Третья штанина

ТРЕТЬЯ ШТАНИНА


Мыло и вода вредят коже гораздо больше, чем грязь.
М. Оппенхейм. Энциклопедия мужского здоровья

Шикарная жизнь, книги, автобусы, времена года, университеты, но университет сгорел. На университет упал самолет, под университет подложили бомбу, он просто исчез с лица земли; поэтому книги, автобусы времена года, весна – вот какое время – март месяц, и, наконец, биржа труда.
Биржа труда – четырехэтажное кирпичное здание, открываешь стеклянную дверь, поднимаешься на второй этаж. На втором этаже много объявлений, а по средам за столами сидят люди с табличками, на которых написаны названия их компаний. Но к этим людям подходить как-то неловко. Легче смотреть объявления, а если при себе иметь ручку и блокнот, то можно даже записывать номера телефонов. А если хватит смелости, то потом звонить, устраиваться на работу, зарабатывать деньги, собственные деньги, и обустраивать жизнь. Зеленым отмечены работы с зарплатой меньше трех тысяч рублей, а на другие и смотреть-то не стоит. Здесь небольшая заминка: как же обустраивать жизнь на три тысячи рублей? – и следуем дальше. Есть еще кабинет, там стоят компьютеры, можно ввести свои данные в компьютер, мы ведь живем в начале XXI века, и компьютер тебе выдаст несколько вакансий по твоим запросам. Но это все неловко, странно как-то, биржа труда – место, где чувствуешь себя неудачником.
Биржа труда – это живое существо, которое смотрит на тебя, как на насекомое. Бирже труда нет дела до моих мыслей, до моих стихов, до яркого пламени, до пожара моей души, нет дела до работы моего интеллекта, поэтому в гробу я видел ее в белых тапочках. По мне уж лучше пройти сто метров до пятой поликлиники, потом пройти мимо пятой поликлиники, перейти дорогу, а там уже в пятиэтажке на четвертом этаже живет Игорь. Прямо над кафе “Встреча”. Нужно крикнуть его, и он спустится. Либо скинет ключ от подъезда. Но сначала я два номера все-таки записал на бирже, не зря же ходил.

* * *

Мы сидели в комнате Игоря, пили водку, читали стихи и курили “Балканскую звезду”. Я, Игорь и Андрей Калинин – настоящие поэты, на мне еще была синтетическая кофта, которую я надел пару дней назад. Вообще-то я не ношу синтетики, но все остальное было у меня грязным, вот я и надел ее, – и теперь кофта пропиталась дымом и воняла, как способна вонять только китайская вещь. И вот мы пили, говорили, курили, читали стихи, на полу облеванный матрац, и после какой-то по счету бутылки сочиненное Андреем мне уже почти нравилось, несмотря на все его “перманентно таю” и всякие “je t’aime melancolie” в текстах, посвященных объектам неопределенного пола и возраста. Ведь состояние было такое – уже не пьянеешь, а только поддерживаешь себя, все время находясь на грани, мир из стекла, твой разум совершенно ясен, но стоит отступить на шаг – и все разобьется на кусочки, это как хождение по канату, такое происходит, только когда пьешь не первый день. А потом Игорю позвонила его девушка Таня, с которой они то ссорились, то мирились.
– Я на пять минут, – сказал Игорь и ушел на несколько часов.
Он ушел, а мы с Андреем все допили, и ясность развалилась, а осталось одно похмелье, и было ощущение, что оно никогда не пройдет, во всяком случае у меня, что это будет “перманентное” похмелье и будет оно фоном дальнейшей жизни. И говорить нам теперь с Андреем было особо не о чем, слишком он уж был похож на гея, хотя и пил будь здоров, а во мне тогда уже начинали проявляться задатки гомофоба. И когда ушел Игорь, его друг Андрей как бы перестал быть моим другом. Мы просто сидели – два случайных пассажира. Значит, мы сидели в комнате и боялись выйти. Потому что снаружи – мама Игоря, собака Игоря, дикая маленькая сучка, которая залает так тонко, и так противно, и так неостановимо, что скрежет в желудке и в душе начнется. Поэтому мы в итоге стали мочиться в пластиковые бутылки из-под лимонада, чтобы не смутить скрежетом свои желудки и души. А потом к нам постучалась мама Игоря и дала мне трубку.
– Да? – спросил я в трубку.
А это был мой приятель Костя Сперанский. Он мне сказал, что меня очень искала моя девушка, не могла найти и попросила его попытаться меня разыскать. (Костя был ее одногруппником.) Я сразу вспомнил, какой я негодяй, ведь у меня есть любимая, а я себе тут пью, забыв о ней. Сердце мое наполнилось чувством вины и нежностью. А Сперанский знай себе продолжал пересказ, что она очень рассержена на меня, не только за то, что я пью несколько дней подряд, а еще за что-то, чего она ему не сказала, но намекнула так, совсем недвузначно, что ничего хорошего меня за мои грешки перед нею не ждет. Я-то сразу понял, насчет чего она не погладит меня по голове. А насчет того, что на поэтическом вечере я напился и занимался с ее подругой Анной Г. гадкими вещами, и, хотя и делали мы это всего-навсего руками, девушке моей это не должно бы по нраву прийтись.
– Только, пожалуйста, давай я сам расскажу об этом, – попросил я Анну Г. после этого срамного случая, провожая ее домой, элегантно предоставив ей возможность идти со мной под руку.
– Зачем? – спросила Анна Г. таким тоном, будто ни в коем случае нельзя никогда в жизни об этом никому говорить.
А сама разболтала вперед меня. Женщин надо срочно расстрелять, они сами делают гадости своим подругам, а потом, узнав, что ты, наивный, еще тешишься надеждой остаться хорошим и честным, успевают-таки придумать себе оправдание. Короче, зря я поделился с Анной Г. своим намерением скормить своей девушки кости скелета из моего (и ее, Анны Г.) шкафа. Так бы, может, все обошлось, я бы раскаялся, и все бы обошлось. Но Анна Г., будь она неладна, меня опередила, еще и до кучи изобразив (я уверен) жертву. Как бы там оно ни было, Сперанский сказал мне про мою девушку:
– Она сказала, будет ждать тебя в полшестого на Главпочтамте.
– Спасибо, до свидания, – сказал я Сперанскому.
И мы вербально разъединились.
– Ирина Витальевна, – позвал я маму Игоря, чуть приоткрыв дверь из комнаты.
– Гав-вя-вя-вя-вя, – раздалось в ответ.
– Ирина Витальевна, закройте, пожалуйста, Филечку, пока я выйду! – видимо, сначала, думали, что собака кобель. – Мне срочно нужно идти!
– Это очень хорошо, что тебе нужно идти, – сказала мама Игоря. Видимо, ей вся эта поэтическая жизнь сына не улыбалась.
У меня было недостаточно мелочи на маршрутку, поэтому я взял еще у Андрея несколько последних монеток, хватило как раз – тютелька в тютельку, поэтому я попрощался с Андреем, привет говорю Игорю, попрощался с мамой Игоря и ушел. И противный лай Филечки, раздававшийся мне вслед из-за закрытой двери в зал, был недобрым напутствием, и вот он я, немного опоздавший, встречаюсь со своей девушкой возле Главпочтамта. Как раз начиналась в те дни мартовская капель, все, казалось бы, располагает, чтобы думать только о хорошем, а моя девушка с ходу, без предварительной, так сказать, разминки, задает мне вопросы, которые и являются в тот же момент претензиями:
1. Почему она должна звонить моим друзьям, искать меня несколько дней, когда это я – кавалер – обязан заниматься такими вещами?
2. Должна ли она терпеть, когда ее парень ковыряется у других девушек черт знает где?
3. Почему я сам не соизволил ей об этом рассказать?
4. Какого же черта было делать это с ее подругой, неужели нельзя было найти себе бабу, которую бы она, моя девушка, не знала?
...Я думаю, были и пятый и шестой пункты, и еще претензии, но они все повторялись по многу раз, все шло по кругу, на каждом круге на все более высоких нотах, и я уже перестал все это дело воспринимать, потому что на седьмом круге смысл, что характерно, иссяк. И потому, что слезы заволокли мои глаза, был я несчастен и виноват. Виноват безмерно, лепетал я все оправдательное, что приходило в мою голову. Такие дела, но потом мы сели на лавочке, целовались и обнимались, как, наверное, приговоренные к смерти, поцелуи утопали в слезах. Горячие поцелуи, да вот только, говорит она мне, люблю я тебя, но не быть нам вместе. Здрасьте, приплыли. Не быть – это никуда не годится. А я говорю: все будет по-другому. Так мы просидели полтора часа, одни в целом мире, но уже нависает угроза разлуки, мелодрама, как мыльный пузырь, который все раздувается и никак не лопнет, и вот уже весь мир внутри этого пузыря, а я так и не уговорил ее быть со мной. Поэтому в конце концов я пошел, оплеванный и разбитый, в свою сторону, а она печальная, любящая, но деловито-бросившая, соответственно, в другую. Вот тут-то я вспомнил, что у меня нет денег на обратный проезд, догнал ее, попросил восемь рублей. Мы еще обнялись, всплакнули, я даже чуть не рассказал ей, что она на самом деле у меня была первая (вообще-то вторая, но фактически первую я никогда и в расчет-то не брал), что соврал я ей про все былые подвиги, про одиннадцать своих девушек, что случай с Анной Г. был просто бредовой идеей апробировать новую. После этого случая убедился, что и не хочу-то никого, кроме моей, с этого момента, бывшей девушки. Но я не сказал, потому что мыльный пузырь все-таки лопнул. К слову сказать, я знаю, из-за чего лопаются мыльные пузыри – из-за гравитации. Сила притяжения заставляет стекать мыльную воду с верхнего полюса к нижнему полюсу – так они и лопаются, так лопнул и наш пузырь, и мы разошлись, после всего этого вечера, пустого разговора, и я оставил главное при себе. Сел я в маршрутку с этим бесполезным невысказанным главным – и был таков.
А все потому, что я бросил университет. Не надо было этого делать, так бы мы на переменках встречались с моей девушкой – поцелуйчик – и разбегались бы по занятиям. Мы бы видели друг друга, любили бы друг друга и были бы вместе еще ой как долго. И чтобы остаться в университете, всего-то нужно было лизнуть зад проректору по воспитательной части, человеку по фамилии Волчек, так сказала моя куратор.
– Иди на ковер к Волчеку, а лучше на всякий пожарный захвати своего отца, – так она мне сказала. Но зад я не стал лизать Волчеку, тем более и не подумал подрядить к этому занятию своего отца. И бросил. Дело было еще и в том, что я уже видел себя рабочим человеком, я мечтал наточить свой внутренний стержень, узнать людей такими, какие они есть в жизни. А сидя в аудитории, жизни не поешь, так думал я, поэтому, когда меня еще плюс бросила девушка, я страдал, как триста униженных, но где-то в душе я наслаждался, я ликовал появившейся возможности стать одиночкой, ведь теперь я отвяжу тросы и отправлюсь в путешествие, из которого вернусь настоящим мужиком.
Так начиналась весна.

