Право на маленькие слабости

В довершении всего, я осталась в палате совсем одна. Лежать на узкой больничной койке в мае – это самая возмутительная весенняя несправедливость. В марте, когда под окнами только-только начинают болтать первые ручьи, еще можно вытерпеть разные противные процедуры и болючие уколы. И в апреле можно. В нашем городе в апреле ничего особенного не происходит, так: почки, листочки, первая травка. Хотя нет, происходит – журавли возвращаются. И все же в апреле болеть не так обидно. А вот в мае – до невозможного! Когда озорные весенние ветры раскачивают фиалковое небо, усыпанное астрами перистых облаков, когда земля черными влажными ручищами выталкивает на поверхность сотни цветов, когда лимонно-желтое солнце беззаботно прогуливается по тихим улочкам, тогда невероятно обидно!

         Но я заболела, причем очень серьезно. Впрочем, так серьезно я болела почти с рождения. Я знала, как именуется мой недуг, но звучит это, прямо скажу, не очень. Мама же называла мою немочь «проклятой дрянью». Так мне нравилось больше. «Проклятая дрянь» жила в правом боку и частенько очень сильно кололась, отчего приходилось по ночам звать родителей, а им, в свою очередь, торопливо набирать номер «Скорой». И все бы ничего, да только той весной «проклятая дрянь» разбуянилась так, что уколы и капельницы перестали помогать. Выход, по мнению Георгия Захаровича – моего лечащего врача, виделся один: удалить «проклятую дрянь» и дело с концом.

– Живут люди с одной… – заверил он моих родителей и тут же осекся, увидев меня, вернувшуюся с гемодиализа.

        Было, конечно, очень интересно послушать о тех людях, живущих с «одной», но мне велели прогуляться, а после позвали обратно и сообщили, что надо оперироваться.
 
– А как же школа? Меня на осень оставят… – возмутилась я.  – И как я на следующий год с химией справлюсь?

        В этот момент отец как-то подозрительно отвернулся, а мама совсем неподозрительно всхлипнула, стало понятно – пока не до химии.

        Но это случилось еще в апреле,  к тому же, на тот момент, в палате нас лежало двое – я и Люда. Собеседница она так себе, зато любила резаться в «дурака», а это для унылого больничного существования уже здорово. Трижды в неделю к ней приходила мать – немолодая женщина с уставшим взглядом, одетая пестро и немодно, с большими руками, опутанными вздутыми синими венами, высокая и грузная.  Она долго гладила Люду по волосам, почти насильно кормила домашней лапшой, а после всегда спрашивала:
– Не забижают? – и внимательно изучив Людкино отрицательное качание головой, добавляла. – Куры штой-то не несутся, с пятой уж суп варю.

        После ее ухода Люда подолгу молчала, или, вообще, уходила из палаты. Было ясно, что она стесняется матери,  и еще, что кур с каждым посещением становится все меньше, поэтому Люда очень старательно лечилась и постоянно просила Георгия Захаровича выписать ее. Не знаю, поддавался ли  Георгий Захарович на уговоры или нет (меня он, к примеру, и слушать не стал), но Люда в начале мая уехала домой. Я осталась одна.

        Днем было еще так-сяк: приходили родители, улыбающиеся бодро, но уж слишком натужно; или медсестры развлекали меня инъекциями; либо же Георгий Захарович щупал «проклятую дрянь» и рассматривал ее на экране УЗИ.  При всем при этом надо было быть сильной, попросту – врать, будто мне вовсе не страшно, особенно родителям. Хотя, на самом деле, страшно – это мягко сказано. Самой мне почему-то не верилось в то самое, хорошее, в котором я с большим рвением убеждала остальных. Но при этом казалось полной несправедливостью, если «проклятая дрянь» одержит победу в мае. От таких «оптимистичных» мыслей я лишилась сна. Сидела на подоконнике и глядела на звезды, ожидая, что какая-нибудь сорвется с чернильного небосвода, но этого, к сожалению, не происходило.

       За несколько дней до операции меня навестили одноклассники, и рядом с ними, уже загоревшими на щедром солнце и шумными, я почувствовала себя абсолютно больной и несчастной.

– Что тебе принести? – поинтересовались они в конце визита. – Ну, в следующий раз.

       Очень хотелось пошутить, что следующего раза может и не быть, но я не решилась и, проглотив слезы, сказала:
– Да ничего, просто приходите и все.

       И лишь после, когда они уже топали к больничным воротам, заревела, открыла окно и закричала:
– Воздушный шарик. Принесите воздушный шарик.

       И снова зарыдала, и подумала: «Не принесут. Притащат цветы и апельсины. Или, еще хуже, одни цветы. Каждый по два».

       Накануне операции я не сомкнула глаз, сидела на подоконнике. Звезд, как назло, ни черта. Черное небо застыло пустой глазницей. Я была совсем одна.  Скоро, утром, должны были прийти мама с папой, утром должна была начаться предоперационная суета, но те несколько часов я коротала на пару с собой. В голове – полная каша, «под конец» хотелось разобраться во всем. Особенно с тем, что касалось Бога. По-моему, время для этого было весьма подходящим. Но ничего не выходило, все мои выводы упирались в собственную болезнь, хотя верить в его существование той ночью хотелось невероятно. «Наверное, Бога нет, точно нет» – подумала я и вслух громко спросила:
– Эй, ты здесь?

       Откуда-то сверху (с третьего этажа, а я лежала на втором) совершенно спокойно ответили:
– Здесь. Ты чего не спишь?
– У меня з-з-завтра оп-п-перация, – от неожиданности я начала заикаться.
– Волнуешься?
– Н-н-немного.
– Зря. Все будет хорошо. Ложись спать.

        Никогда не была особо послушной, но разве Богу перечат? Я нырнула под одеяло, прислушалась – за окном тихо, и задремала. А утром мои страхи исчезли, а может, просто стало не до них. А если по-честному, то более меня в успокоении нуждались родители. И когда наступил момент «прощаться» с «проклятой дрянью», я уже ничего не боялась. Тем более Он пообещал, что все будет хорошо.


       Первый раз я встала только через неделю.
– Надо, надо, через «не могу», – настаивал Георгий Захарович. – Неужели не интересно посмотреть, кто ждет за окном.

        Было больно, я не жалею себя, но, действительно, было больно. Однако это того стоило: под окнами стоял весь мой класс. Я ошиблась. Они не принесли цветы, не принесли апельсины. У каждого был воздушный шарик. И когда я подошла, поддерживаемая Георгием Захаровичем и помахала рукой, одноклассники их отпустили. Майское небо и разноцветные шары, уносимые далеко-далеко теплым ветром.

        Примерно через месяц, за пару часов до выписки, я по старой привычке сидела у распахнутого окна.

– Сигареткой не угостите? – спросил наверху знакомый голос, тот самый.
– Свои иметь надо, – недовольно буркнули в ответ.

        Очень хотелось подняться на третий этаж и посмотреть: какой он? Но я не стала. В конце концов, даже Бог имеет право на маленькие слабости. Я просто шепнула «спасибо» и стала собираться домой.


Рецензии
Очень трогательно и хорошо написано...

Ева Григ   09.06.2012 14:20     Заявить о нарушении
Благодарю за добрые слова. С теплом, Елена

Елена Маючая   09.06.2012 18:09   Заявить о нарушении