питая ненависть к вам, потому что вы изгнали их из города, лишили имущества и не дозволяете вступить на родную землю? 4. И последнее, о преимуществах, о которых я говорил. Если вы правильно посмотрите на дело, то не сможете назвать никакое другое преимущество меньшим, чем то, что неприятель оказался не столь многочисленным, как мы представляли, но гораздо меньше числом, потому что, кроме помощи со стороны анциатов, вы не видите никаких других союзников, бывших бы с ними, чтобы принять участие в войне. Мы же думали, что к ним придут как союзники все вольски и очень многие из сабинян и герников, и тысячи других и понапрасну сами у себя порождали страх. 5. В действительности же все это сны, пустые обещания и тщетные надежды, которыми одержимы латины. Ибо одни их союзники не стали им помогать, презрев неопытность их полководцев, другие скорее будут медлить, чем поспешать на помощь, тратя время на то, чтобы питать их надежды. Те же, кто теперь пребывает в приготовлениях, опоздает на битву и более не будет им полезен.
 VIII. Если же некоторые из вас, признавая справедливым то, что я сказал, все же опасаются многочисленности врагов, пусть послушают небольшое наставление - скорее даже воспоминание о том, чего они устрашились. Во-первых, пусть поразмыслят над тем, что большинство их врагов принудили поднять оружие против нас, что они многократно выказывали нам и на деле, и на словах, и что желающих сражаться за тиранов добровольно и с усердием очень немного, вернее же - самая незначительная часть из наших. Во-вторых, все войны успешно доводятся до конца не теми, кто превосходит численностью, но кто превозмогает доблестью. 2. Было бы весьма утомительно приводить в качестве примеров войска как эллинов, так и варваров, которые, хотя они превосходили числом, были одолены весьма малыми силами, так что многие не верят рассказам об этом. Но оставлю другие примеры - сколько вы сами счастливо завершили войн меньшими силами, чем располагаете сейчас, противостоя более многочисленному неприятелю, чем нынешние ваши враги, вместе взятые? Но может; вы, оставаясь грозными для тех, кого не один раз одолевали в сражении, презираетесь латинами и их союзниками вольсками. потому что они никогда не испытывали вас в битве? Однако, все вы знаете, что наши отцы побеждали оба этих народа во многих сражениях. 3. Следовательно, разумно ли полагатъ, что положение побежденных после стольких несчастий улучшилось, положение же победителей после значительных удач ухудшилось? И кто, будучи в своем уме, сказал бы такое? Я бы удивился, если бы кто-нибудь из вас побоялся многочисленности врагов, у которых мало благородства, а собственным войском, столь многочисленным и прекрасным, которое, будучи непревзойденным ни по доблести, ни по численности, как никогда прежде не собиралось во время всех наших предыдущих войн, пренебрег.
 IX. Есть, сограждане, и еще одно, что должно воодушевить вас на то, чтобы не бояться и не бежать от опасностей - это то, что все первенствующие сенаторы, которых и возраст, и закон освобождают от военной службы, как вы видите, присутствуют здесь, чтобы вместе с вами сообща переносить превратности войны. 2. Разве не позорно для вас, пребывающих во цвете лет, бежать от многочисленного врага, в то время как те, кто уже вышел из возраста, когда призывают на военную службу, преследуют его; и в то время, когда благодаря своему усердию старики, не имея достаточно сил убить кого бы то ни было из врагов, по крайней мере, добровольно примут смерть за отчизну, вы, находящиеся в расцвете сил и имеющие возможность в случае успеха спасти всех и победить, в случае же поражения вести себя благородно и перетерпеть все, не испытаете судьбу и не оставите славу о своей доблести? 3. Не вдохновляет ли вас, римляне, то, что у вас перед глазами множество славных деяний отцов, которые никакие слова не в состоянии достойно прославить, и в случае успеха еще и в этой войне, ваши потомки будут наслаждаться плодами множества ваших собственных славных деяний? И дабы и лучшим из вас, поступающим благородно, не остаться без награды, и убоявшимся опасностей более, чем должно, не остаться безнаказанными, послушайте меня, прежде чем начнется битва, какой каждому выпадет жребий. 4. Всякому, кто проявит себя в бою доблестно или благородно и засвидетельствует тем самым, что ему присущи эти качества, я тотчас дам наряду с прочими почестями, которые можно получить каждому в соответствии с отеческими обычаями, еще и надел из общественной земли, достаточный для того, чтобы иметь все необходимое. Но если кому-либо трусливый и безрассудный образ мыслей внушит стремление к постыдному бегству, тому я определю смерть, которой он здесь старается избежать. Ибо такому гражданину было бы лучше умереть, причем, как для него самого, так и для других. И избежавшие смерти таким образом не удостоятся ни погребения, ни других установленных законами обрядов, но жалкие и не оплаканные будут растерзаны птицами и зверьем. 5. Итак, зная об этом заранее, ступайте же все бодро на битву, влекомые на прекрасные дела надеждами, что одним этим смелым поступком в случае лучшего и такого, как все мы желаем, исхода, вы приобретете величайшие из всех благ: освободите самих себя от страха тирании; отблагодарите город, в котором родились, и который требует от вас заслуженной признательности; не допустите детям, которые еще у вас младенцы, и женам принять смерть от врагов; позвольте престарелым отцам то немногое время, которое им отпущено, наслаждаться жизнью. 6. Счастливы те из вас, кому выпадет справить триумф за эту войну, после того как вас гостеприимно встретят дети, жены и родители. Но славны и счастливы своей доблестью те, кто пожертвует свои жизни за отчизну. Ибо умереть придется всем людям, и трусливым, и мужественным, но достойную и славную смерть встретят только мужественные".
 X. Еще он не закончил свою речь, побуждая присутствующих к благородному мужеству, как что-то божественное нисходит на войско, и все воины, будто они имели одну душу, вместе воскликнули: "Будь спокоен и веди нас". И Постумий похвалил их воодушевление и дал обет богам принести многочисленные и обильные жертвы и учредить пышные общественные игры, которые ежегодно устраивались бы римским народом, в случае если битва увенчается счастливым и славным концом. После этого он распустил воинов по отрядам. 2. А когда они получили от командиров условный знак и трубы дали сигнал к битве, они, издавая воинственный клич, сошлись с неприятелем. Впереди с каждой стороны шли легковооруженные воины и конница, затем - тяжеловооруженные фаланги пехоты в сходных сомкнутых рядах. И началась тяжелая битва, в которой все в беспорядке смешалось и каждый сражался врукопашную. 3. Однако обе стороны пребывали в большом заблуждении относительно друг друга, так как никто из них не ожидал, что придется сражаться, но полагали, что при первом же натиске враг обратится в бегство. Латины, надеясь на величину своей конницы, считали, что римские всадники не выдержат ее удара, римляне же думали устрашить врагов, решительно и дерзко бросившись навстречу опасностям. Д;мая так вначале друг о друге, они увидели, что происходит противоположное. Считая более не страх противника, но только собственную смелость основанием для спасения и победы, каждая сторона проявила себя доблестно сражающейся, и даже свыше своих сил. И битва эта была отмечена разнообразными и быстро меняющимися обстоятельствами.
 XI. Итак, вначале римляне, выстроенные в центре боевой линии, где находился диктатор с отборной конницей, причем сам он сражался в первых рядах, сдерживая находящегося перед ним неприятеля, после того как Тит, один из двух сыновей Тарквиния, был ранен копьем в правое плечо и больше не мог действовать этой рукой. 2. Ибо Лициний и Геллий[13], не исследовав в действительности ни правдоподобия, ни возможности описываемых событий, представляют раненым и сражающимся на коне самого царя - мужа, приближающегося к девяностолетнему возрасту. А когда Тит упал, те, кто был подле него, продержавшись немного времени и подобрав его, еще живого, не проявили более доблести, но постепенно отступили перед наседавшими римлянами. Вслед за этим они снова остановились и двинулись вперед на противника, так как Секст, другой сын Тарквиния, пришел к ним на помощь вместе с римскими изгнанниками и отборной конницей. 3. Таким образом, они. придя в себя, снова вступили в бой. Тит же Эбуций и Мамилий Октавий, командующие отрядами пехоты на флангах[14], сражались лучше всех и обращали противника в бегство, где бы он их ни атаковывал, приводя в порядок тех из своих, кто находился в замешательстве. Затем, приняв друг от друга вызов, противники сошлись в поединке и в этой стычке нанесли друг другу сильные раны, однако, не смертельные. Начальник конницы вонзил, пробив панцирь, копье в грудь Мамилию, Мамилий же пронзил последнему правое предплечье, и они оба упали с коней.