* * *

Вот я сижу перед телефоном, и у меня есть два варианта решить свою судьбу на ближайшее время. Два варианта – два номера. Два номера – два собеседования. Я записываюсь на оба собеседования в один день, хотя больше хочу устроиться охранником. Пусть платят всего две тысячи, неважно, главное, что у меня будет самая простая работа в мире, к тому же с графиком сутки через трое. И вот я еду на собеседование, пусть это находится в дальнем районе, сначала ехать на автобусе, потом еще ехать на троллейбусе, но зато мне придется работать сутки через трое. Я вылез на нужной остановке и ходил в течение часа, хорошо – с запасом приехал, тут все какие-то заводы, заводы, не мог найти нужный адрес. А когда нашел, подошел к вахте и говорю вахтеру с белыми волосами:
– Мне на собеседование.
Он посмотрел на меня недоверчиво.
– На какую вакансию? – спрашивает.
– Охранником, – говорю.
А он смотрит на меня и говорит:
– Уже не нужен. Иди домой.
– Мне записано, – говорю.
– Иди, – говорит, – домой. Ты слишком молодой.
– Мне записано, – говорю. Ох, и возмутился я. А он сидит, газету перелистывает, не обращает внимания. Я час искал это место, а какой-то беловолосый хрен, какой-то охранник-выскочка счел себя вправе решать мою судьбу. Я сказал ему несколько ласковых слов, и он вытолкал меня за дверь.
Еще утро. Я возвращаюсь обратно на остановку, чуть не плача. Ладно, убью этого охранника, сожгу его белую шевелюру и буду продавать бытовую технику. Две четыреста плюс проценты. Семь дней через семь дней.
Сначала я стою на остановке с двумя гопниками. Ребята опасные с виду, на остановке больше никого нет, они чуть постарше меня, лет по двадцать им. Они стрельнули у меня по сигарете, ладно. А потом пришел троллейбус, я уселся, а гопники пожали друг другу руки, и один тоже поехал. И сел он зачем-то в троллейбусе рядом со мной, хотя было еще довольно много свободных мест. И я чувствую, тип этот так расселся, что претендует на мою половину, ноги свои расставляет так, что мою ногу пытается притеснить. А я себе сижу у окна, делаю вид, что ничего не происходит, но не даю его ноге взять верх и завоевать мою территорию. Так мы ведем невидимую борьбу. Минут через пять он повернулся ко мне и посмотрел мне в лицо. Я принял его взгляд, мне вообще-то неприятно смотреть незнакомым в лицо, но я выдержал эти три секунды его нахального взгляда, и он отвернулся. Я отвернулся к окну. И скоро он перестал давить. Эта маленькая победа порадовала меня после унизительного поражения вахтеру-выскочке. Потом гопник вышел, и я тоже вышел через пару остановок. Два часа чалился в супермаркете и на улице, пока не пришло время для следующего собеседования.
Я заполнил анкету. Женщина, маленькая, с внимательным взглядом – она, прежде чем прочесть мою анкету, с две минуты смотрела мне в глаза. Ладно, думаю, может, это такая процедура нормальная, просто хочет понять, что я за человек, а как прочла, то тут же выписала себе на листочек какие-то цифры. Что-то сложила, что-то вычла.
– У вас способности к ясновидению, – говорит.
Я так понял, что это она выяснила при помощи формулы, в которую она поместила мои дату рождения, инициалы и, возможно, паспортные данные.
– Почему вы бросили институт?
Я объяснил ей, что собираюсь работать. Что мне нужно зарабатывать деньги, что если я буду восстанавливаться в институт, то только на заочное отделение. Но она как бы знала уже все обо мне благодаря формуле, женщина только и говорит:
– Да, так я и решила. Вы очень талантливый человек. Только не в учебе. У вас должны быть способности разбираться в людях.
Мне бы решить, что у нее с головой не все в порядке, но я всегда был падок на комплименты. Она сказала, что возьмет меня на работу. Примерно через неделю одна продавщица уйдет в декрет, и тогда мне позвонят.
– У нас точки в магазинах. Это преимущественно чайники. И некоторая другая бытовая техника.
На том и порешили. Я сначала пару дней проведу с продавщицей-напарницей, она мне объяснит, что к чему, и потом я буду работать. А там уж как мы договоримся, как поделим смены. Может, мы поделим три на три, а может, два на два или семь на семь, наше дело. Две четыреста будет у меня оклад, и драгоценные проценты получу, тут могу быть спокоен. Мы попрощались, довольные беседой, и теперь оставалось только ждать звонка, подождать, пока та продавщица, что на сносях, больше не сможет работать.

* * *

В тот день я ждал своего друга Мишу. Он очень хотел посмотреть на нашу машину, пострадавшую от аварии, пока папа не успел ее продать на запчасти. Восемь лет отъездил папа мой на машине, всего (или целых?) восемь лет накопил стажа к тому моменту, как права ему стали без надобности. За это время он несколько раз слегка царапал машину, чуть задевая за все возможные препятствия, которые ему хватало ловкости найти где угодно, один раз слегка боднул автобус, и вот раз попал в аварию, в которой, слава богу, никто серьезно не пострадал, кроме нашей машины.
А машина моему папе досталась неожиданно восемь лет назад, и пришлось ему выучиться ее водить. А получилось так: он сдал свой ваучер (до сих пор не пойму, что это за штука такая?) в какую-то компанию наугад. А компания эта провела конкурс рекламных слоганов, так поощрив моего папу и всех остальных. Мой одаренный родитель написал частушку из пяти слов, и баста, оказался лучше всех по параметрам этой самой компании, уж не знаю, насколько объективным. Такой одаренный у меня папа, он и выиграл машину. И по телевизору даже показали ролик, как папа в новых спортивных штанах с зелеными лампасами (это было ближе к середине 90-х, а тогда одеваться со вкусом отцу – нищему журналисту – не позволяли ни финансовое положение, ни его собственные представления) не может правильно вставить ключ в замок дверцы новенькой вишневой машины “Оки”. Но за полгода до дня, который я собирался описать, произошел инцидент. Папа мой выезжал с нашей улицы на широкую дорогу, а там в него на огромной скорости въехала другая машина. Наша машина пролетела (по воздуху!) около четырнадцати метров. Капот ей снесло, но, слава богу, с отцом моим все осталось в порядке, кроме ушибов и сотрясения. И долго в судах выясняли, кто же был прав, а кто виноват. С одной стороны, отец выезжал на главную дорогу и должен был пропустить, прошу прощения, мудака на “Нисане”, а с другой стороны, этот, прошу прощения, мудак на “Нисане” ехал сто двадцать километров в час, а дорога выходила из-за поворота, и отец мог не успеть его заметить. Что и произошло. А там ведь были знаки: “переход”, “дети”.
Я-то, само собой, был на папиной стороне, но это не помогло ему выиграть дело в суде, и пришлось брать папе моему кредит, чтобы отдать триста двадцать тысяч рублей за те скромные повреждения, нанесенные, так сказать, вражеской машине. А машина, видать, стоила не две копейки, потому она действительно почти не повредилась! Не знаю, умный ли человек их судил, но мне кажется, что если бы этот мудак, опять-таки прошу прощения, мудак на “Нисане” ехал на положенных шестидесяти, папа бы не отлетел на четырнадцать метров, а судье бы могло хватить разумения, чтобы это понять…
…Однако вся эта история, это все не очень важно, просто Миша хотел после этого осмотреть машину своим опытным (его точка зрения) взором. Ждал я Мишу в тот день, чтобы это он и сделал. Он очень хотел, чтобы я велел отцу не продавать остатки машины нашей семьи на запчасти, а велел бы отдать машину в наше, мое и Миши, пользование. Потому как Миша:
– Я ее починю, – говорил.
Но я в этом сомневался. Говорить-то мы можем многое. А вот испражняться пирожками удается не каждому. И вот в тот день я ждал Мишу – он учился в пяти минутах ходьбы от моего дома, – как тот придет во время часового обеденного перерыва. Жду, да заждался, решил сам пока посмотреть машину да прикинуть. Выхожу в палисадник, закуриваю, открываю гараж – вход в него прямо с нашего участка, обычная дверь, а ворота открываются только изнутри – такой гараж у нас. Стою я внутри, свечу фонарем (свет не работал), пробираясь через хлам, и, хлоп, выхватываю из тьмы бутыль вместительностью что-то около двенадцати (!) литров. Моя любознательность заставила меня сходить за кастрюлей, найти шланг и слить немного содержимого на пробу.
“Вино двенадцать-пятнадцать оборотов, – мысленно объявил я себе, эстетски смакуя из стального двухлитрового бокала с двумя пластмассовыми ручками, – из черноплодной рябины, выращенной не иначе как в палисаднике кирпичного частного дома пригорода провинции К.”
И отправился в дом ждать Мишу, естественно, с полной кастрюлей. Миша пришел, откушал супа, отведал вина, и мы решили, что пойдем в гараж не сразу, а только когда выпьем всю слитую мной партию. Так мы в гараже убьем двух зайцев:
1) посмотрим машину,
2) сольем еще вина.
Когда мы пришли в гараж, открыли ворота, чтобы был свет, я занялся манипуляциями с бутылью и шлангом, а Миша оглядел машину и вопреки моему неверию и вопреки самому здравому смыслу сказал:
– И чего это он говорит? Можно ее починить. Скажи отцу.
Я уверял его, что это не так.
– Посмотри, – говорю, – зачем тебе этот геморрой? Тут же от капота ничего не осталось.
Но с Мишей бесполезно спорить, а может, просто у папы ловко получилось замесить это вино.
– Нам надо только как-то оттолкать машину к яме, – сказал Миша.
Я сказал, что поговорю с отцом. Хотя Миша хотел сейчас же найти способ оттолкать машину к просмотровой яме,
– Всего-то сто или двести метров, вот же она, за общагой! – уж не знаю, как он все это себе представлял, может, ему казалось, что “Ока” такая легкая и мы сможем ее донести на руках? Передние колеса ведь были вмяты в крылья, крылья, в свою очередь, были вмяты в капот – докатить бы ее явно не получилось. Мы еще препирались, и мне удалось-таки переключить Мишино внимание на вино, убедив его тем, что поговорим об этом, когда протрезвеем. Мы выпили чуть больше половины содержимого этой волшебной бутыли, и наши с Мишей пути разошлись.
По рассказам очевидцев, Миша оказался опять у себя в техникуме, где сначала чуть не отлупил двоих своих одногруппников, а потом уснул за верстаком. Преподаватель подошел к Мише, попытался его разбудить, но у Миши есть такая особенность: он может положить голову на стол и проспать от трех до восьми часов, и разбудить его будет невозможно. Так он и проспал две пары производственной – вроде так это называется у них – практики, после чего проснулся с головной болью и почти без всяких воспоминаний о минувшем дне. Ему велели больше не приходить в таком виде на занятия, на том его приключения закончились.
Мое же продолжение дня оказалось несколько более насыщенным. Собственно, около полутора часов выпали из моей памяти, но, если снова поверить очевидцам, получается, что я ходил по улице недалеко от Мишиного техникума все с этой же кастрюлей, аккуратно держа ее, как поднос, а в кастрюле уже стояла бутылка с вином. И вот я так изящно шел, спотыкался, но умудрялся упасть на свободную руку, а бутылку не уронить. Как будто у меня был так рассчитан центр тяжести, что сам я могу совсем не держаться на ногах, но бутылка должна всегда быть направлена вверх, четко перпендикулярно относительно земли. А когда я видел девушек, то протягивал грязную свободную руку вожделенно к ним и пытался их догнать. Им же в свою очередь удавалось спастись от меня, ведь я был всего лишь Ванькой-встанькой, и скорость моя со всеми этими манипуляциями не превышала трех километров в час. Вот то, что известно о моем времяпрепровождении примерно с пятнадцати до шестнадцати тридцати.
Вечером, я помню, катался в автобусе и смотрел в окно. Я был сгустком страданий просто, я все думал, как было бы хорошо, если бы я был красивым настолько, что она бы не могла быть без меня, нежным, чтобы от моих рук по всему ее телу разбегались мурашки, сильным, чтобы она всегда была уверена во мне и завтрашнем дне. Я проехал до конечной остановки, потом до середины пути, вышел у дома Игоря. У него тоже не было денег, в гости он меня не позвал – видимо, там ругался с матерью, мы поболтали, и я поехал домой.
И как только я зашел к себе в комнату, за мной зашел папа и закрыл за нами дверь. Я сел на кровать и вопросительно посмотрел на него.
– Что? – спрашиваю.
– Что? – спрашивает он.
Видимо, он узнал, что я слил вино, думаю. Да, сейчас будет один из тех разговоров, во время которых только и думаешь, чтобы скорей они закончились. А папа мне и говорит:
– Хорошо тебе живется: своровал вина, нажрался, изнасиловал кого-нибудь.
Последнее обвинение я сначала не мог понять. Я смотрел на него сначала непонимающе, но тут мое подсознание выручило, показав мне небольшой ролик, подкинув уйму информации, воспоминаний, и вот что я успел уяснить…
…Где-то в полпятого или на пятнадцать минут позже – потому что мачеха приходит в полшестого – я обнаружил свое тело у себя на кровати, видимо, я погулял после того, как мы выпили с Мишей, потом вернулся и вздремнул несколько минут, и ко мне вернулась способность записывать в памяти происходящее. У меня еще было полбутылки вина, которое я тут же выпил, потом пошел – помыл руки и что-то съел. Я шел из кухни и обратил внимание, что со своего пищевого института пришла моя сводная сестра. Я остановился около зала и смотрел на нее, думая о чем-то своем, мне кажется, я думал о своей девушке, бывшей девушке, потому что я постоянно о ней думал теперь, если только с кем-нибудь не разговаривал. А сводная сестра гладила простыни, видать, по поручению матери. Ее матери – моей мачехи. Сводная сестра повернулась на меня и вроде даже сказала:
– Привет.
Это меня очень удивило. Мы вообще-то с ней не разговаривали после одного случая. Ничего особенного, просто поругались года четыре назад и с тех пор больше не разговаривали. Родственных связей у нас не было никаких, человеком интересным я ее, как и она меня, не считал. Ну, это тогда было, четыре года назад. И еще была одна вещь, хотя я и старался не думать – считая это признаком своего слабоумия – об этом: я ревновал, что отец мой относился к ней не хуже (а может, даже и лучше, ведь на чужого ребенка психовать не позволяла его интеллигентская сущность), чем ко мне. Мачеха, как я считал, напротив, меня любила меньше своих детей. Ну, и все эти сопли были где-то внутри у меня: то, что у меня нет матери, а у нее есть там где-то еще отец, а о ней еще мой отец заботится, все эти штучки четыре года назад и не дали мне с ней помириться.
А сама ссора была обычная, пустяковая, так было дело. Сводная сестра, ей, наверное, было семнадцать, а мне четырнадцать, сняла трубку как-то летом, когда звонил телефон, там попросили папу. Она сказала мне:
– Позови отца к телефону.
Я играл тогда в компьютер, а отец был на огороде, это было ближе к лету, в мае, что ли. А я и говорю:
– Ты взяла трубку – значит, должна идти.
А она:
– Это же твой отец, тебе легче сходить.
– Но ведь ты взяла трубку? Какая разница, чей отец? – спросил я.
Но она нагло ушла к себе в комнату. Я выругался на нее. Подождал секунд тридцать и пошел за папой. И как-то не сложилось помириться потом.
А теперь она гладила белье, спустя четыре года, и вдруг сказала мне:
– Привет, – и отвернулась обратно гладить белье.
Опрометчиво. Под действием вина я истолковал ее приветствие по-своему. Я подошел к ней и взял за зад. Она удивленно истерично хихикнула и отстранилась, как будто кто-то пошутил так нелепо, что ей самой стало за это стыдно. Вернее, я пошутил так нелепо. Тогда я еще попытался обнять ее и даже вроде поцеловал за ушко.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Ничего.
Не знаю, сказал ли я что-нибудь еще, вроде нет. Мое сознание смотрело из головы, но просто смотрело, участия не принимало. Разум отключился. Но сводная сестра, видать, увидела в моих глазах отсутствие мысли и испуганно, на повышенных нотах, еще раз осведомилась, только более резко, какого же черта мне надо? Ей как-то удалось меня отпихнуть, и я пошел к себе в комнату и около получаса просто сидел и смотрел в одну точку, как мне кажется. Вроде я услышал, как приходит мачеха, и побоялся, что они сейчас начнут со мной разбираться, поэтому взял свою любимую кастрюльку и бутылку, пошел в гараж, чтобы слить вина и уйти из дома. Чтобы жить у друзей теперь, но только сначала мне надо было еще немного выпить.
Так я стоял в гараже, сливал вино в темноте, только на этот раз без шланга, на этот раз я просто перевернул бутыль и выливал в кастрюлю, чтобы быстрее, и за этим-то занятием мачеха меня и застала. Она включила свет, оказалось, что он работал все-таки, и сказала:
– Ох ты, Господи, – и так брезгливо на меня смотрела. Я встал и, не обращая на нее ни малейшего внимания, направился к выходу. Она попыталась отобрать у меня кастрюлю, мы так стояли, тянули каждый на себя, бред какой-то это все напоминало, пока я не сказал:
– А-а-а, в жопу.
И вышел из гаража, оставив ее стоять в шоке с кастрюлей. А потом уже я катался в автобусе и думал, какой я несчастный…
…Так что моя сводная сестра, значит, решила-таки пересказать мачехе этюд о моих грязных приставаниях возле гладильной доски, а мачеха уже пересказала отцу этюд, пересказанный дочерью, плюс этюд, который у нас с мачехой произошел в гараже, и отец знал все мои карты, когда сказал:
– Хорошо тебе живется: своровал вина, нажрался, изнасиловал кого-нибудь.
Он смотрел на меня, наверное, видно было по моему лицу, как я прокручиваю этот замечательный документальный фильм о себе в голове. Он сказал мне, что я редкостное говно, и предложил извиниться перед сводной сестрой и перед мачехой.
– Вряд ли они хотят сейчас меня видеть, – предположил я.
Но он-то видел, что дело не только в этом.
– Ты еще и трус, – сказал папа и хлопнул дверью.
И наконец-то стало просторнее. А я откинулся на кровати, и мне было, с одной стороны, неприятно и одиноко, а с другой стороны, я прошел еще один этап, стал еще ближе к своей цели, я должен стать тверже металла. Все эти мысли смешивались с воспоминаниями о сегодняшнем дне, с воспоминаниями о нашей разбитой машине, о том, как папа ее выиграл. Я закрыл глаза и поместил свое сознание в темноту легкого похмелья. Потом уснул. И теперь дома со мной довольно долго никто не разговаривал. Даже еду себе я готовил отдельно, старался не появляться никому на глаза и чаще бывать в гостях.
Мишину просьбу я так и не удовлетворил, и машину папа продал на запчасти, может, через месяц или чуть позже.