 XII. После того как их обоих вынесли из боя, Марк Валерий, вновь назначенный легатом[15], принял на себя командование конницей, атаковал вместе с бывшими при нем всадниками находящегося против него неприятеля и после непродолжительного сопротивления со стороны последнего быстро погнал его подальше от места боя. Но к тем пришли на помощь состоящие из римских изгнанников отряды конницы и легковооруженных воинов, и Мамилий, уже оправившийся от раны, снова появился во главе большого и сильного отряда конницы и пехоты. В этом сражении и легат Марк Валерий, который был первым, кто справил триумф над сабинянами и поднял дух города, поникший после поражения от тирренов, падает под ударами копья и многие другие славные римляне рядом с ним. 2 У его теля начинается сильная борьба, так как сыновья Попликолы, Публий и Марк, защищали дядю. Итак, они передали его оруженосцам едва дышавшего, не сняв доспехи, чтобы те отнесли его в лагерь. Сами же они в силу присущего им мужества с воодушевлением бросились в гутцу врагов и теснимые со всех сторон римскими изгнанниками вместе погибли, получив множество ран. 3. После этого несчастья римский отряд был вынужден отступить далеко влево и расстроить свои ряды вплоть до центра. Когда диктатор узнал о бегстве своих воинов, то быстро помчался к ним на помощь с бывшими при нем всадниками, приказав другому легату, Титу Герминию, взяв отряд конницы, следовать за его отрядом и поворачивать назад бегущих, а если те откажутся повиноваться, то разить их. Сам же он вместе с лучшими своими людьми бросился в самое пекло и, оказавшись поблизости от врагов, первым кинулся на них, отпустив узду у коня. 4. И так как все всадники таким устрашающим способом устремились на врагов, те, не сумев противостоять их безумному и грозному натиску, обращаются в бегство, и многие из них погибают. В это время и легат Герминий собрал обратившихся от страха в бегство и повел их против воинов Мамилия. И встретившись в бою с этим величайшим и мужественнейшим из живущих тогда мужей, поражает его, но, снимая с мертвого доспехи, погибает сам, получив удары мечом в бок. 5. Секст же Тарквиний, командующий левым флангом латинов, еще противостоял тем опасностям, которые на него обрушились, и теснил правый фланг римлян. Но когда он увидел появившегося с отборной конницей Постумия, то, оставив всякую надежду, устремился в самую гущу неприятеля. Там же, будучи окружен римской конницей и пехотой и поражаемый отовсюду, как затравленный зверь, погибает, убив прежде много подступивших к нему римлян. После гибели вождей, латинское войско тотчас всей толпой обращается в бегство, и лагерь их, оставленный стражниками, был захвачен. И оттуда римляне взяли много хорошей добычи. 6. Это было величайшим бедствием для латинов, в результате которого они претерпели очень много зла и потеряли столь много людей, как никогда прежде. Ибо из сорока тысяч пехотинцев и трех тысяч всадников, как я сказал, менее десяти тысяч осталось в живых и вернулось к своим очагам.
 XIII. Говорят, что в этой битве двое всадников, гораздо лучших по красоте и величию, чем это бывает в соответствии с нашей природой, и только начавших мужать, появились перед диктатором Постумием и построенным около него войском, возглавили римскую конницу и, сойдясь с латинами, гнали их всех копьями без остановки. А после обращения латинов в бегство и захвата их лагеря, ближе к позднему вечеру, когда битва завершилась, на римском Форуме, говорят, тем же самым образом появились двое юношей, в военных одеждах, очень высокие и красивые и того же возраста; сами они сохраняют на лицах боевое выражение, будто они возвращаются с битвы, и лошади, которых они ведут, все в мыле. 2. Когда каждый из них напоил и вымыл коней у источника, который бьет у храма Весты и образует небольшой глубокий пруд, толпа народа окружает их, желая узнать, принесли ли они новости из лагеря. Они сообщают, как произошла битва и что римляне одерживают победу. Говорят, что после того как они покинули Форум, никто их более не видел, хотя магистрат, оставленный во главе города[16], усердно разыскивал их. 3. Когда на следующий день стоящие во главе государства получили от диктатора письмо и вместе с другим, произошедшим в битве, узнали о явлении божеств, они признали совершенно правдоподобным то, что в обоих местах было явление тех же самых богов, и были убеждены, что это были призраки Диоскуров[17].
 4. В Риме имеется множество доказательств этого необыкновенного и удивительного явления божеств: и храм Диоскуров, которые граждане воздвигли на Форуме в том месте, где видели их призраки[18]; находящийся рядом источник, называемый по имени этих богов[19] и считающийся с того времени священным; и роскошные жертвоприношения, которые народ ежегодно совершает посредством верховных жрецов в месяц, называемый Квинтилием[20], в так называемые иды, день, в который они счастливо провели сражение. Кроме всего этого, после жертвоприношения устраивается процессия обладателей общественного коня, которые, будучи поделены на трибы и центурии, едут верхом рядами, словно возвращаются с битвы, увенчанные масличными венками и одетые в пурпурные одежды с красными полосами, так называемые трабеи, начиная процессию от известного храма Марса, сооруженного вне города, и, проходя через другие части города и Форум, шествуют мимо храма Диоскуров. Иногда их число достигает пяти тысяч, и они несут награды за храбрость, которые получили от военачальников в этой битве - прекрасное и достойное величия римского господства зрелище. 5. То, что я узнал, рассказывается и совершается римлянами в ознаменование явления Диоскуров. Отсюда, как и из многого другого важного, каждый мог бы догадаться, как любезны были тогда богам люди.
 XIV. Постумий же расположил той ночью войско лагерем на равнине, на следующий день наградил отличившихся в сражении, устроил охрану пленных и совершил жертвоприношение богам по случаю победы. И в то время, когда он еще носил на себе венок и возлагал на алтари первинки от плодов, приносимые в жертву, некие наблюдатели, сбегают с возвышенностей и сообщают, что против них движется вражеское войско, состоявшее из отборных в расцвете сил молодых людей племени вольсков, посланных в качестве союзников латинам прежде чем завершилось сражение. 2. Узнав об этом, он приказал всем вооружиться и оставаться в лагере, каждому у своего собственного знамени, сохраняя молчание и порядок до тех пор, пока он сам не прикажет, что нужно делать. Вожди же вольсков, расположив войско вне поля Зрения римлян, когда увидели равнину, всю покрытую мертвыми телами, и оба лагеря невредимыми, и никого, ни врага, ни друга, движущегося из лагерей, некоторое время пребывали в недоумении и с трудом могли понять, какой поворот судьбы привел к такому положению дел. Однако, когда они все узнали о битве от возвратившихся из числа беглецов, они вместе с другими командирами стали думать, что необходимо предпринять. 3. Итак, самые храбрые из них полагали, что лучше всего будет тотчас двинуться на римский лагерь, пока многие из римлян страдали от ран, все они изнемогали от усталости, оружие у большинства было в негодности, у одних недостает сил, другие сокрушены, и свежие силы на помощь им еще не пришли из дому, их же собственное войско многочисленное и доблестное, и прекрасно вооруженное, и опытное в военном деле, и при внезапном появлении перед не ожидавшими этого страх должен был появиться и у самых отважных.
 XV. Наиболее мудрым, однако, казалось небезопасным напасть без союзников на доблестных воинов, недавно разгромивших столь значительное войско латинов, будучи вынужденными подвергнуть риску все в чужой стране, где, в случае если выпадет какая-нибудь неудача, они не смогут убежать ни в какое безопасное место. И они посоветовали, что лучше заранее как можно скорее позаботиться о безопасном возвращении домой и считать большой удачей, если они не получат большого вреда от похода. 2. Другим же из них казалось, что не следует делать ни то ни другое, доказывая, что смелый порыв броситься в битву присущ юности. Неразумное же бегство домой - позор, так что, чтобы из этого они не совершили, враги приняли бы это за исполнение своего собственного желания. И их мнение по этому поводу было таково, что в настоящее время нужно укрепить лагерь и приготовиться к битве, и отправив гонцов к прочим вольскам просить их сделать одно из двух - или послать другое войско, равноценное римскому, или отозвать посланное. 3. Однако мнение, которое показалось большинству самым убедительным и которое было поддержано лицами, облеченными высшей властью, состояло в том, чтобы послать каких-нибудь лазутчиков в римский лагерь под видом посольства для безопасности, которые поприветствуют полководца и скажут, что будучи союзниками римлян, посланными народом вольсков, они огорчены тем, что опоздали на битву, потому что они не получат никакой или получат небольшую благодарность за свое благорасположение, но, конечно, они радуются вместе с римлянами такому счастью, что те без союзников имели успех в важной битве. Совершенно обманув их ласковостью слов и сделав так, чтобы те поверили в то, что они их друзья, они все осмотрят и, вернувшись, сообщат об их численности, вооружении, готовности и о том, что они намереваются делать. И когда вольски основательно себе это уяснят, тогда они соберут совет, дабы решить, что для них было бы лучше: послать ли за другим войском и атаковать римлян, или вернуть обратно имеющееся.
 XVI. И когда они это постановили, стриженные ими послы явились к диктатору н. представ перед собравшимся войском, произнесли совершенно лживую речь. Постумий, выждав немного времени, сказал им: "Худые помыслы, вольски. облеченные в хорошие слова, принесли вы. И совершая враждебные деяния, хотите, чтобы вас считали друзьями. 2. Ибо вы были посланы вашей общиной сражаться вместе с латинами против нас, но, после того как вы заявились после сражения и увидели их побежденными, вы пожелали обмануть нас, говоря противоположное I чу. что вы намеревались делать. И ни ласковость слов, которые вы сочиняете для нестоящего случая, ни притворство вашего прихода сюда, не являются непорочными, но полны коварства и обмана. Поскольку вы посланы не поздравлять нас с удачей, во выведать слабость и силу нашего положения. И послами вы являетесь на словах, на деле же лазутчиками". 3. Когда же те отреклись от всего этого, он сказал, что скоро предоставит им доказательство и немедленно предъявил их письма, доставляемые ими вождям латинов, которые он захватил перед сражением и где им обещана послать помощь, и представил тех, кто их нес. После же того как письма были оглашены и пленники изложили приказ, который они получили, толпа бросилась избивать вольсков как лазутчиков, пойманных непосредственно на месте преступления. Постумий же полагал, что благородным людям не следует уподобляться дурным, говоря, что лучше и благороднее поберечь гнев в отношении пославших, чем посланных, и лучше, вследствие их звания послов, которое является явным, отпустить мужей, чем уничтожить из-за тайного занятия соглядатайством, дабы они не дали благовидного повода к войне и вольскам, которые бы заявляли, что послы были умерщвлены вопреки праву народов, и другим врагам не дали повод для обвинения, хотя и ложного, но разумного и основательного.