* * *

А пока прошло уже почти две недели с моего собеседования, но мне так и не позвонили. Плюнули на мои способности к ясновидению и на мой талант разбираться в людях, а из анкеты в лучшем случае сделали фигурку оригами. Я подумывал в эти дни все чаще о том, чтобы уйти в армию, но в военкомат по ходу еще не дошла бумага из института, они до сих пор не явились по мою душу, а сам я не собирался содействовать системе. Если бы они приехали и поймали меня возле дома, тогда да, тогда – романтика. И когда безделье и осуждающие взгляды домашних вконец осточертели, меня осенило: я должен хотя бы недолго поработать грузчиком. Я должен зарабатывать деньги честным трудом, силой зарабатывать.
– Вы хотите на постоянную работу?
– Если есть возможность.
– Сначала мы можем взять на временную работу, без оформления. Если за три месяца вы проявите себя как ответственный работник, мы будем рассматривать вашу кандидатуру. Возможно, примем в штат.
– Что ж, это тоже меня устраивает.
– Временные рабочие получают пятнадцать рублей в час.
Пятнадцать умножить на восемь – равняется сто двадцать. Сто двадцать умножить на двадцать рабочих дней – получается две тысячи четыреста. На двадцать один рабочий день – две тысячи пятьсот двадцать. Почти то же самое, что и чайники продавать, только без процентов.
– Это примерно две тысячи пятьсот в месяц.
– Да, я так и посчитал. Меня это устраивает.
– Плюс мы предоставляем возможность переработок.
– Я непременно ей воспользуюсь.
Забегая вперед, скажу, что я не воспользовался этой возможностью ни разу.
– Когда вы готовы приступить к работе?
– В любой день. Завтра.
– Тогда завтра в восемь. Не опаздывайте. А сейчас можете спуститься на склад и посмотреть ваше будущее рабочее место.
Это было самое начало апреля. Я вышел с территории и решил пройтись пешком, к тому же день был солнечный и приятный. Нужно разобраться, теперь у меня есть какая-никакая работа, я достойный человек и полезный для общества человек. Человек подневольный и лишенный возможности спать, сколько влезет, обремененный обязанностями и необходимостью общаться с сослуживцами. Когда я шел по дороге, а я шел по левой стороне, как порядочный пешеход, на правой стороне остановилась машина. Оттуда кто-то замахал руками. Я был один, один стоял здесь, на дороге, так что, видимо, мне махали. Потом дверца открылась, и меня позвали:
– Иди сюда, подвезем!
Это оказалась та самая женщина из отдела кадров, с которой я разговаривал несколько минут назад.
– Привет, – сказал водитель, видимо, ее муж.
Тут в машине она была не такая серьезная, как у себя в кабинете. Она спросила, живу ли я на Металлплощадке, я сказал, что да, и она сказала, что они едут за каким-то человеком, который тоже живет там. Они меня довезли до самого моего дома, им это было почти по пути. И женщина напомнила мне весело:
– Завтра в восемь на “Талинке”, не проспи.
Потом я заметил, что все, кто работали на “Талинке”, произносили это слово, делая ударение на “а”, но все мирные граждане, потреблявшие эту газводу и минералку, делали ударение на “и”. И в рекламе говорилось с ударением на “и”. Эта “Талинка”, в общем, находилась довольно близко к моему дому, и все временные грузчики жили в моем пригороде, большинство из них даже раньше учились в той же школе, что и я, только классов на пять-шесть старше. Один из них даже был сыном моей учительницы по литературе, но его уволили за хамство и пьянство через два дня после моего прихода.
Так что вот он я, самый молодой временный грузчик на заводе по производству безалкогольных напитков. На мне старые кроссовки и джинсы с заплаткой, рваная толстовка и тряпичные перчатки. Я ни с кем не разговариваю, хотя здороваюсь со всеми. Я сплю все свободное время, потому что ночами я читаю книги – оттачиваю свой ум. Но только приезжает машина, как я вскакиваю и с такими же отличными ребятами, как я, нагружаю фуру упаковками газводы. Полтора литра в бутылке, шесть бутылок в упаковке. В каждую руку по упаковке, и оттаскиваешь к концу фуры. Потом фура наполняется газводой, газвода отправляется в область. А я сплю, сидя в нашей подсобке для временных, пока другие играют в карты.
– Он ленивец, – сказал про меня один парень, когда я спал так третий день подряд, – он все время спит.
Это было самое добродушное высказывание.
– Нет. Он лохмачес, – сказал про меня другой парень, не столь добрый, тоже новенький. Я уже успел обрасти к тому времени. Все обрадовались этому погонялу.
– Только лучше залупачес, – сразу заметил прозорливый парень в оспинах.
– Да тролль он самый настоящий, – сказал про меня парень, лет двадцати трех, похожий на гоблина, Андрей. Его называли Дрюпа. Я его сразу невзлюбил. Когда он назвал меня троллем, я приоткрыл глаз и запомнил его, я запечатлел его таким, какой он был, длинным, жилистым гоблином, вот человек, который теперь никогда не вызовет во мне симпатии.
Работать грузчиком мне даже понравилось. Только слишком много я думал о своей бывшей девушке, пока грузил газировку в “КАМАЗы”. В первую же мою пятницу был аванс, я выпил пару бутылок пива сразу после работы, помылся дома и поехал прогуляться в центре города. Конечно, ноги тут же привели меня прямиком к ее дому. Просто дружеский визит, сказал я, пойдем гулять.
– Сейчас выйду, – сказала. Вроде даже была рада.
Мы выпили с ней в баре пива, за себя она платила сама. Но и выпила всего кружку, я хотел ее угостить – но она не соглашалась. А я ей рассказал, что теперь работаю грузчиком. А потом схватил ее за руку и стал уговаривать вернуться ко мне. Она отвечала уклончиво, мы вышли на улицу. Я купил бутылку мартини, аванс мой – четыреста восемьдесят рублей – на этом уже закончился. И помню, как я стоял на лавочке, зло смотрел на нее и говорил:
– Нравится тебе мартини? Нравятся тебе напитки мажоров?
Отпивал его из горлышка и говорил:
– Посмотри сюда. Я – грузчик, запомни это.
Это я так ее наказывал за то, что она мне говорила, что мартини – любимый ее напиток. Моя пролетарская душа протестовала, я был рабочим человеком с рабочими руками и не хотел прощать даже той, которую любил, любви к мартини. Ей это все было не очень весело и интересно, и моя бывшая девушка ушла. Уже из дома я звонил ей, чтобы извиниться за свое поведение, но она чего-то не очень хотела со мной говорить.
А понедельник был уже последним днем моей работы. Такая ирония судьбы, в воскресенье папа соизволил со мной заговорить, спросил, неужели я нашел работу, поинтересовался, сколько я буду получать, и все такое. Казалось, лед только начал таять, а следующий рабочий день был последним рабочим днем.
Начинался-то день нормально. Только сначала разгружали тяжелые баллоны. Мы со вторым новеньким парнем залезли в кузов и стали подавать баллоны вниз. Тут один баллон падает, краник, видать, поворачивается, и газ выходит наружу. Внимание: в трех метрах курящий человек, нет, только не это, ведь я слишком молод, слишком мало было женщин в моей жизни, слишком мало опыта, не было денег, не народил детей, и сейчас все взлетит на воздух! Тот парень, что был со мной в кузове, сразу прилег за баллонами, а это и был тот, что назвал меня лохмачесом. Перепугался он так, что забыл маму родную, хотя строил из себя крутого. Только за баллонами-то что толку прятаться? Они же и будут сейчас взрываться. Я-то просто замер, ожидая гибели, бежать некуда. Но взрыва не произошло, просто один из тех ребят, что внизу принимали, крутанул краник, и газ перестал выходить. Парень этот сказал:
– Вы чего там обосрались? Это же пена для газировки!
Видимо, углекислый газ, он не горит. Так день начинался, нормально. Выпили в обеденный перерыв. Отдохнули. А потом понаехали машины, которые надо было загружать. Обычно, если приезжает две или три машины, большинство грузчиков залазят по два-три человека в фургон, а один остается собирать поддоны, это был я на этот раз. То есть человек на погрузчике подъехал, поднял поддон в фургон, грузчики в фургоне разгрузили, а я взял поддон, отнес в угол и жду, когда освободится следующий поддон. И вот я закурил, жду, а Дрюпа, тот, что похож на гоблина, заорал мне:
– Тролль, возьми поддон!
А я не реагирую. Стою себе, курю, думаю: раз ты скотина такая невежливая, сам оттаскивай. А он опять:
– Тролль, ты чего стоишь?!
Я не выдержал и крикнул ему в сердцах:
– Ты сам гоблин!
И до кучи послал его обратно в женское лоно, использовав самое непристойное слово из всех, которые мне известны.
Он выпрыгнул из фургона и сам оттащил поддон. А потом, когда машины были загружены, Дрюпа подошел ко мне в подсобке и сказал:
– Ты что, тролль, ты зачем мне хамишь?
И смотрит на меня зло. Он открутил крышку от бракованной бутылки (мы тут целый день пили газировку из бракованных бутылок), глотнул и говорит, чтобы я так больше не делал. Он, наверное, был посильнее меня, но в тот момент я считал себя правым. Поэтому когда он мне сказал, что вобьет мне в глотку крышку, если я еще буду хамить, я ответил:
– Давай вбей.
И пошел на него. Вбивай, говорю. Он не ждал этого от меня. Дрюпа усмехнулся, удивленно так, мне показалось – слегка испуганно, что я пошел в атаку. Смешок этот был для меня признаком его поражения. Ну, ты и борзый, говорил его смешок, но я-то чувствовал его нерешительность. И я кинулся на него, и мы стали бороться, и я даже успел его ударить головой пару раз о стену из рядов пластиковых бутылок до того, как нас разняли.
– Разберетесь после работы, – сказал кто-то из грузчиков.
– Ничего себе тролль, – сказал Дрюпа.
Оставшееся время я с неприятным чувством ждал конца дня, подобного чувства у меня не было со школы. Я понимал, что в любом случае морально все временные грузчики будут на стороне Дрюпы. Однако никакой драки не произошло. Ограничилось только тем, что меня на остановке отчитали, дескать, личные отношения есть личные отношения, а коль стоишь на поддонах, так убирай их. Однако на следующий день я проснулся и вместо того, чтобы пойти на работу, поехал в город и целый день гулял. Пришлось заехать на работу сначала, потому что я забыл там паспорт в робе. Я планировал опередить всех остальных, потому я приехал за полчаса до начала смены. Нет, чтобы уволиться в открытую, еще бы получил, может, за понедельник расчет, но я не настолько мелочен, чтобы преодолеть свой страх перед необходимостью просить что-то у начальства, в том числе расчетных. Зашел в раздевалку, взял паспорт. А роба, бог с ней, думаю, пусть остается здесь. Иду обратно, а мне навстречу идет уже вся бригада временных – они все обычно (и я, как правило, с ними) прибывали на работу на двести пятом автобусе, отъезжавшем в семь часов тридцать пять минут с нашей остановки.
– Ты куда, лохмачес?
– А, по делам, скажите, что я на полчасика задержусь, – сказал я.
И вышел за территорию человеком свободным. Тунеядцем вышел за территорию “Талинки”, можно сделать ударения на “и”, потому как теперь я к этой дыре по производству отравы отношения не имею. Приятное ощущение.
А никого из временных грузчиков потом в штат так и не перевели, я справлялся. Хотя некоторые проработали там и больше года, а может, кто-то и до сих пор вкалывает. Максимум подняли оплату до двадцати пяти рублей в час, но в штат точно не перевели.