 XVII. Сдержав это побуждение толпы, Постумий приказал этим людям идти без оглядки, поручив их охране всадников, которые проводили их до лагеря вольсков. Изгнав лазутчиков, он приказал воинам приготовиться к сражению, как будто на следующий день собирался выстраивать войско для битвы. Однако никакой необходимости в сражении у него не возникло, так как вожди вольсков еще до рассвета подняли войско и ушли домой. 2. После того как все совершилось в соответствии с его желанием, он похоронил своих погибших и, совершив обряд очищения войска, вернулся в город, будучи украшен замечательным триумфом, везя на многочисленных повозках горы оружия, внося значительное количество военной добычи и приведя с собой пять тысяч пятьсот захваченных в сражении пленных. Отложив десятую часть добычи, он предоставил сорок талантов на игры и жертвоприношения богам и во исполнение обета отдал на откуп устройство храмов Церере, Либеру и Либере[21]. 3. Ибо сначала съестных припасов для ведения войны не хватало, и это вызвало у римлян большой страх за то, как бы они не иссякли, так как и земля стала неплодородной, и извне продовольствие не доставлялось из-за войны. По причине этого страха он приказал подробно изучить Сивиллины книги их хранителям и узнал, что оракулы повелевали умилостивить названных богов[22]. И он, собираясь выводить войско, дал обет, что в случае, если урожай в городе во время его собственного командования войском будет такой же, как прежде, то он воздвигнет им храмы и установит ежегодные жертвоприношения. 4. И боги, выслушав это, устроили так, чтобы земля давала богатые урожаи, и не только зерна, но и плодов, и чтобы всех привозимых продуктов было больше, чем прежде. Увидев это, Постумий сам принял решение о сооружении этих храмов. Римляне же, отразив милостью богов военное нападение тирана, устраивали им праздники и совершали жертвоприношения.
 XVIII. Немного дней спустя в качестве послов от Латинского союза[23] явились избранные всеми их общинами те, кто был настроен против войны, неся перед собой оливковые ветви и лавровые венки, обвитые белой шерстью[24]. Явившись в сенат, они объявили, что в начале войны виновны люди, облеченные властью в общинах. Народ же, сказали они, согрешил только в том, что следовал за подлыми демагогами, добивавшимися своей собственной выгоды. 2. И за этот обман, сказали они, во власти которого находилась большая часть населения, каждая община понесла наказание, чтобы уже не быть презираемой, потеряв лучших молодых людей, так что нелегко найти дом, который был бы свободен от траура по умершим. И они по своей воле просили римлян принять их, и больше ни о власти не спорили, ни на равенстве не настаивали, но во все оставшееся время желали быть их союзниками и подданными и все то достоинство, которое судьбой отнято у латинов, прибавить к счастливому жребию римлян. 3. Заканчивая речь, они воззвали к своему родству с римлянами, напомнили, что некогда они были вполне преданными союзниками, и оплакивали выпавшие на ни в чем неповинных несчастья, которых было много больше, чем прегрешений, скорбя обо всем, прикасаясь к коленям всех сенаторов и возлагая масличные ветви, обвитые белой шерстью, на ноги Постумию, так что весь сенат сокрушался от их слез и мольбы.
 XIX. Когда они удалились из сената и слово было предоставлено тем, кто, по обыкновению, первыми высказывали свое мнение[25], Тит Ларций, который первым был назначен диктатором в минувшем году, посоветовал им воспользоваться счастливым случаем, говоря, что самая большая похвала как для одного человека, так и для всего государства состоит в том, чтобы не быть погубленными счастьем, но переносить успех благопристойно и скромно. 2. Ибо всякому счастью завидуют, в особенности же тому, которое сопровождается высокомерием и суровостью в отношении смирившихся и подчинившихся. И он посоветовал не полагаться на судьбу, испытав много раз на собственных неудачах и удачах, что она ненадежна и переменчива. II не стоит принуждать врагов к необходимости подвергать себя крайней опасности, благодаря чему некоторые вопреки желанию становятся дерзкими и сражаются сверх гиды. 3. Он предупредил, что им следует опасаться, как бы не навлечь на себя общем ненависти со стороны всех тех, кем они желают править, если потребуют суровых и неотвратимых наказаний для заблуждавшихся, так как тем самым они преступят свои обычные нравы, забывая, с помощью чего они достигли славы, и сделают свою власть тиранией, а не предводительством и покровительством, как было прежде. II он сказал, что прегрешения умеренны и не достойны негодования, если какие-либо общины, приверженные свободе и некогда научившиеся управлять, не пренебрегают своим древним достоинством. И если стремящиеся к лучшему будут неисцелимо наказываться в случае, если обманутся в своей надежде, то не будет ничего, препятствующего всем людям уничтожить друг друга, ибо всем присуща страстная любовь к свободе. 4. Он объявил, что намного сильнее и крепче власть, которая предпочитает управлять подданными с помощью благодеяний, а не наказаний. Ибо за первым следует благоволение, за вторым же - страх, а природе свойственно ненавидеть все ужасное. И наконец, он попросил их принять за образцы самые лучшие деяния предков, за которые те получили похвалу, напомнив о столь многих захваченных силою городов, которые они не уничтожили, не истребилил поголовно всех возмужалых людей и не поработили их себе, но, превратив их в колонии Рима и предоставив гражданство тем из побежденных, кто желал жить вместе с ними, сделали город из маленького большим. Вкратце его мнение было таково: возобновить договоры с Латинским союзом, которые были заключены ранее, и никакому городу не мстить ни за какой из проступков.
 XX. Сервий Сульпиций не возражал ни против мира, ни против возобновления договоров. Но так как латины первыми нарушит договоры, и не впервые сейчас, когда в качестве оправданий они выставляли нужду и обман, и следовало оказать им некоторое снисхождение, но и много раз прежде, и поэтому они нуждаются в исправлении; и он предложил, чтобы благодаря их родству им были предоставлены освобождение от наказания и свобода, но чтобы у них была отнята половина земли, и туда были посланы римские колонисты полумать с нее какие бы то ни было доходы и заботиться о том, чтобы латины не устраивали больше восстаний. 2. Но Спурий Кассий посоветовал разрушить их города, говоря, что он удивляется глупости тех, кто убеждает оставить эти проступки безнаказанными, если только они не могут понять, что из-за врожденной и неискоренимой зависти, которую латины испытывают к увеличению их города, они придумывают одну войну за другой и никогда не пожелают оставить коварные замыслы, пока эта мелкая страсть живет в их душах. Таким образом, они добились того, что сделали свою родную общину подвластной тирану, более жестокому, чем все дикие звери, нарушив все соглашения, соблюдать которые клялись богами, и не имея никаких других надежд, кроме той, что в случае если бы война не оказалась удачной, как они того желали, они бы или не подверглись никакому наказанию, или понесли бы кару совершенно незначительную. 3. Он также пожелал, чтобы они воспользовались примерами деяний предков, кои после того как узнали, что город Альба, из которого и они сами, и все латины вывели города посредством колонистов, позавидовал их благополучию и посчитал безнаказанность, которую они получили за прежние грехи, средством для большего коварства, решили его в один день разрушить, полагая, что не пожалеть никого из совершающих умеренные проступки то же самое, что не наказывать величайшие и непоправимые грехи[26]. 4. И не требовать никакого наказания для выказывавших много раз непримиримую ненависть - деяние величайшей глупости и тупоумия, а, конечно, не человеколюбия и не умеренности для тех, кто не стерпел зависти своей метрополии, когда она оказалась сверх меры тягостной и невыносимой, чтобы теперь переносить ее со стороны родичей, и для тех, кто наказал врагов, уличенных в более слабых попытках такого рода, лишением городов. 5. Сказав это и перечислив все измены латинов и напомнив о множестве римлян, погибших в войнах с ними, он посчитал справедшвым поступить с ними таким же образом, как раньше они поступили с жителями Альбы, а именно: города их разрушить и земли их присоединить к Риму; с другой стороны, тем, кто продемонстрировал некоторую благосклонность к римлянам, предоставить свое гражданство, сохранив за ними их собственное имущество, виновных же в измене, благодаря которым были уничтожены соглашения, приговорить к смерти как изменников и превратить в рабов тех из народа, кто является нищим, бездельником и ни к чему не годным.
 XXI. Вот что было высказано первенствующими лицами сената. Однако диктатор предпочел мнение Ларция; и так как более ничего не было сказано против этого, послы были приглашены в сенат получить ответ. И Постумий, побранив их за зло, которое никогда не сможет быть поправлено, сказал: "Справедливо было бы претерпеть вам самое крайнее несчастье[27], такое именно, которому сами вы намеревались подвергнуть нас, если бы достигли успеха, неоднократно идя этим путем против нас". Однако римляне не стали отдавать предпочтение праву перед человеколюбием, полагая, что латины их сородичи, и прибегли к состраданию по отношению к поступавшим с ними несправедіиво; но и эти грехи им они оставляют без наказания ради родовых богов и неопределенности Судьбы, от которых они сами обрели свое могущество. 2. "Итак, - сказал он, - теперь отправляйтесь, свободные от всякого страха; и если вы отпустите взятых в плен, выдадите сами самовольно ушедших и вышлите изгнанников, тогда посылайте к нам посольство, чтобы вести переговоры о дружбе и союзе, будучи уверены, что они не потерпят неудачи ни в чем благоразумном". Получив такой ответ, послы удалились и через несколько дней вернулись, отпустив взятых в плен, ведя в оковах пойманных перебежчиков и выслав из своих городов тех, кто был изгнан вместе с Тарквинием. В обмен на это они получили от сената прежнюю дружбу и союз и принесли через фециалов клятвы в том. в чем уже некогда клялись. Так закончилась война против тиранов, через четырнадцать лет после их изгнания. 3. Царь же Тарквиний, ибо он еще оставался в живых из своего семейства и ему в это время было почти девяносто лет, лишившись детей и имущества от родственников по браку[28], доживал свою старость, да к тому же среди врагов. И так как ни латины, ни тиррены, ни сабиняне, ни другие свободные общины, находящиеся по соседству, не принимали его более в свои города, он отправился в Кумы в Кампании[29] к Аристодему, прозванному Кротким[30], который тогда был тираном в Кумах. Прожив у него небольшое число дней, он умер и был им похоронен[31]. Бывшие же вместе с ним изгнанники одни остались в Кумах, иные же, рассеявшись по некоторым другим городам, закончили жизнь в чужой стороне.
 XXII. После того как римляне закончили внешние войны, снова возникла гражданская смута; так как сенат постановил созвать суды и решить в соответствии с законами спорные вопросы, которые из-за войны были отложены. Споры, возникшие относительно договоров, вызвали большие смятения и ужасные бессмыслицы, и бесстыдства. С одной стороны, плебеи ссылались на то, что они не в состоянии платить долги, так как земля их была опустошена в многолетней войне, скот истреблен, они испытывают недостаток в рабах из-за их самовольного ухода и вследствие набегов, и их имущество в городе истощено расходами на войну. С другой стороны, заимодавцы утверждали, что эти бедствия стали общими для всех, а не только для должников, и считали, что для них невыносимо лишиться не только того, что у них было отнято врагами вследствие войны, но и того, что они в мирное время дали в долг некоторым нуждающимся согражданам. 2. И так как ни кредиторы не желали нисколько подождать, что было бы благоразумно, ни должники не желали делать ничего, что было бы справедливо, но одни не хотели простить даже процентов, другие же не хотели заплатить даже долг сам по себе, то вследствие этого те, кто очутился в одинаковом положении, сходились кучками и выстраивались друг против друга на Форуме, а иногда устраивали рукопашные потасовки; и все государственное устройство было приведено в смятение. 3. Видя это, Постумий, пока еще он пользовался равным уважением со стороны всех, ибо довел тяжкую войну до благополучного завершения, решил избежать бури в государстве и прежде, чем окончательно завершился срок его неограниченной власти, отказался от диктатуры. Назначив день выборов, он вместе со своим товарищем по консульству восстановил учрежденную предками власть[32].
 XXIII[33]. Консулами, которые вновь получили годичную и законную власть, были Аппий Клавдий Сабин и Публий Сервий Приск. Они правильно понимали, что высшая польза заключается в необходимости обратить внутреннее волнение на внешние войны; и они устроили так, чтобы один из них повел войско против племени вольсков, дабы за посланную латинам против римлян помощь отмстить им и чтобы их приготовления, которые еще не зашли далеко, предупредить. Ибо они уже были извещены, что у вольсков со всей поспешностью идет запись в войско и к соседям ими отправлено посольство, чтобы призвать их к союзу, так как они ведали, что плебеи отпали от патрициев, и думали, что взять город, страдающий от домашней брани, несложно. 2. Итак, после того как консулы решили вывести войско в поход и всем сенатом было постановлено, что их решение правильно, они приказали всем военнообязанным мужчинам явиться в установленное ими время, в которое они должны были составить список воинов. Однако, так как плебеи, неоднократно призываемые к военной присяге, не повиновались им, и каждый из консулов не имел одинакового мнения по этому поводу, то начиная с той поры они разошлись и противодействовали друг другу во все время, пока продолжалась их магистратура. 3. И так как Сервилию казалось, что им следовало бы избрать более умеренный путь, придерживаясь мнения Мания Валерия, самого большого приверженца демократии, который советовал исцелить мятеж вначале, особенно принятием решения о прощении или уменьшении долгов, а если нет, то воспрепятствованием в настоящее время заключать в тюрьму просрочивших срок должников, то он советовал лучше призывать бедных принять воинскую присягу, чем заставлять делать это по принуждению, и не налагать наказаний тяжелых и неотвратимых на непокорных, как то имеет место в городе, где царит единомыслие, но какие-либо умеренные и снисходительные. Ибо существует опасность того, как бы люди, нуждающиеся в повседневном, будучи принуждены служить в войске на собственный счет, не объединились бы против этого, дойдя до отчаяния.
 ХХI;. Суждение же Аппия, самого главного из предводителей аристократии, было суровым и самоуверенным. Он заявлял, что следует не оказывать народу никакого снисхождения, но позволить заимодавцам требовать от него уплаты по долговым обязательствам на установленных условиях, и созвать суды, и чтобы оставшийся в городе консул в соответствии с отеческими обычаями потребовал наказаний, которые положены законами против уклоняющихся от военной службы, и не позволять плебеям ничего, что является несправедливым и что давало бы им возможность причинять беспокойство. 2. "Ибо и сейчас, - сказал он, - они сверх меры избалованы, будучи освобождены от налогов, которые прежде платили царям, и сделавшись свободными от телесных наказаний, которым те их подвергали, когда они не выполняли быстро тех или иных приказаний. Но если они пойдут дальше, стремясь устраивать какие-либо возмущения или перевороты, дайте нам воспрепятствовать им при помощи рассудительной и здоровой части граждан, которых найдется больше, нежели порочных. 3. Против этих неприятностей у нас имеется немалая сила - патрицианская молодежь, готовая выполнять приказания. Величайшим же из всех оружием, которому трудно сопротивляться и используя которое мы без труда одолеем плебеев, - это могущество сената; давайте же этим внушим им страх, встав на сторону законов. Если же мы уступим их требованиям, то, во-первых, мы навлечем на себя позор, если доверим общественное благо народу, в то время, как единственно возможно, чтобы их вела аристократия. Во-вторых, мы подвергнемся значительной опасности снова быть лишенными свободы, в случае если какой-нибудь муж, склонный к тирании, расположит их к себе и установит господство над законами". Так как консулы до такой степени находились в разногласии, как сами по себе между собой, так и всякий раз когда собирался сенат, и многие присоединялись поочередно то к одному, то к другому, то сенат, выслушав их препирательства, гам и непристойные речи, разошелся, не приняв никакого спасительного решения.
 XXV. После долгого времени, проведенного в этих склоках, Сервилий, один из двух консулов, настроив многочисленными мольбами и заискиванием чернь на то, чтобы принять участие в войне, ибо ему выпал жребий вести ее, начал военные действия с войском, не набранным по войсковым спискам военнообязанных, но из добровольцев, как того требовали текущие обстоятельства. Вольски еще были заняты приготовлениями и не ожидали, что римляне, будучи управляемы при таких разногласиях и до такой степени настроенные враждебно друг против друга, выступят против них с войском, и не думали, что сойдутся в ближнем бою с напавшими на них, но полагали, что сами они обладают полной возможностью начать войну тогда, когда бы они того пожелали. 2. Однако после того как они обнаружили, что сами подверглись нападению и вынуждены воевать, тогда наконец старейшие из них, встревоженные быстротой римлян, вышли из городов, взяв с собой масличные ветви, обвитые белой шерстью[34] и предоставив Сервилию обращаться с ними так, как он сам пожелал бы обращаться с теми, кто так согрешил. Он же, взяв у них для войска продовольствие и одежду и выбрав триста мужей из самых знатных семейств в качестве заложников, возвратился, полагая, что война закончена. 3. Однако на самом деле это не было завершением войны, но некоторой отсрочкой и средством для подготовки для тех, кто был поражен произошедшим против ожидания нападением; и как только римское войско было отведено, вольски снова сосредоточились на войне, укрепляя города и усиливая гарнизонами другие места, которые могли бы обеспечить им безопасность. Герники и сабиняне помогали им и в этой опасности открыто, а во многих других тайно. Латины же, когда к ним прибыли послы от вольсков просить помощи, связали их и отвели в Рим. 4. Сенат отблагодарил их за прочную верность и еще более за их готовность к борьбе (ибо те готовы были добровольно воевать вместе с ними) и охотно даровал им то, что, как думали, они больше всего желали, но стыдились просить, а именно - безвозмездно передал им взятых у них в плен во время войн, которых без малого было шесть тысяч, и дабы подарок мог получить наибольший блеск, приличествующий их родству, они всех их обрядили в одежды, присвоенные свободным людям. В отношении же помощи со стороны латинов сенат заявил, что они в ней не нуждаются, говоря, что у Рима достаточно своих собственных сил, чтобы наказать изменников. Дав им такой ответ, сенат проголосовал за войну против вольсков.