* * *

Миша подстриг меня машинкой, и я теперь выглядел – гопник гопником. Теперь, работай я грузчиком, никому бы и в голову не пришло называть меня лохмачесом. Но я уже не работал грузчиком. Я смел все волосы веником в совок, выкинул их в помойку, помылся у него и вышел, свеженький и лысенький, к нему в комнату, смотреть, как он занимается делами. Миша взялся продавать план, дела у него шли плохо, потому что бизнесмен он был хреновый. Давал в долг, скуривал товар свой с друзьями. Не знаю, долги его росли – а прибыли никакой ему это все не приносило, но он правде в глаза не смотрел и был полон оптимизма. Ладно, сейчас я наблюдал, как он разделывает здоровенный ком – и меня это завораживало.
Вот он руками раскатал план в колбаску.
Вот он стал нарезать небольшие кубики, чтобы они весили примерно по грамму каждый.
– Ты их делай поменьше, – говорил я, – чтобы нам больше осталось.
Миша поднимал указательный палец вверх и говорил:
– Не учи отца.
Потом он нагревал нож зажигалкой и расплющивал эти кубики. Кубики становились плоскими квадратиками, Миша заворачивал их в фольгу. И вот они, аккуратные красивые порции по грамму или чуть-чуть меньше грамма. Чтобы самому барыге осталось покурить и его друзьям тоже немного перепало. Кто-то заходил к нему, Миша выходил в карман, общался, возвращался, бросал себе в ящик стола деньги – сто или сто двадцать рублей, что ли, за грамм плана (дневная выручка временного грузчика на “Талинке”). Естественно, его родителей дома не было. Мишин папа, майор ФСБ, не одобрил бы этого бизнеса. Потом Мише кто-то позвонил, он поговорил по мобильнику (уже тогда у него был мобильник) и сказал:
– Твоя девушка. Сейчас тоже заедет.
– Уже не моя.
Я удивился, что она теперь берет план у Миши. По мне – это неправильно, когда моя девушка уже перестает общаться со мной, но продолжает общаться с моим другом. К тому же я всегда осуждал ее любовь курить план, и курить траву, и пыль курить, и вообще курить наркотики. Она же ненавидела, что я много пью.
– Сейчас она возьмет, тогда уже можно будет позволить немного пива выпить сегодня, – сказал Миша. Рад был сегодняшнему ходу дел.
– Мне кажется, она еще и у тебя в долг попросит.
Так оно и было, она приехала с подругой и попросила Мишу продать ей за сто. Миша не смог ей отказать. А я же вышел покурить в карман и сказал:
– Привет.
И стараюсь не смотреть на нее. Вот она стоит со своей глупой подругой, чужая мне. И говорит, как будто совсем хочет убить все святое, втоптать все самое главное в землю, говорит:
– Привет. Все бухаешь? – и смотрит на меня, как будто все ей понятно, все ясно, видит меня, как облупленного. Очень обидно она это сказала, черт ее дери. Ничего-то ты не знаешь, думаю, зачем так говорить со мной.
Вот такая подлая женщина. Всех женщин убить срочно. Неужели это она за мою невинную выходку с мартини обиделась и решила со мной как с врагом лютым? Да что ты знаешь обо мне, думаю. Смотрю на нее, и вот неужели ничего этого не было, неужели я обманут и забыт? Черт бы вас побрал.
– А ты все куришь? – ответил я вопросом на вопрос, как сами знаете, кто. Вот и весь диалог.
Она узнала у Миши, что там и как, когда и что именно у него еще будет (что-то там из Чуйской долины – услышал я), и уехала вместе с подругой. По мне все одно, мой совет всем любителям: выезжайте каждый сентябрь на природу, в места, где растет много конопли – а такие места еще не перевелись, – и работайте руками самостоятельно. Один рабочий день – и натрете себе на целый год. Но, возможно, это я – человек неискушенный и не вижу разницы между сибирским планом и планом (прессованной пылью?) из Чуйской долины или откуда-нибудь оттуда. Мне все одно, я одинаково равнодушен, химка это, трава или пыль, по мне так эффект один – отупляющий. Моя девушка бывшая обязательно бы объяснила мне, в чем разница, но мне неинтересно.
Потом мы с Мишей покурили – лишние обрезки, его подарок мне. Я хоть и не был поклонником этого дела и в жизни бы не стал искать деньги, чтобы дунуть, как суетят на это некоторые гопники, но и отказываться тоже не в моих традициях. Мы покурили и поехали по Мишиным делам. Сели в Мишин оранжевый “Москвич”, лет “Москвичу” было больше, чем нам обоим, вместе взятым, и поехали в центр. Миша куда-то вышел, “уладил” какие-то дела. И мы просто проехались по городу. Хорошо было просто курить сигареты и смотреть в окно, уже темнело. Любая самая глупая песня способна расшевелить эрогенные зоны в душе, когда ты едешь в машине по вечернему городу. Я спросил у Миши, считает ли он мою девушку красивой. Миша подумал немного и сказал:
– Нет. Не считаю.
А я сказал:
– А я считаю.
Он сказал, что она симпатичная, ладно, но до красивой ей не хватает того, незнамо чего. Потом мы вернулись, выпили по два пива в машине, и по домам.

* * *

Они все-таки заехали за мной на своем “бобике” с брезентовой крышей. Там одним из пассажиров был мой одноклассник, и еще два парня, не знаю, кто такие. Видел, конечно, не в городе-миллионере живем, а в поселке маленьком, но не знаком лично.
То есть нет, было не так. Сначала зашла женщина из военно-учетного стола. А она была мамой моего другого одноклассника, я же говорю, все родственники и знакомые в нашей дыре, все друг друга знают. И она, Кучина Ирина Владимировна, постучала в окно, в окно моей комнаты. Я как раз был в полупроснутом состоянии, в размышлении, поддаться ли уговорам утренней эрекции. В общем, она постучала, тук-тук-тук, позвала меня по имени. Я открыл штору, и она сказала:
– Собирайся, поехали в военкомат.
Эрекция у меня прошла, я собрался, залез в “бобик”, четвертым на заднее сиденье. Спереди сидели Кучина и водитель. Мы поболтали с одноклассником. Что-то шутили стандартное по поводу галифе и кирзочей и тут приехали.
На первый день у меня не получилось дойти до хирурга. Я прошел почти всех врачей, у меня остались дела только у хирурга и невролога. До хирурга была здоровая очередь. Я ее прошел всю, целую очередь парней в одних трусах, но перед кабинетом была толкучка, как обычно, и оказалось, что я забыл сыграть в эту ненавистную мне игру: “Кто последний?” – “Я последний!” –“Я за тобой”. Я-то как раз собирался откосить по хирургу, блажь пропала идти в армию. Рассудок вернулся, и я хотел откосить. И желательно собрать все эти двести направлений за один день, чтобы потом спокойно себе разъезжать по больницам и прикидываться больным, пока не найдется статья. Но, как я уже говорил, очередь я отстоял, но, оказывается, вхолостую. Какой-то маленький гном начал качать права насчет того, что я не сказал, что я – в очереди.
– Куда ты, – говорю, – щемишься?
– Ты не занял, – говорит, – я занял. А он после меня. Так что иди в конец очереди.
– Я стою тут полдня.
Отстраняю его, говорю ему: угомонись, я сейчас пойду, потому что я простоял тут чуть ли не со Второй мировой. А он свое:
– Ты не занял очередь. После него я. А потом он идет. А ты иди и занимай очередь.
Что же будет с этим подлецом в старости, подумал. Дай бог тебе самой жестокой дедовщины, какая бывает в жизни, подумал я. И тем не менее я не хотел спорить, я сказал ему:
– Ладно, гном ты чертов.
Сходил пока к неврологу. Она мне выдала направление на обследование – лежать две недели в неврологическом отделении, потому что я рассказал, что у меня головные боли, когда я завязываю ботинки. Это была правда: я довольно много пил лет с тринадцати и три раза у меня было сотрясение. Я решил пока не пользоваться этим направлением, чтобы воспользоваться им, если не выйдет получить ограничения годности по плоскостопию и сколиозу. Окулист, терапевт, лор меня уже проверили. Одноклассник уже умотал. А мне нужно было побывать у хирурга, но входить в одну очередь дважды было выше моих сил. Я разрабатывал план, чтобы отомстить гному. Я его ненавидел, обычно злость проходит быстрее, но этот гном был противный, как мозоль. Поэтому я оделся и вышел на улицу. Выходили, выходили другие призывники, в основном моего возраста, но были и постарше. Плохо, что один военкомат на весь район, на все прилегающие к городу пригороды и деревни, так у нас устроено. Но, с другой стороны, хорошо тем, что из деревень люди не так сильно стараются откосить. А большинство идет служить. Поэтому отношение не такое, как в городских военкоматах, нет недобора, план они выполняют и поэтому не хватают тебя средь бела дня и не отправляют с ходу к черту на рога. И с нами обращаются вежливо. Ладно, я ждал, курил перед военкоматом, пока этот маленький гном не закончил внутри свои дела и не вышел. А как он вышел, я встал ему навстречу. Он встал в дверях – как в штаны наделал. И зашел обратно. Я еще его покараулил, потом зашел внутрь, смотрю, а он стоит в коридоре, читает плакаты про разные виды службы. Ох, жук. Делает вид, что не замечает меня, трус. Я подошел, встал рядом с ним, тоже делаю вид, что читаю, а потом сказал ему, что он трус и говна кусок. Так и сказал:
– Гном, трус ты и говна кусок, – как в кино, так же пошло, но в то же время хорошо получилось, эффектно.
Но он ничего не ответил. У меня стало легче на душе, я вышел из здания районного военкомата и направился к автобусной остановке. Иногда думаю, что я один из тех психов, которые случайно могут сломать шею непослушному ребенку, тряся его за плечо. Или я мог бы догнать человека, наступившего случайно мне на ногу, и толкнуть его под автобус. Нужно быть спокойней.