 XXVI. Пока еще сенат заседал в Курии и обдумывал, какими силами следует вступать в войну, на Форуме появился старец, одетый в рубище, с длинной бородой и отпущенными волосами, и воплями призывал людей на помощь. И когда его обступал находящийся поблизости народ, он, став на место, откуда должен был быть виден большинству, воскликнул: "Будучи рожден свободным, приняв участие во всех военных походах, являясь годным к военной службе, сразившись в двадцати восьми битвах и часто получая награды за проявленную в войнах храбрость, после того как наступили такие времена, которые довели государство до величайших бедствий, я был вынужден, чтобы заплатить взимаемые налоги[35], взять в долг. Когда же враги опустошили грабежами мое имение, а недостаток в продовольствии истощил мое хозяйство в городе, я, не имея средств заплатить мой долг, был вместе с двумя сыновьями уведен заимодавцем в рабство. И когда хозяин приказал сделать одну нелегкую работу и я возразил против этого, то получил очень много ударов плетью". 2. Произнеся это, он сбросил рубище и показал грудь, покрытую ранами, и спину, истекающую кровью от ударов. Со стороны присутствующих раздался крик и плач, заседание сената было прервано и по всему городу бегали бедняки, со слезами жалуясь на свое собственное несчастье и требуя, чтобы соседи пришли им на помощь. Обращенные в рабство за долги, с распущенными длинными волосами, устремились из домов кредиторов, и большинство их влачили на себе цепи и оковы; никто не осмеливался препятствовать им, и если кто-нибудь только прикоснулся бы к ним, он был бы растерзан на куски. 3. Такая ярость овладела народом в то время, и Форум был наполнен татами вырвавшихся из неволи. Аппий, конечно же, опасавшийся нападений толпы, так как он служил виновником зол и считалось, что все это разразилось благодаря ему пустился наутек с Форума. Сервилий же, сбросив окаймленную пурпуром тогу и валяясь со слезами в ногах у каждого плебея, с трудом уговорил их переждать этот день и прийти на следующий, уверяя, что сенат проявит о них некоторую заботу. Сказав это, он приказал глашатаю объявить, что никому из кредиторов не позволяется за частный долг уводить гражданина до тех пор, пока сенат не вынесет о них решение, и что все присутствующие в настоящее время могут без опаски уйти куда пожелают. Тем самым смуту он прекратил.
 XVII. Действительно, тогда они ушли с Форума. На следующий же день там появилась не только городская чернь, но и множество плебса из близлежащих деревень, и с утра Форум был заполнен. После того как был собран сенат, чтобы принять решение о том, что нужно делать, Аппий обозвал своего коллегу заискивающим перед народом и главарем бедняков в их безумии. Сервилий же назвал последнего жестоким и надменным и виновником текущих бед в государстве. 2. И не было никакого конца словопрениям. И в это время латинские всадники быстро въехали верхом на Форум, сообщая, что враги выступили с большим войском и уже находятся у их собственных границ. Таковы были известия, которые они принесли. Патриции и большая часть всадников, а также другие, кто имел богатство или унаследованное от предков доброе имя, и которые, конечно, многим рисковали, поспешно вооружились. 3. Но те из них, кто был беден, и в особенности те, кто находился в стесненном положении из-за взятых в долг денег, и за оружие не взялись, и иной какой помощи не предоставили государству, но ликовали и восприняли внешнюю войну как соответствующую их желаниям, так как, по их мнению, она освободит их от настоящих бедствий. Тем же, кто просил их помочь, они показывали цепи и оковы и, насмехаясь, спрашивали, стоит ли им воевать ради того, чтобы защитить это добро. Многие даже осмеливались заявлять, что лучше было бы скорее быть рабами у вольсков, чем переносить бесчинства патрициев. И город был наполнен жалобным ропотом, смятением и всевозможными женскими причитаниями.
 XXVIII. Наблюдая это, сенаторы взмолили Сервилия, второго консула, который казался пользующимся доверием у большинства при настоящих обстоятельствах, помочь отечеству. И он, созвав народ на Форум, указал, что нынешние бедствия не допускают более гражданских распрей, и требовал, чтобы теперь они единодушно выступили против врагов и не взирали равнодушно на разорение отчизны, в которой пребывают отеческие боги и могилы предков каждого из них, являющиеся драгоценными для любого человека. Он настаивал, чтобы они выказали почтение к родителям, не имеющим вследствие старости достаточно сил защищать самих себя, и сострадание к женам, которые очень скоро будут вынуждены переносить ужасные и невыносимые оскорбления, в особенности же пожалеть малолетних детей, выращиваемых с такими надеждами, кои подвергнутся безжалостным унижениям и обидам. 2. Когда же все они благодаря общему усердию отринут теперешнюю угрозу, именно тогда придет время обдумать, каким образом установить справедливое, равное для всех и спасительное общественное устройство, дабы и бедные не злоумышляли против имущества богатых, и последние не унижали тех, кто куда более унижен судьбой (ибо такие государственные дела являются наихудшим злом), но чтобы, кроме государственной защиты нуждающихся, умеренная помощь была и тем, кто ссужал деньгами в долг, и, разумеется, тем, кто претерпел несправедливость, и чтобы лучшее из лучшего, что есть среди людей и что сохраняет все общины в единомыслии - вера в заключенные соглашения - не была уничтожена полностью и навсегда только в одном римском государстве. 3. Высказав это и все прочее, что приличествовало данным обстоятельствам, он в заключение поведал в свое оправдание о собственной любви, которую питал к народу, и выразил желание, чтобы они вместе с ним приняли участие в этом военном походе в ответ на его усердие в отношении них. Попечение о городе было возложено на его коллегу, а ему было предоставлено командование на войне, ибо так было определено им по жребию. И он сказал, что сенат ему посулил твердо соблюдать то, о чем он договорится с народом, а сам он пообещал сенаторам убедить сограждан не предавать отечество врагам.
 XXIX. После этой речи Сервилий приказал глашатаю объявить, что никому не дозволяется ни завладевать, ни продавать, ни удерживать в качестве залога дома тех римлян, которые выступят в поход на войну; ни семью их отводить в темницу за какой-либо долг; ни препятствовать участвовать в военном походе тому, кто того пожелал. Но с тех, кто оставит военную службу, заимодавцам позволено взыскивать долги на тех условиях, на которых они каждому дали в долг. И когда бедные это услышали, они тотчас согласились, и все с большим рвением отправились на войну; одних побуждали надежды на добычу, других - чувство благодарности к полководцу, большинство же - чтобы ускользнуть от Аппия и оскорблений в отношении оставшихся в городе. 2. Сервилий же, приняв войско, с великой поспешностью, не теряя времени, ведет его встретиться с врагами прежде, чем они вторгнутся в римские пределы. II обнаружив, что те расположились лагерем близ Помеции и разоряли латинскую землю, так как последние в ответ на их просьбу не помогли им в войне, он ближе к позднему вечеру устроил укрепленный лагерь возле некоего холма, примерно в двадцати стадиях от их лагеря. Ночью же вольски напали на них, полагая, что их немного, что они изнурены долгим переходом и недостаточно усердны из-за возмущений по поводу долгов со стороны бедняков, которые казались находящимися в особенном затруднении. 3. Сервилий же всю ночь держался в укрепленном лагере, но тотчас с наступлением дня узнав, что враги в беспорядке предаются грабежам, приказал незаметно отворить большое число калиток в лагере, и единым сигналом послал против них войско. И когда вдруг это неожиданная напасть обрушилась на вольсков, то немногие оказали противодействие и в сражении у лагеря были изрублены на куски. Другие же, убегая без оглядки и оставляя многих своих, в большинстве своем раненые и лишившиеся оружия, спаслись в лагере. 4. Когда же римляне, преследуя их по пятам, окружили их лагерь, вольски после непродолжительного сопротивления, сдали лагерь, наполненный большим количеством рабов, скота, оружия и военного снаряжения. Было там собрано и много свободных людей, частью - самих вольсков, частью - из помогавших им народов, а также очень много имущества, такого, как золото, серебро и одежда, словно был захвачен богатейший город. Сервилий разрешил солдатам разделить это между собой, чтобы каждый получил добычу, и приказал ничего не относить в государственную казну. Предав лагерь огню, он взял войско и привал его к находящейся поблизости Свессе Помеции, так как и размерами, и количеством жителей, да к тому же славой и богатством она считалась намного превосходящей подобные ей города, и являлась как бы главным градом народа. Расположившись вокруг него лагерем и не отзывая войско ни днем ни ночью, дабы враги не могли нисколько передохнуть ни предавшись сну, ни получив передышку от войны, он измотал их голодом, нуждой и отсутствием союзной помощи, и в скором времени овладел ими и предал смерти всех, кто пребывал в юношеском возрасте. После чего, позволив воинам разграбить пожитки, которые здесь находились, он повел войско к другим городам, и никто из вольсков более не был в состоянии обороняться от него.
 XXX. После того как могущество вольсков было ослаблено римлянами, второй консул, Аппий Клавдий, побудил привести на Форум их заложников, - триста мужей, и чтобы те, кто дал им в знак верности заложников, остерегались нарушать договоры, приказал на виду у всех бить их плетьми и обезглавить. 2. Когда же несколько дней спустя из военного похода вернулся его товарищ по консульству и вознамерился получить триумф, обыкновенно, предоставляемый сенатом полководцам, которые блестяще провели сражения, Аппий, обзывая его мятежником и приверженцем дурного общественного устройства, воспрепятствовал этому и особенно обвинял его в том, что он из военной добычи нисколько не принес в государственную казну, но пожертвовал из угождение тем, кому пожелал. И он убедил сенат не предоставлять ему триумф. Но Сервилий, полагая, что он оскорблен сенатом, повел себя с необычным для римлян высокомерием. Ибо, созвав народ на собрание на равнине перед городом[36], перечислив совершенное им на войне и рассказав о зависти его коллеги и об оскорблении со стороны сената, он заявил, что за свои собственные деяния и за сражавшееся вместе с ним воинство он имеет право справить триумф в честь славных и успешных трудов. 3. Сказав это, он приказал украсить лавровыми ветвями фасции и, увенчав себя самого, выступил в город, сопровождаемый всем народом до тех нор, пока он, взошел на Капитолий, не исполнил обет и не посвятил богам снятые с убитых врагов доспехи[37]. Этим он еще более навлек на себя зависть патрициев, но приблизил к себе плебеев.