* * *

Хирург оказался здоровенным мужиком с одышкой. Он осмотрел мои стопы, прощупал мне позвоночник и сказал:
– Не пойдешь в армию.
И выписал мне направления на рентген. Это заняло два дня, я съездил облучиться в сельской больнице, снимки проявили, я забрал снимки и опять явился к хирургу. Теперь я всегда играл по правилам, спрашивал, кто последний.
Однако оказалось, что мои ноги и спина плохи, но не достаточно, чтобы я был негоден. Хирург закончил уже со мной, написал категорию “А”, но тут я вспомнил еще об одном козыре. У меня в паху появлялся странный бугорок иногда, если я напрягался. Я подозревал, что это грыжа, но этот бугорок никогда мне не мешал, я жил с ним лет, наверное, с одиннадцати. И всегда забывал справиться у врачей, что это такое. Нет, в детстве я это никому не показывал, потому что думал, что это из-за онанизма, и, считая себя чуть ли не изобретателем этого низкого занятия, скрывал наличие бугорка из соображений конспирации. А потом просто привык к этому бугорку и перестал обращать на него внимание, почти даже не вспоминал о нем, а просто машинально заталкивал обратно.
– Посмотрите, я совсем забыл. У меня, видимо, грыжа или что-то в этом роде.
Я напряг руки, живот и зад и показал, как у меня вздувается этот бугорок. Хирург на меня, как на идиота, посмотрел.
– Грыжа, конечно, – говорит. – И давно это у тебя?
– Лет, наверное, с одиннадцати или немного раньше, – я пожал плечами.
– А сейчас тебе сколько?
– Восемнадцать.
Хирург с воинским званием произвел у себя в уме необходимые подсчеты, вычел одиннадцать из восемнадцати, я полагаю, и сказал:
– Это же не шутки. Ее может защемить. Даже умереть от этого можно.
А потом для убедительности, чтобы я действительно понял, что это не шутки, добавил:
– Или не сможешь больше… – ну, понятно, чего не смогу. Только это он уже от себя сочинил, думаю. Но на всякий случай я согласился на операцию, это давало лишний месяц отсрочки.
Я взял направление и пошел, заодно мне удалось прихватить само свое личное дело, чтобы почитать его дома на досуге. Просто взял его под мышку, когда уходил из военкомата. Наверное, за такие дела могут дать условный срок или пятизначный штраф. Я придумал одну лазейку. Выкинуть все эти снимки, на которых отражена моя годность, выкинуть прилагающуюся бумагу (хирург просто вложил ее, даже не вклеил), сказать, что, “видимо, утеряны”. И когда меня повторно направят на рентген, попросить своего сводного брата, порядочного семьянина и работника бензоколонки, чтобы он сфотографировался вместо меня. У него нога плоская, как парта, и давно уже не актуальна проблема военкомата в его жизни. Ладно.
Теперь что касается грыжи. Меня раньше никогда не оперировали. А грыжа моя находилась прямо впритык к члену. Может, поэтому я и никогда не обращался к врачу, а семь лет просто заталкивал обратно этот бугорок, вдавливал его обратно и шел дальше по жизни. Боялся врачебного промаха, который раз и навсегда лишил бы меня возможности совокупляться. В больницу я взял с собой распечатку “Истории одной смерти, о которой знали заранее” Маркеса (прочел эту повесть, пока еще ехал в автобусе) и “Избранное” Хемингуэя. В избранном не было моего любимого на тот момент хемингуэевского романа “Прощай, оружие!”, зато была речь “Писатель и война”, – я прочел ее и не понял, зачем ее поставили в сборник; потом перечитал “И восходит солнце” вечером перед операцией. Полуглухой дед (тоже паховая грыжа), который лежал со мной в палате, спал, поэтому я читал на диванчике в больничном коридоре. Дочитал уже после двенадцати, закрыл книгу. Я сочувствовал главному герою. И боялся, что врачи случайно отрежут мне хрен.
Был такой случай у меня в детстве. Мы прыгали с горки в сугроб. Залазишь на металлическую горку (она стояла у нас во дворе начальной школы), только не скатываешься вниз, а разворачиваешься и прыгаешь в сугроб. И вот подошла моя очередь. Я смотрю и вижу: из-под снега торчит заборчик. Думаю, только бы на него не попасть, а то можно спину сломать. Сиганул, и прямо на него спиной. Я умудрился отклониться на метр от траектории, чтобы упасть на этот долбаный забор. Я лежал на снегу и колючих досках забора и плакал, потому что было очень больно и очень обидно. Один из тех случаев, когда срабатывает закон Мерфи.
Я дочитал Хемингуэя в больничном коридоре, и на этот раз книга значила для меня больше. Это была пророческая книга. Я понял, что могу снова упасть на забор.
Еще вспомнил, как одному моему приятелю делали операцию в детстве. Что-то с мочевым пузырем у него было. И случайно порезали пенис, он показывал – у него шрам. Говорит, что ничего, работает, девушке его даже нравится, но если бы перестал работать? Что делать, если у тебя не останется секса? Что я буду делать? Писать книги? Зачем тебе писать книги, если у тебя не работает хрен? Что это будут за книги? Мемуары человека без члена? Воспоминания о тех славных временах, когда я работал грузчиком с грыжей, но зато с работающей штуковиной?
– Проснись, парень, – утром меня растолкала женщина. Она прямо в палату закатила эти носилки с колесиками, как там они называются? Не знаю, есть ли у них вообще название. Она еще сказала:
– Раздевайся.
На мне и так были только трусы, поэтому я спросил:
– Совсем?
– Нужно голым.
Я снял трусы, залез на шаткую конструкцию, накрылся простыней и поехал в операционную, боясь упасть.
– Как дела? – спросил у меня мой врач, человек с такими же венистыми руками, как у меня. Я негромко сказал ему, чтобы женщина-помощница не услышала:
– Я забыл посрать.
– Ничего страшного, – сказал он. И бровью не повел. И начал все приготовления.
– А наркоз это не выявит?
Врач беззаботно махнул рукой и велел мне перебираться на операционный стол. Руки, ноги мне связали. А потом женщина приставила маску к лицу. Мне показалось, что я задыхаюсь. Я всегда боялся умереть от удушья, вообще я перепугался, как разума лишился, стал мотать головой и материть их. Тогда врач схватил мою голову, а его помощница привинтила какой-то ужасный металлический удерживатель, так что я уже не мог повернуться. И произошла маленькая смерть. А через секунду я уже проснулся и увидел бабушку. Я сказал ей одно матерное слово, потому что моя душа еще не покинула операционную и боролась с обидчиками, пытающимися задушить меня. Слава богу, бабушка не поняла посыла. Потом до меня дошло, что уже меня не душат и что операция прошла. Я потрогал сразу свою задницу, чтобы убедиться в том, что я не опростался. Потом потрогал член, чтобы убедиться в том, что его случайно не отрезали, а потом уже поздоровался с бабушкой. Она мне привезла поесть, но есть я пока не стал. Потому что напрягаться я теперь не мог, и на горизонте уже маячил мой самый первый в жизни запор. Однако вечером есть захотелось, и я все умял.
Утро. Я забылся, встал и пошел к умывальнику чистить зубы. В те времена я еще не был ипохондриком и параноиком, но зубы чистил всегда сразу, как вставал, и каждый раз после еды. Раза четыре-пять в день. Дед-сосед еще спал. Я прошел путь до умывальника, взял зубную щетку и только тогда почувствовал боль. Я сел на пол возле умывальника и вспомнил, что мне сделали операцию. Через несколько минут зашла медсестра, увидела меня на полу и помогла добраться до кровати. Пришел врач и сказал, что больше ни в коем случае не вставать еще двое суток и мочиться в утку.
– А когда я смогу сходить в туалет? – спросил я. Меня это очень беспокоило.
– Ничего страшного. Послезавтра сможешь сходить.
Я посчитал. С момента последней моей дефекации прошло уже приблизительно сорок часов. Следующая случится не раньше, чем через сорок часов. Итого – восемьдесят часов без дела, которое я в течение восемнадцати лет привык проделывать каждые двадцать четыре часа, а то и значительно чаще. Я взялся дочитывать книгу Хема, но все эти мысли постоянно отвлекали от текста. Мне даже не хватало сил выпустить газы, а все то, что я съел за последние два дня, до сих пор было во мне.
И еще в этот день подбросили нового пассажира. Привели второго деда. Он тоже был глуховат, как и первый, только отличался от первого деда тем, что ему только что прооперировали аж две грыжи – у него была двусторонняя паховая грыжа. И тем еще отличался, что коверкал глаголы. Например, говорил “понимашь” вместо “понимаешь” и “понимат” вместо “понимает”. Таким был второй дед.
А потом была ночь, в которую было очень одиноко.
Ночью деды, объединив силы против меня, устроили мне маленький ад. Поначалу я не мог заснуть, потому что не мог найти удобное положение. Эта ужасная кровать с натянутой сеткой хороша, только если вы ребенок и хотите на ней попрыгать. А еще, как я уже сказал, и деды давали мне жизни. Если бы я успел заснуть – я бы избежал этого, но я не успел. Сначала раздался оглушительный храп Односторонней грыжи. Это не помешало, однако, заснуть Двусторонней грыже (в этом прелесть глуховатости), поэтому скоро Двусторонняя грыжа заснул и добавил к храпу свои стоны. Снилось ему нечто неприятное, а я должен был слушать. И когда мое настроение вылилось в уверенность, что причина всех моих бед по жизни – эти деды, я начал жалкие попытки крикнуть на них матом, чтобы они хоть на время прекратили свою симфонию. Они не слышали, я кидал тапками, но промахивался, тапка было всего два, и они тут же закончились, а сил не хватало, чтобы мой голос звучал громко. И спина болит из-за сетки. Я скинул матрас на пол, свалился на него, но на полу было еще хуже, деды не переставали храпеть и стонать у меня в голове, стонать и храпеть, да еще и дуло со всех щелей. Обратно на кровать я залезть не могу, закинул матрас на место, а сам не могу. Так я просидел час, или два, или три задом на голом полу. А потом как-то у меня получилось все-таки, и я залез и так неимоверно устал, что сразу заснул.
…И проснулся под разговор о политике. Второй дед что-то рассказывал первому. А первый на все отвечал:
– Вся власть в руках у чиновников!
Они друг друга не слышали. Второй что-то втолковывал про Сталина. О том, что раньше жилось лучше, что зря Сталина ругают. А у первого на все был ответ:
– Вся власть в руках у чиновников!
Тогда я вылез из-под одеяла и сказал:
– Хрен в руках у чиновника, храпуны чертовы!
Первый дед посмотрел на меня непонимающими глазами и повторил свое заклинание.
Весь день мне пучило живот. Зато когда зашел врач справиться о наших делах и я ему пожаловался на кровать, он прислал мне специального человека, который принес “щит” из досок. Я перелез на стул, а специальный человек стянул постель, подложил “щит”, заправил постель, и теперь лежать было жестко, но удобно.
А назавтра был новый день, который уже сулил мне посрать. И еще в этот день еду разносила молодая и симпатичная девушка. Они работали два на два. То есть два дня была немолодая и некрасивая, а теперь два дня будет молодая и красивая. Раздаточница принесла нам завтрак, я отказался от всего, кроме чая, и успел сказать ей пару комплиментов. Потом выпил чай. И наконец встал.
Туалет был ужасен. Ни вам стульчака, ни сияющей чистоты. К тому же там не работал слив – на бочке лежал ковшик для этого дела. И еще плохо стекала вода, ее было слишком много, а это всегда чревато омерзительными брызгами. Я еще был недостаточно силен, чтобы забраться на унитаз на корточки, поэтому мне пришлось зависнуть над унитазом. Удерживая зад на весу, как над пропастью, руками держась за раковину и бачок, я тужился довольно долго, но первый раз ничего не получилось. Мне пришлось отдохнуть пару часов и повторить попытку. На второй раз получилось, но я не успел вовремя убрать зад, потому что еще передвигался, как калека, все время кряхтел и стонал, и часть омерзительных брызг настигла меня, прохладно полоснув по булкам, заставив скривить рожу и подавить рвотные позывы.
Я, признаться, догадался только с третьего раза бросить на воду кусок туалетной бумаги, чтобы дерьмо падало без брызг.
И еще только через два года узнал, что это широко распространенная техника, когда унитаз переполнен, и называется этот метод “запуск десанта”.