 XXXI. В то время как государство находилось в таком неустойчивом положении, перемирие, наступившее вследствие традиционных жертвоприношений и последовавших за ними празднеств, которые справлялись на щедрые траты, остановило на этот период смуту среди народа. Но когда римляне совершали эти торжества, сабиняне, которые долго ждали столь удобного случая, с большими силами напали на них. Они выступили, как только настала ночь, дабы можно было приблизиться к городу прежде, чем находящиеся внутри города сумели бы обнаружить их появление. И они смогли бы легко захватить римлян, если бы некоторые из их легковооруженных воинов не оставили своих мест в строю и не устроили бы переполох, напав на окрестные селения. 2. Тотчас поднялся шум, и земледельцы бросились за стены города до того, как враги приблизились к воротам. Находившиеся в городе, узнав о нападении в то время, когда они наблюдали за зрелищами и были украшены обычными венками, оставили представления и обратились к оружию. И вокруг Сервилия в кратчайший срок собрался солидный отряд добровольцев, который он построил и вместе с ним обрушился на противника, который был утомлен бессонницей и усталостью и не ожидал нападения римлян. 3. Когда рати сошлись, произошло сражение, в котором из-за рвения обеих сторон недоставало порядка и послушания, однако словно по воле случая они сошлись строй на строй или центурия на центурию, или муж на мужа, и всадники, и пехота сражались, смешавшись вместе. И так как города их находились недалеко, к обеим сторонам подтягивались свежие силы, которые, вновь ободряя своих соратников, заставляли их переносить тяготы боя в течение долгого времени. Римляне, после того как к ним на помощь подошла конница, вновь одержали победу над сабинянами и, перебив многих из них, вернулись в город с большим числом пленных. Там, разыскивая сабинян, пришедших в город будто бы для того, чтобы смотреть представления, в действительности же за тем, чтобы, как было условленно, заранее захватить укрепленные места в городе, дабы помочь своим во время их приступа, они заключали их в тюрьму. И проголосовав за то, чтобы прерванные войной жертвоприношения совершались с двойным великолепием, они снова стали предаваться наслаждениям.
 XXXII. Но пока они занимались празднествами, к ним явились послы от аврунков[38], обитавших в прекраснейших долинах Кампании. Представ перед сенатом, они потребовали, чтобы римляне вернули им землю вольсков, называемую Эцетра[39]. которую они у тех отобрали и разделили на участки между колонистами, посланными туда наблюдать за тем народом, и чтобы вывели оттуда свой гарнизон. Если же римляне не сделают этого, то через короткий промежуток времени аврунки нападут на них, чтобы отомстить за оскорбления, которые те нанесли своим соседям. 2. Римляне же дали им такой ответ: "Послы, сообщите аврункам, что мы, римляне, считаем справедливым, когда кто-либо владеет чем бы то ни было, что завоевано у врагов благодаря доблести, и оставляет это своему потомству как свое собственное. Войны же с аврунками, которая будет ни первой, ни самой трудной, мы не боимся. Но у нас всегда был обычай сражаться со всеми за господство, и так как мы осознаем, что это будет состязание в доблести, мы будем ожидать его без содрогания". 3. После этого аврунки, выступившие со своей земли с большим воинством, и римляне со своими собственными силами под командованием Сервилия, встретились у города Ариции, расположенного на расстоянии ста двадцати стадиев от Рима[40]. И каждый из них расположился лагерем на укрепленных холмах, отстоявших недалеко друг от друга. После укрепления своих лагерей, они вышли на равнину, чтобы сразиться, и, начав рано утром, продолжали битву до полудня, так что с обеих сторон было много воинов убито. Ибо аврунки были воинственным народом и благодаря крепости своей физической силы и свирепости взоров, в которых было много животной жестокости, он был самым ужасным.
 ХХХIII. Говорят, что в этом сражении римская конница и ее командир, Авл Постумий Альб, бывший диктатором годом раньше, оказался самым храбрым. Ибо место, где произошла битва, было самым неподходящим для применения конницы; там были каменистые холмы и глубокие ущелья, так что конница ни той ни другой стороне не могла бы помочь. 2. Постумий же, приказав следовавшим за ним спешиться, сформировал небольшие отряды по шестьсот человек, и заметив, где римский строй находился в наиболее трудном положении, будучи прижат к холму, вступил в бой с врагами в этих местах и быстро смешал их ряды. Варвары были остановлены, храбрость вернулась к римлянам, пехота последовала примеру конницы; та и другая образовали сомкнутую колонну и отбросили правый фланг врагов к холму. Некоторые преследовали ту часть из них, которая бежала к своему лагерю, и многих перебили, в то время как другие напали на тылы тех, кто еще продолжал сражаться. 3. И когда римляне также обратили их в бегство, то преследовали аврунков при их трудном и медленном отступлении по направлению к холмистой местности, разрубая мечами сухожилия на их ногах и коленях до тех пор, пока те не добрались до своего лагеря. Одолев немногочисленную стражу, римляне завладели лагерем и разграбили его. Однако они не нашли там много добра, за исключением оружия, лошадей и другого военного снаряжения. Вот что произошло в консульство Сервилия и Аппия.
 XXXIV. После этого консульскую власть получили Авл Вергиний Целимонтан и Тит Ветурий Гемин, когда архонтом в Афинах был Фемистокл, в 206 году от основания Рима и за год до семьдесят второй Олимпиады[41], на которой Тисикрат из Кротона стал победителем во второй раз[42]. В их консульство сабиняне готовились повести против римлян армию еще большую, чем прежде, и медуллийцы[43], отпавшие от римлян, заключили с сабинянами договор о союзе. 2. Патриции, узнав об их намерении, готовились немедленно начать военные действия всеми своими силами, плебеи же отказывались подчиниться их приказам, с негодованием вспоминая неоднократные нарушения ими обещаний, которые они давали по поводу бедняков, нуждающихся в облегчении бремени, голосования, которые проходили...[44]. И собравшись одновременно по несколько человек, они связали друг друга клятвой, что больше не станут помогать патрициям в какой бы то ни было войне и что каждому притесняемому бедняку они сообща окажут помощь против всякого, кого они встретят. И сговор этот оказался явным и во многих других случаях, и в словесных перебранках, и в физических столкновениях, в особенности же он стал очевидным для консулов, после того как плебеи, будучи призваны на военную службу, не явились. 3. Ибо всякий раз, когда они[45] приказывали схватить кого-либо из народа, бедняки собирались в толпу и старались освободить того, кого уводили, и когда ликторы консулов отказывались его освобождать, они их избивали и прогоняли; и если кто-нибудь из присутствовавших всадников или патрициев пытался прекратить это, они не удерживались и от того, чтобы их колотить. И через небольшой промежуток времени город был охвачен беспорядками и смутой. И по мере того как мятеж в городе усиливался, возросли и приготовления врагов к вторжению на их земли. И когда вольски снова задумали измену и так называемые эквы[46], ото всех народов, бывших под властью Рима, прибыли послы просить помощи, потому что их земли находились там, где должна была пройти война. 4. Ибо латины сказали, что эквы совершили вторжение в их пределы, опустошили их поля и разграбили некоторые их города; гарнизон Крустумерия[47] сообщил, что сабиняне находятся возле крепости и полны решимости осаждать ее: другие же возвещали об иных бедах, которые произошли и которые вскоре могли произойти, и просили о немедленной помощи. Появились перед сенатом и послы вольсков. требуя, чтобы римляне, прежде чем они начнут войну, вернули им отнятые у них земли.
 XXXV. Когда был собран сенат, чтобы обсудить это, консулы предложат высказать свое мнение первому Титу Ларцию, считавшемуся мужем большого достоинства и высочайшей мудрости. Выступив вперед, он сказал: "Сенаторы, то, что другие считают ужасным и требующим безотлагательной помощи, мне не кажется ни ужасным, ни очень срочным, я имею в виду, каким образом нам следует помочь союзникам или как отразить врагов. Однако то, что они не считают ни величайшим злом, ни неотложным в текущее время, но чем продолжают пренебрегать как не причиняющим нам никакого вреда, как раз и кажется мне самым ужасным. И если мы быстро не положим этому конец, то оно станет причиной полного крушения и уничтожения государства. Я говорю и о неповиновении плебеев, которые отказываются выполнять приказы консулов, и о нашей собственной строгости по отношению к этому неповиновению и их независимому нраву. 2. Я думаю, что нам следует в настоящий момент рассмотреть не что иное, как то, каким образом отвратить эти бедствия от государства, и всем нам (римлянам) единодушно отдать предпочтение соображениям общественным перед личными в тех мерах, которые мы изберем. Ибо при единомыслии сила гражданства достаточна для того, чтобы обеспечить безопасность союзникам и внушить страх врагам, при разногласиях же, как нынче, оно не в состоянии этого достичь. Я удивлюсь, если оно и само себя не уничтожит, и врагам без труда не уступит победу. Клянусь Юпитером и другими богами, что это вскоре случится, если вы будете таким же образом продолжать вести государственные дела.