* * *

Приехала сестра. Уж конечно, не сводная сестра – у меня еще есть родная старшая сестра.
– Привет, лось, – сказала она. Это она меня всегда так называет, потому что я самый высокий у нас в семье. Во мне всего сто восемьдесят один или сто восемьдесят два, но все остальные у нас не больше ста семидесяти. Ладно, неважно, мы поболтали, нам особо не о чем разговаривать обычно.
– Ну, как тут?
– Нормально, у тебя как?
– Нормально.
– Как твой прекрасный муж?
– Объелся груш. Как всегда.
– Как Рома?
Это ее сын.
– Нормально все. А что у вас с папой? Что он тобой не доволен?
– Да так. Споры у нас были.
Я не стал ей рассказывать, о том, что я насильник и винный вор. Сестра мне дала немного денег, папа все-таки передал через нее, и уехала, потому что ее внизу ждал Макс в машине. Муж.
Зато немного позже приехали две мои подруги – Света и Юля. Света училась со мной раньше на потоке, а Юля была ее безумной подругой. Я со Светой одно время чуть было не начал встречаться, а с Юлей как-то чуть было не переспал. Но я был не особо решителен, а потом начал встречаться со своей любимой. И вот они заходят. Они были в белых халатах и бахилах, их выдают посетителям, а я лежал на кровати. Ко второму деду как раз пришли родственники. Сидят вокруг его постели, поэтому я слегка смутился, когда Юля сказала:
– Медсестер вызывали? – и так встала в этом белом халате над моей кроватью, как будто это все экспозиция в порнографическом фильме.
Я смутился, вскочил, поцеловал каждую в щечку и повел их поскорее в курилку.
Они меня порадовали тем, что купили выпить. А еще Света купила книжки, которые я заказывал. “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” и “Истории обыкновенного безумия”. Я по телефону продиктовал ей список из того, что хотел бы прочитать, и велел выбрать любые две, которые ей попадутся. В мягкой обложке, шестьдесят рублей каждая, чтобы я смог вернуть ей деньги.
Курилка располагалась на черной лестнице, которой никто не пользовался именно как лестницей. Можно было подняться на этаж выше, так там даже и больных не было. Поэтому так мы и сидели, поднялись. И теперь спокойно себе выпивали: я водку с соком (мне купили “детскую” бутылочку ноль двадцать пять), а Света с Юлей коктейли из банок. И слушали, как этажом ниже пациент рассказывал веселую и печальную историю о том, как его лечили от алкоголизма, но так и не вылечили. Нам со Светой было весело, а Юля сидела надутая. Потом встала, подошла к окну и сказала:
– Я вижу лошадку в поле.
Мы посмотрели со Светой в окно, и там действительно было что-то вроде поля, засыпанного грязным снегом, и что-то вроде лошадки посреди поля, только неживое. А потом я дал им денег, которые передал мне папа через сестру, и они сходили еще за алкоголем. На этот раз я получил взрослую бутылку – ноль пять и еще сока, а они снова ограничились коктейлями из банок. Договорились, что Свете за книги я отдам как-нибудь в другой раз. Мы хорошо выпили, а около восьми Света и Юля уехали.
У меня еще были и водка, и апельсиновый сок, и я не знал, что делать. Я отнес это добро к себе в палату, дедам я не стал предлагать, они меня не интересовали как собутыльники. Поэтому я патрулировал до курилки и обратно, думая, пить ли одному, или же кому предложить выпить со мной. Я наткнулся на молодую раздатчицу в итоге и спросил:
– Ты выпьешь со мной?
– А есть? – спросила она.
И было похоже, что она не прочь. Неужели так просто? Со мной выпьет молодая и симпатичная девушка из персонала, ей даже и двадцати не было. А там кто знает?
– Водка с апельсиновым соком.
Она сказала, что будет занята еще минут двадцать: уборка, там, прочая ерунда, не знаю, чем она занимается. И если я дождусь, встретимся в курилке.
– Конечно. Я пойду в курилку, только буду этажом выше.
Я ее ждал и думал о сексе с ней. С одной стороны, я любил свою бывшую девушку. Но, с другой стороны, она же меня бросила. Ладно, раздатчица пришла, ее звали Наташа. Она рассказала о себе. Наташа училась в медицинском колледже и успевала еще работать здесь. Ей тоже было восемнадцать. Я ее поцеловал, и она ответила. Я положил ей руку между ног, и она сказала:
– Что ты делаешь?
– Ничего, – ответил я.
И теперь попытался что-то сделать. Прямо там начал домогаться ее возле подоконника. Но, видно, я к этому еще не был готов. Я еще не успел и штаны-то снять, просто терся об нее промежностью, и мне вдруг стало так больно, как будто мошонку мне отрывают. Мой шов будто бы начал расходиться, и все возбуждение тут же прошло. Я застонал, Наташа усадила меня на лестницу и сказала:
– Сам виноват.
Мы покурили, она меня отвела до палаты, на том и распрощались. Деды уже спали, я доковылял до кровати, разделся и лег. Я думал о Наташе, и думал о Свете, и думал о том, как Юля сказала:
– Я вижу лошадку в поле.
И ловил себя на мысли, что с удовольствием бы поцеловал Юлю в тот момент. Я опять возбудился. Что же это значит? Если я люблю одну девушку, я не должен хотеть секса с другими или, по крайней мере, должен сдерживать в себе это. А ведь были моменты, когда я очень хотел и Свету поцеловать. Я понимаю, что это неправильно, и в то же время не понимаю. Я подумал, что я всего лишь младенец. Когда-то видел фотографию, на которой был изображен младенец, только с членом взрослого человека. Не помню, как называется эта болезнь. Только я тогда подумал, что этому младенцу нужны будут ползунки с тремя штанинами. А сейчас я ощущал себя тем младенцем. Мозги, сознание, беспомощность, только шняга, как у взрослого, а так ничего не изменилось за восемнадцать с половиной лет. Я мечтал стать цельным человеком, понять, чего я хочу в жизни. Я мечтал замереть над бездной, как над унитазом, полным мерзкой жижи. Удерживать равновесие над бездной, стоя на натянутом канате, жонглировать круглыми кубиками и квадратными шариками. Вся вселенная замрет, а мои стихи будут взрывами небывалой силы. Все это превратилось в кашу в моей голове, я свалился с каната в зловонную жижу, и снилась мне всякая ерунда.

* * *

Мы разминулись с отцом, когда я выписывался, и опять поругались. Он-то думал, что мне надо помочь с вещами, и поехал за мной в больницу в тот день, когда меня выписали. А я в это время уже благополучно напивался с Мишей. Только вот не соизволил никого предупредить. Но зато на следующий день лежу я на диване, подходит мачеха и начинает орать на меня. Что не получится у меня вот так просто лежать на диване. Я выслушал ее внимательно и ничего не ответил. Только тут зазвонил телефон, а это – меня. Мне звонят и предлагают выйти на работу. Продавать чайники. Я уже и забыл-то об их существовании.
– Конечно, выйду, – говорю я.
А потом говорю мачехе:
– К тому же я уже нашел работу.
Одна продавщица ушла в декрет, но вторая тоже уже была беременной. Кто-то о них обеих, видно, позаботился. И вот я явился на точку, и беременная Настя стала мне рассказывать, что к чему. Там, помимо чайников, было еще много чего: всякие брелоки, чехлы для сотовых телефонов и прочая муть. И даже одна микроволновка на верхней полке. Она мне объясняла, как показывать чайники, как пользоваться кассой. А потом она оставила меня одного и ушла на час куда-то. Целый час я сидел и смотрел на посетительниц. Уже стало тепло, и девушки начали оголять ноги. Я сидел в этом своем стеклянном аквариуме со страшной эрекцией посреди торгового центра. И тут подошла молодая китаянка и говорит:
– Я хочу такой, только зеленый.
Я смотрю не нее, и мне неловко встать, я сижу на стуле и тянусь за чайником, потому что, если я встану, эта красивая китаянка увидит мою эрекцию.
– Ой, тут только голубой.
Я дал ей чайник, и она стала его разглядывать. Потом говорит:
– Ладно, давайте голубой.
Я, все так же сидя, поставил чайник на прилавок, взял из-под прилавка ведерко, в котором была вода, налил в чайник и включил его. Вода быстро закипела, я вылил ее обратно в ведерко, вытер чайник полотенцем, положил его в коробку, но не смог пробить чек.
– Простите, – говорю, – я первый день. И я не умею обращаться с кассовым аппаратом.
Она удивленно смотрела на меня. Я еще пощелкал аппарат и по ходу совсем вывел его из строя. Китаянка что-то сказала на китайском языке и ушла без чайника. Я посмотрел ей вслед, мечтая о том, как бы все могло у нас сложиться, если бы я был чуть расторопнее. Настя вернулась и спросила, как у меня дела.
– Я обосрался, – ответил я.
Она мне еще пять раз объяснила, как пользоваться кассовым аппаратом, и тогда я все понял. А потом пришла еще одна девушка, мы повесили табличку “Учет”. И стали всё считать. У меня мозг плавился. Мы складывали все цены от всего имеющегося товара, чтобы в результате получить определенную сумму. Два часа считали, а потом получили не ту сумму, которую должны были получить. Тогда они решили прерваться на обед, а потом опять все пересчитать. Беременная Настя и вторая девушка ушли куда-то обедать, а я вышел на улицу и теперь стоял возле торгового центра. Курил, мне-то идти было некуда. И тут меня окликнул какой-то чел.
– Привет, – говорит.
– Привет, – сказал я.
Это оказался один местный поэт – Иосиф Куралов, еще он ведет литературную мастерскую, в которую ходят одни молоденькие девочки. Куралов стрельнул у меня сигарету. Такой серьезный с виду мужик лет сорока пяти. Я слышал про него, что он зашитый алкаш. Он сказал:
– Я прочел твои стихи, и они мне понравились.
– Где прочли?
– В книге, которую выпустил Ибрагимов.
Ибрагимов – это другой поэт, который ведет другую мастерскую – при университете, из которого я недавно отбыл. Там не только молодые девушки. Но это не важно.
– Что еще за книга? – спросил я у Куралова.
Оказалось, что вышла книга, в которую этот самый Ибрагимов собрал всех, кто как-то связан с нашим университетом. Ибрагимов отбирал не по качеству стихов и отбирал не только студентов, а также персонал, преподавателей или, там, работников. У любой университетской технички был шанс стать автором кирпича “Поэты университета”.
– На фоне остальных ты хорошо смотришься, – сказал Куралов и предложил мне выпить с ним пива.
– Да я на работу устроился. У меня обед скоро закончится.
Хотя пива хотелось. Куралов расспросил меня о работе, а потом как ни в чем не бывало:
– Ну что, пойдем?
– Куда?
– Пиво пить.
Я кинул прощальный взгляд на торговый центр и пошел с Кураловым. Только пришлось разговаривать о поэзии. А мне, признаться, неловко от этих разговоров про стихи. Он с виду серьезный мужчина, не похож на поэта, а мы сидим с ним в палатке, пьем пиво – это хорошо, – но он тут давай мне зачитывать. О вине, о женщинах.
На следующий день мне позвонила мой работодатель. Пыталась выяснить, куда я пропал. Но я сделал вид, что это не я с ней говорю, а меня нет дома. И больше она не звонила. Проблема моя заключалась только в том, что я оставил у нее в офисе паспорт. Она взяла, чтобы сделать ксерокопию с моего паспорта, и теперь я стеснялся прийти и забрать его. Думал даже заявить о пропаже и сделать новый. Забрал его только через месяц. Пришел к ней в офис, нашел ее. А когда она спросила, куда я пропал, то я сочинил историю о том, как меня ограбили на улице и я провел три недели в больнице.