 XXXVI. Ибо вы видите, что мы живем отдельно друг от друга и населяем два города, один из которых управляется бедностью и нуждой, другой же - пресыщенностью и высокомерием; стыдливости же, порядка и справедливости, которыми сохраняется всякое сообщество граждан, не остается ни в одном из этих городов. По этой причине мы уже силой требуем друг от друга справедливости и делаем силу высшей мерой справедливости, предпочитая, как дикие звери, скорее уничтожить своего врага, хотя бы и погибнув вместе с ним, чем спастись вместе с противником, принимая во внимание свою собственную безопасность. 2. Я прошу вас обратить большое внимание на это обстоятельство, как только вы отпустите послов. Что же касается ответов, данных им теперь, то я имею предложить вот что: так как вольски требуют возвратить то, чем мы владеем по праву войны, и угрожают нам войной, если мы откажемся вернуть это, то давайте ответим им, что мы, римляне, считаем приобретения, полученные нами в соответствии с правом войны, честнейшими и справедливейшими, и что мы не позволим по глупости уничтожить плоды нашей доблести. Возвратив же эти владения, которые нам следует разделить с нашими детьми и которые мы постараемся оставить их потомству, тому, кто их утратил, мы лишимся того, что уже является нашим, и поступим с собой столь же жестоко, как поступили бы со своими собственными врагами. 3. Латинов же давайте похвалим за их доброжелательство и рассеем их опасения, заверив их, что мы с нашей помощью не оставим их в опасности, в которой они могут оказаться, до тех пор, пока они хранят нам верность, но через небольшой промежуток времени пошлем им войско, достаточное для того, чтобы защитить их. Я считаю, что такие ответы будут лучшими и самыми справедливыми. Я говорю, что, после того как послы удалятся, нам следует посвятить первое собрание сената беспорядкам в городе, и это собрание не следует надолго откладывать, но назначить на следующий день".
 XXXVII. Когда Ларций изложил это мнение, и оно было всеми одобрено, тогда послы получили указанные ответы и удалились. На следующий день консулы собрали сенат и предложили обсудить, каким образом устранить возникшее в государстве смятение. Итак, прежде попросили высказать суждение Публия Вергиния, преданного народу мужа, который придерживался среднего мнения, и он сказал: "Так как в прошлом году плебеи выказали величайшее рвение в войнах за общее благо, противостоя вместе с нами вольскам и аврункам, когда те с огромным воинством напали на нас, то я думаю, что всех, кто тогда помогал нам и принимал участие в этих боевых действиях, следует простить, и ни их личности, ни их имущество не должны быть во власти заимодавцев; и тот же принцип справедливости должен распространяться на их отцов так же, как и на их дедов, и на их детей так же, как на внуков: но прочие могут быть отведены в тюрьму теми, кто давал им в долг деньги, на тех условиях, на которых каждым из них они были даны". 2. После этого Тит Ларций сказал: "Мне кажется, сенаторы, что не только те, кто хорошо проявил себя во время воин, во и весь остальной народ следует освободить от их обязательств. Ибо только так мы приведем весь город к согласию". Третьим выступил Аппий Клавдий, консул предыдущего года, и заявил:
 XXXVIII. "Всякий раз, сенаторы, обсуждая это, я всегда придерживался одного и того же мнения: не соглашаться ни с одним требованием народа, которое является незаконным и недостойным, и не унижать достоинства государства. И сейчас я не изменю того мнения, которого я придерживался сначала. Действительно, я буду самым безумным из людей, если в прошлом году, когда я был консулом и мои коллега противодействовал мне и возбуждал против меня народ, я сопротивлялся и твердо отстаивал свои решения, не будучи удержан страхом и не уступив ни мольбам, ни любезности, а теперь, когда я являюсь частным гражданином, унижу свое достоинство и изменю своей откровенности. 2. Вы можете назвать это свободой духа благо-водного или себялюбивого - как каждый из вас пожелает, - человека, но сколько бы я ни жил, я никогда не предложу в качестве благодеяния в отношении порочных людей освобождение от долгов, но буду со всей решительностью, на какую способен, противодействовать тем, кто все же предложит это, полагая, что всякое зло, порча и, коротко говоря, уничтожение государства начинается с освобождения от долгов. 3. II если кто-либо надумает, что-то, что я говорю, проистекает от благоразумия ли или от некоторого безумия (так как я считаю нужным принимать во внимание безопасность, не себя самого, но общего блага), либо по какой-либо другой причине, я позволяю тому думать так, как ему заблагорассудится; но я до самого конца буду противиться тем, кто станет предлагать меры, несогласные с обычаями предков. И так как обстоятельства требуют не прощения долгов, но значительной помощи, я утверждаю, что в настоящее время есть только одно средство против смуты: немедленно избрать диктатора, который, имея неограниченную возможность действовать, заставит и сенат, и народ принять то мнение, которое является самым полезным для государства. Ибо нет иного освобождения от столь большого зла".
 XXXIX[48]. Сия речь Аппия была встречена молодыми сенаторами шумным одобрением как предлагающая те меры, которые были необходимы, но Сервилий и некоторые другие более пожилые сенаторы воспротивились этому. Однако они были одолены молодежью, которая явилась, предварительно подготовившись и использовав насилие. Наконец было принято предложение Аппия. 2. И после этого, хотя большинство сенаторов полагало, что диктатором будет назначен Аппий как единственный, кто был способен успокоить волнения, консулы, действуя единодушно, исключили его и назначили Мания Валерия, брата Публия Валерия, впервые ставшего консулом, которого считали наиболее угодным народу и который, кроме того, был пожилым человеком. Ибо они полагали, что достаточно одного страха перед властью диктатора, и что настоящие обстоятельства требовали человека справедливого во всех отношениях, дабы он не подал повода к новым беспорядкам.
 XL. После принятия Валерием власти и назначения Квинта Сервилия, брата Сервилия, бывшего коллегой Аппия по консульству, начальником конницы, Валерий созвал народ на сходку. И как только громадная толпа собралась тогда вместе впервые с тех пор, как Сервилий сложил с себя полномочия, и народ, принуждаемый к военной службе, был доведен до явного отчаяния, он выступил на трибунал и сказал: "Сограждане, мы хорошо знаем, что вы всегда были рады тому, что вами управлял кто-либо из рода Валериев, который освободил вас от тягостной тирании, и, возможно, вы никогда не будете ожидать того, что не получите каких-нибудь разумных приобретений, доверившись однажды тем, кого считают самыми демократичными из всех. 2. Так что вы, к кому обращены мои слова, не нуждаетесь в том, чтобы говорить вам, что мы будем поддерживать свободу народа, которую даровали ему вначале. Но вам необходимо только умеренная поддержка, чтобы поверить нам, что мы исполним то, что вам обещаем. Ибо я дожил до столь зрелого возраста, который менее всего подходит для того, чтобы лгать, и обладаю в значительной степени почетом, чтобы поступать легкомысленно; и я не намерен провести остаток жизни где-либо, кроме как среди вас, где я буду готов отвечать перед судом за любой, как вам может показаться, обман, который я совершил в отношении вас. 3. Итак, об этом я больше говорить не буду, потому что, как я сказал, не нуждаются в многочисленных доказательствах на словах те, кто знает факты. Но претерпев от других, вы, кажется мне, справедливо относитесь ко всему с подозрением: вы всегда наблюдали, что тот или иной консул, когда им требовалось побудить вас идти против врагов, обещает получить для вас от сената то, что вы требуете, но никогда не выполняет ни одного из своих обещаний. То, что у вас нет справедливых оснований питать такие же подозрения и ко мне, я докажу прежде всего при помощи двух следующих соображений: во-первых, то, что сенат не использовал бы меня, считающегося самым большим другом народа, для этой службы, когда имеются другие, более подходящие для нее, и во-вторых, не возложил бы на меня высшую власть, с помощью которой у меня будет возможность вводить то, что я считаю наилучшим, даже без его участия.
 XLI. Ибо вы, несомненно, не думаете, что я сознательно присоединяюсь к обману и сговорился с ними, чтобы причинить вам вред. Конечно, если такие мысли обо мне приходят вам в голову, делайте со мной, что пожелаете, считая меня самым порочным из людей. Доверившись мне, освободите себя от этих подозрений и обратите ваш гнев от друзей на врагов, которые пришли с целью захватить ваши города и из свободных людей превратить в рабов и стараются навлечь на вас другие тяготы, удерживающие человечество в величайшем страхе, и которые, как сообщают, находятся недалеко от вашей земли. 2. Итак, с усердием дадим отпор им и покажем, что мощь римлян, хотя и ослабленная смутой, превосходит мощь всех других, когда имеет место согласие. Поскольку или они не выдержат вашего единодушного нападения, или получат заслуженное наказание за свою дерзость. Помните, что тех, кто затевает войну против вас - вольсков и сабинян, вы неоднократно одолевали на поле брани, и что теперь у них и тела не крепче, и сердца не храбрее, чем у их предков, но что они презирают вас потому, что думали, будто вы в разладе друг с другом. II когда вы отомстите своим врагам, я лично клянусь, что сенат вознаградит вас, как уладив споры относительно долгов, так и предоставив все прочее, что вы справедливо просите j него, в той мере, в какой вы продемонстрируете свою доблесть на войне. 3. До того же времени пусть все имущество, личность каждого и всякое право римского гражданина будет надежно защищено от ареста за долг или какое-нибудь другое обязательство. Тем же, кто будет сражаться с усердием, самой прекрасной наградой будет то, что город, в котором они родились, останется невредимым, и им будет принадлежать похвала от их сотоварищей. И пожалованных нами наград будет достаточно и для того, чтобы с их помощью привести в порядок хозяйства, и для того, чтобы оказанной честью прославить семейства. Я желаю также, чтобы мое рвение в стремлении подвергнуться опасностям могло быть примером для вас. Ибо я буду сражаться за Отечество столь же упорно, как самый сильный из вас".
 XLII[49]. В то время как он говорил это, весь народ с удовольствием внимал ему в надежде, что больше его не обманывают, пообещал предоставить свою помощь на войне; и было образовано десять военных соединений[50] по четыре тысячи бойцов в каждом. Из них каждый из консулов взял три и столько конницы, сколько было присвоено каждому соединению; другие четыре вместе с оставшейся конницей находились под командованием диктатора. Немедленно все подготовив, они поспешно выступили: Тит Ветурий против эквов, Авл Вергиний против вольсков, сам же диктатор Валерий против сабинян, в то время как город защищал Тит Ларций вместе с престарелыми и небольшим отрядом, состоявшим из мужей призывного возраста. 2. Таким образом, исход войны с вольсками был скоро предрешен. Так как они, считая себя намного превосходящими в числе и припоминая то зло, которое они претерпели, были побуждаемы сражаться скорее с большей поспешностью, чем с рассуждением, и первыми атаковали римлян, как только те стали лагерем у них на виду. Разразилась упорная битва, в которой они, хотя и проявили много благородства, однако понесли огромные потери и были вынуждены обратиться в бегство; их лагерь был захвачен, а знаменитый город, по имени Велитры[51], был взят приступом. 3. Подобным же образом была в очень короткий промежуток времени укрощена и заносчивость сабинян, т.е. и тех, как и первых, вознамерившихся взять верх в одном сражении. После этого их земли были опустошены, и было захвачено несколько небольших городов, из которых воины забрали много людей и имущества. Эквы же, ощущая свою собственную слабость и узнав, что война, которую ваш их союзники, закончилась, не только засели в укрепленных лагерях и не желали выходить на битву, но и тайно готовились к отступлению туда, где бы они могли, благодаря горам и лесам, задержаться и продолжить войну. Однако они не смогли сохранить в целости свое войско, так как римляне смело атаковали их в их сильных укреплениях и приступом захватили их лагерь. Вслед за этим последовало их бегство с земли латинов и сдача городов, которые они захватили во время своего первого нашествия, а также пленение некоторых из тех, кто из любви к распрям не покинул укрепления.
 XLIII. Валерий же, победив в соответствии со своим замыслом в этой войне и справив обычный триумф в честь своей победы[52], распустил людей с военной службы, хотя сенат пока еще не считал это своевременным, опасаясь, как бы бедняки не потребовали выполнения обещаний. После этого он выслал колонистов занимать отнятые у вольсков земли, выбрав их из числа бедняков, которые должны были как охранять завоеванные земли, так и поубавить в городе количество склонных к мятежу. 2[53]. Осуществив это, он попросил сенат выполнить данные ему обещания теперь, когда они достигли единодушия с плебеями в этих войнах. Сенат, однако, не обретал на него никакого внимания, но, как прежде, молодые и вспыльчивые люди, превосходившие других числом, соединились для противодействия его предложению, воспротивились тогда ему и подняли против него крик, заявляя, что его семья заискивает народной благосклонности и является источником дурных законов. Они обвиняли Валериев в том, что именно той мерой, которой они больше всего гордились и которая касалась судебных полномочий народного собрания, они совершенно уничтожили могущество патрициев[54]. Валерий был глубоко возмущен этим и, упрекнув их за то, что они навлекли на него несправедливый гнев народа, оплакал судьбу, которая настигнет их за такое деяние. Вслед за тем, как того следовало ожидать при столь скверных обстоятельствах, произнеся несколько грозных пророчеств и воодушевившись, благодаря отчасти возбуждению, отчасти своему величайшему благоразумию, бросился из Курии. И созвав народ на сходку, сказал: 3. "Сограждане, чувствуя себя многим вам обязанным и за усердие, которое вы продемонстрировали, предоставляя мне свою добровольную помощь в войне, и еще больше за доблесть, которую вы выказали в сражениях, я очень старался отплатить вам не только другими способами, но в особенности тем, что не нарушу обещания, которые давал вам от имени сената, и тем, что как советник и посредник между вами и сенатом, превращу разногласие, которое сейчас существует между вами, в согласие. Но мне мешают выполнить это те, кто предпочитает не то, что является полезнейшим для государства, но то, что им самим в сию минуту угодно, и которые возобладали, превосходя прочих числом и могуществом, проистекающим скорее от их молодости, чем от настоящих обстоятельств. 4. Я же, как видите, старик, и имею таких союзников, чья сила заключается в намерении, которое они не в состоянии осуществить; и то, что считалось нашей заботой о государстве, оказалось предметом собственной ненависти для той и другой стороны. Ибо я осужден сенатом за то, что уважал народ, и представлен перед вами в ложном свете как проявляющий слишком большое благоволение к нему.
 XLIV. Следовательно, если народ, испытав хорошее, не исполнил данных мною сенату от его имени обещаний, то мое оправдание по этому поводу заключалось бы в том, что народ нарушил слово, но что с моей стороны обмана не было. Но так как обещания, данные вам сенатом, не были выполнены, теперь я вынужден заявить народу, что обращение, с которым вы столкнулись, мною не одобряется, но что мы вместе одинаково обмануты и введены в заблуждение, и я даже больше, чем вы, так как я не только обманут, будучи введен в заблуждение вместе со всеми вами, но задета моя собственная честь. Ибо я обвиняюсь в том, что без согласия сената передал бедным из вас трофеи, захваченные у врагов, желая получить для себя личную выгоду, и в том, что требовал конфискации собственности граждан, хотя сенат не позволил мне действовать в нарушение законов, и в том, что я распустил войско, несмотря на противодействие сената, когда я был обязан держать вас во вражеской стране в бездействии и бесконечном передвижении. 2. Меня также упрекают в отправке колонистов на земли вольсков по той причине, что я не отдал большую и хорошую часть земель патрициям или всадникам, но раздал ее бедным из вас. Однако в особенности повод для возмущения против меня дало то, что при наборе армии в добавление к всадникам было набрано более чем четыреста состоятельных плебеев. 3. Если бы ко мне таким образом относились, когда я был в расцвете сил, я бы своими деяниями доказал своим врагам, какого человека они оскорбили. Но так как теперь мне более семидесяти лет и я не способен более защищать себя, и так как я понимаю, что более не могу смягчать ваше разногласие, я слагаю с себя полномочия и отдаю себя во власть тех, кто того пожелает, дабы обошлись со мной так, как сочтут справедливым, веруя, что они ни в чем не введены мной в заблуждение".
 XLV. Этими словами Валерий пробудил сострадание у всех плебеев, которые сопровождали его, когда он покидал Форум; со стороны же сената он усилил негодование против себя. И сразу после этого произошли следующие события. Бедняки, не собираясь более ни тайно, ни ночью, как прежде, но уже открыто, решили удалиться от патрициев. Сенат же с целью воспрепятствовать этому, приказал консулам пока еще не распускать воинские силы. Ибо каждый консул еще осуществлял командование своими тремя отрядами, которые были связаны военной присягой, и ни один из воинов не желал покидать свои военные значки; столь большой страх нарушить присягу преобладал над всем. Предлогом же, придуманным для военного похода, было то, что эквы и сабиняне соединились вместе для войны против римлян. 2. Когда же консулы выступили из города со своими войсками и расположились лагерем недалеко друг от друга, все воины собрались вместе, имея при себе оружие и военные значки, и по наущению некоего Сициния Беллута захватили военные значки и восстали против консулов (ибо к значкам этим римляне относились с величайшим почетом во время войн, они считались священными так же, как и статуи богов). Затем назначив некоторых центурионами, а Сициния - старшим во всем, они заняли гору, расположенную близ реки Аниен, недалеко от Рима, которая вследствие этого теперь называется Священной Горой[55]. 3. Когда консулы же и центурионы призывали их вернуться, сопровождая призывы мольбами и сетованиями и давая многочисленные посулы, Сициний ответил: "Патриции, с какой целью теперь вы зовете обратно тех, кого прогнали из отечества и превратили из свободных людей в рабов? Какие ручательства вы дадите нам в том, что исполните те обещания, в неоднократном нарушении которых вы уже признаны виновными? Но так как только вы одни желаете владычествовать в городе, возвращайтесь туда, не тревожась за бедняков и низких по происхождению. Нам же угодно считать своей родиной любую землю, где бы она ни была, в которой мы будем иметь свободу".
 XLVI. Когда весть об этом дошла до обитателей города, возникло большое смятение, рыдания и беготня по улицам, так как народ готовился покинуть город, а патриции старались отговорить их и применяли насилие к тем, кто отказывался повиноваться. Поднялись невообразимые гам и стенания у ворот, происходил обмен оскорбительными криками и совершение враждебных действий, и никто более ни принимал во внимание ни возраст, ни дружбу, ни репутацию. 2. И после того как те, кто был назначен сенатом охранять город, были народом принуждены оставить свой пост (ибо их было немного и они более не могли противостоять ему), тогда уже плебс устремился густой толпой наружу, причем смятение это походило на взятие города; раздавались стенания тех, кто остался позади, и звучали взаимные упреки взирающих на покидаемый город. Засим последовали частые заседания сената и выдвигались обвинения против тех, кто нес ответственность за сецессию. В то же самое время на них напали враждебные народы, опустошавшие прилегающую к городу землю. Удалившиеся, взяв необходимую провизию с ближайших полей, не причиняя, однако, никакого вреда стране, остались на открытой местности и принимали прибывавших к ним из города и расположенных поблизости крепостей, которые уже стекались к ним в большом количестве. 3. Ибо к ним стекались не только те, кто желал спастись от долгов, судебных приговоров и наказаний, которые они ожидали, но и многие другие, кто проводил жизнь в праздности и распущенности, или имущества которых было недостаточно для удовлетворения своих желаний, или те, кто предал себя разврату, или завидовал имуществу других, или из-за каких-то других неудач или по каким-то другим причинам был настроен враждебно по отношению к установленному' государственному порядку.
 XLVII. И в эту минуту большое замешательство и испуг овладели патрициями, которые опасались, что удалившиеся тотчас же вернуться в город вместе с внешними враг