* * *

А пока паспорт мне и не был нужен. Миша свел меня с одним своим клиентом, и тот предложил мне поработать с ним за двести рублей в день. Его звали Славой, он был сварщиком и бывшим наркоманом. То есть раньше принимал тяжелые наркотики, а сейчас только курил и был теперь, как я уже сказал, Мишиным клиентом. За три года до этого я уже работал помощником сварщика. И того сварщика тоже звали Славой. Вот ведь в чем штука.
Нам предстояло поменять трубы в подвале железнодорожного вокзала.
В первый день мы приехали, зря просидели два часа, а трубы так и не привезли. Слава угостил меня пивом, и я вернулся домой.
На второй день мы приехали, зря просидели три часа, а трубы опять не привезли. Слава угостил меня пивом, извинился, что зря отнимает мое время, и я вернулся домой.
На третий день мы начали работать в девять утра и закончили в одиннадцать вечера.
С утра до обеда я растаскивал по подвалу трубы с мужиком похожим на обезьяну. Ему, казалось, это даже в кайф. Он тащил их, как будто они были сделаны из картона. Я обливался потом. Там было очень тесно, и вход в подвал был только с одной стороны. Поэтому поначалу трубы приходилось тащить почти двести метров через весь подвал. Сверху капала сортирная жижа, было тесно, освещение плохое, сыро, и тут я начал вспоминать о том, как хорошо было в универе. Сидел бы в уютной аудитории – такие предательские мысли. Дотаскиваю эту трубу, думал я, возвращаюсь, сажусь в маршрутку, и больше вы меня не видели. Но мы брали следующую трубу и опять тащили ее в конец.
– Что ты такой хилый? – спрашивал у меня человек-обезьяна.
– Какой уж есть.
Ему было удобнее. У него были кирзовые сапоги и в несколько раз больше силы, чем у меня. Однако к обеду это закончилось. Славе жена, или теща, или хрен знает кто положили на обед лапши и тушенки. Мы поели, протянули кабель и начали варить. То есть я держал трубы, а Слава орудовал. Только кабель был хреновый, изоляция была хреновая, а ноги уже промокли, мы все были в грязи и, боюсь, даже отчасти в моче, и нас постоянно било током. Еще у Славы была шутка. Например, я сяду на трубу отдыхать, закурю, а он – жах! – в трубу держаком от сварки. Разряд мне в задницу. Я с перепуга соскакиваю, а он себе хохочет. Такие шутки меня раздражали. Но еще больше раздражало, когда он делал неправильно, и нам приходилось переделывать. Под конец первого дня я уже был так издерган, что хотел дать Славе по роже. Но потом я ехал в маршрутке домой, и в кармане у меня лежали две сотни. Я с нетерпением ждал выходных и уже видел в мыслях, как буду тратить заработанное.
И после третьего рабочего дня я сидел перед телевизором. Я старался не заснуть, потому что, когда работаешь больше двенадцати часов в день, каждая минута безделья кажется драгоценной. А если заснуть – сразу проснешься, и опять на работу. Так вот, около полуночи мне позвонил Костя Сперанский и сказал, что мою бывшую девушку собираются отчислять из института. Он ведь, если я забыл сказать, учился с ней в одной группе.
– Ты бы повлиял на нее, – сказал он.
Я тут же перезвонил ей самой и сказал:
– Что за дела? Почему тебе хотят отчислить?
Она сказала, что должна сдать два материала по журналистике. Репортаж и интервью.
– И в чем проблема?
– Не могу.
– Что значит не можешь?
– Нет, – говорит, – вдохновения.
Я сказал ей, что, если она такая дура, я за нее напишу. Был четверг, и я велел приехать ко мне в субботу. Она не поверила, что я смогу хорошо написать. Но я сказал:
– Не забывай, что я поэт и писатель.
И она согласилась. Но предупредила:
– Я приезжаю, мы пишем, что нужно, и все.
– И все, – согласился я.
Я плохо спал и плохо работал на следующий день, потому что ждал предстоящей встречи со своей бывшей, но до сих пор горячо любимой девушкой. Нам нужно было все доделать со Славой в пятницу, поэтому мы торчали в этом подвале до половины двенадцатого. Меня опять било током, и я вспоминал речь Хемингуэя “Писатель и война”. И думал о том, что я ничем не хуже Хема, потому что для кого-то школа жизни – это война, а для меня – разряд в задницу, что я как настоящий мужчина работаю по двенадцать-четырнадцать часов в день и скоро стану настоящим писателем.
И на следующий, после тяжелой трудовой недели, день я был награжден приездом возлюбленной. Она села на стул возле компьютера и стала рассказывать. Рассказывала, в чем вся соль, когда ты пишешь репортаж, и в чем вся соль, когда ты пишешь интервью. Только я не слушал, а смотрел ей между ног и смотрел, как краешек трусиков выглядывает из штанов.
– Куда ты смотришь?
– На трусы.
– Ты слушай, а не смотри.
Но я схватил ее, стал целовать, и она задала этот вечный глупый вопрос:
– Что ты делаешь?
– Ничего, – ответил я, как отвечал уже не раз.
И я слышал, как за окном в палисаднике отец шутит о чем-то с мачехой. Слышал еще какие-то звуки с улицы, когда все это произошло. А потом все закончилось, хотя лучше бы никогда не заканчивалось, и мы с моей то ли бывшей, то ли нынешней девушкой шли к остановке. И я спросил:
– Мы снова теперь вместе?
– Не знаю.
И она спросила:
– А как же мои материалы?
Я посадил ее на автобус и за ночь написал репортаж и интервью. Репортаж был с выдуманного мной фестиваля рэпперов. Я выдумал одиннадцать групп, которые читали рэп. Среди них была группа “Маршрут 104”, которая зачитывала:

Человек с большим животом
Общается только со своим котом.

И была группа “Последний поворот”, которую тревожили более философские вопросы:

За карточным столом поддатый бог длиннобородый
Вдумчиво сидел, сатана месил колоду
И как-то ненароком, по привычке, сплутовал.
Создатель, ясно дело, наши души проиграл

И другие группы. Еще девять. Потом я дал оценку хип-хопу, поразмышлял о рэпе в целом и был таков.
А потом написал интервью, которым горжусь по сей день. Я выдумал человека, звали его Антон Нестеров, который коллекционировал левые ботинки. У меня у самого есть такая проблема: левые остаются целыми, а правые рвутся. И я написал про Антона Нестерова, который выкидывает рваные правые ботинки, а левые оставляет в коллекции. Он скопил пятьдесят три башмака за пять лет.
В воскресенье мы с моей (теперь снова моей) девушкой съездили в общагу универа, собрали там обуви у всех моих знакомых, расставили ее на подоконнике и сделали фотографии.
Моя девушка сдала мои работы, и поэтому ее отчислили не тогда, а на полгода позже. Но через полгода она снова уже не была моей девушкой.

* * *

Утром я стоял в ванной, чистил зубы, когда во входную дверь постучались. И тут же, не дождавшись ответа, в коридор зашла Кучина.
Ирина Владимировна Кучина из военно-учетного стола. Отсрочка-то моя закончилась. Я стою и смотрю на нее, из ванны в коридор смотрю, удивленно, с зубной щеткой во рту.
– Собирайся, – говорит она, – поедем в военкомат.
Я стою и смотрю на нее. Потом вытащил зубную щетку изо рта и сказал:
– Вы таким тоном это говорите, как будто на ****ки меня зовете.
– Давай. Мы тебя ждем снаружи.
Я прополоскал рот. Она собиралась выйти из дома, но я сказал:
– Подождите. Мне нужно на работу сегодня. Я могу сам приехать завтра или послезавтра.
– Так и приедешь?
– Приеду.
Она не то чтобы поверила.
– Подождите, – сказал я. Вынес ей из своей комнаты личное дело. Я давно уже убрал оттуда все лишнее.
– Вот, – говорю, – только это возьмите. Оно, наверное, должно там лежать, в военкомате, я случайно с собой взял.
Она посмотрела на меня подозрительно.
– А чего это ты его домой утащил?
– Да забыл отдать.
– Забыл отдать?
Еще посмотрела и пошла. Только в дверях сказала:
– Я тебя предупредила. В следующий раз я заходить не буду. Если не приедешь – пеняй на себя.
– Приеду на днях, – говорю.
Она вышла.
Только теперь я на всякий случай перед тем, как пойти работать, по утрам выглядывал в окно. И не удивился, когда в одно прекрасное утро меня снова ждал “бобик” с брезентовой крышей за оградой. Вот они сидели в машине за оградой, место с видом на мое крыльцо.
Я взял обувь и пошел на кухню. Выкинул ботинки в форточку, встал на подоконник, пролез в форточку сам, спрыгнул с карниза и оказался со стороны огорода. Обулся и огородами пошел на остановку.
Пусть себе ждут. А я пойду другим путем. Встретимся осенью, ребята. Пусть хирург забудет мое лицо к тому времени. У меня еще две небитые карты – плоские, как парта, ноги моего сводного брата и направление в неврологическое отделение. А утреннее солнце светило, хорошо было, еще пара дней, и весна закончится, начнется лето. Я шел к остановке, мне было хорошо, солнце светило для меня, я шел на работу и с каждой секундой становился взрослее, и на этом хотелось бы закончить всю эту историю.


Только добавлю маленький постскриптум. С тех пор прошло несколько лет, и вот что я могу еще сказать напоследок о себе и тех, о ком рассказывал:
1. О себе. Вскоре меня опять бросила моя девушка, и еще через пару месяцев я даже ее разлюбил. И после я еще не раз оставался без девушки и без работы и поступал еще в два института. В последнем задержался дальше первого курса и сейчас учусь. А схему с ногами моего сводного брата оказалось провернуть легче легкого.
2. О Мише. Миша бросил все свои грязные дела, к настоящему моменту стал Специалистом По Безопасности в сотовой компании. Он самый первый из моих друзей женился, и родили они с женой месяц назад сына-богатыря.
3. О папе. Мой папа и моя мачеха живут теперь без меня и без сводной сестры, потому что мы уже выросли и свалили. Я вижусь с ним, когда он приезжает в командировку в Москву. Я не скажу, что очень его понимаю, но зато мне кажется, мой папа стал-таки самым счастливым человеком из всех, кого я знаю. Несмотря ни на что. И я надеюсь, что генетически, ну хотя бы в теории, у меня тоже есть такая возможность.
А об остальных пока больше ничего не хочу рассказывать.


по впечатлениям от весны 2003-го и весны 2004-го
задумано в конце 2004-го, записано в августе 2007-го


Рецензии