Баба ушлая на чёрте косматом

Сказка – быль, рассказанная выдумщиком...


Эта наистрашнейшая история могла случиться только с будущими пионерами, их старшими братьями и набожными бабушками, незлым наветом поминающими царя косаря и царицу морквицу... где-то в русской глубинке, в прекрасные времена советского застоя, а была она на самом деле, или не была – известно совсем немногим! К их числу можно добавить разве что отрывной календарь, мелкой строчкой заметивший о приближении полузабытого праздника на Ивана Купалы, всё своё историческое празднично-ритуальное наполнение сведшего к незанимательным посиделкам вокруг костра.

 Висел численник в упечи, тонкой занавесью отгороженной кухоньке в горнице добротного деревенского дома, хозяйка которого приходилась бабушкой четверым внучатам от своих троих детей. Старшему внуку восемнадцать, большой уже, в армию скоро. Ещё мальчонка, возраста пред-школьного, и две девчушки-двойняшки, чуть за ясли. Взрослый после выполнения нехитрых домашних хлопот гуляет допоздна, если не сказать до раннего утра. Малыши – основные бабушкины ученики и благодарные слушатели. Бабушкина радость.
В общем, Иван, да Сашка с Машкой с Дашкой…

 В тот достопамятный год Иван Купала выпал на воскресенье, а предшествующая суббота – повсеместно на всей деревенской Руси и без того банная. Суббота всегда начинается засветло с раскурки печи: воду в бак старший внук с вечера пятницы наносит и в предбаннике для удобства припасёт поленья. До двора рукой подать, но Ванька всегда так делает для бабушки. Любит, потому что.

 Баня натоплена, скутана, час-другой выстояна, первыми опробуют взрослые. Напарятся до одышки и оставшиеся полдня лежат-полёживают, отдыхают от недели трудной. Пыхтят, остывая, как самовары пузатые. Малых детей на раннем жару не моют, выжидают вечера, чаще просто купают ко сну. И ребятишкам городским прохлада привычнее, и всё одно испачкаются, коли светлым днём намоешь. Банный день старший внук завершает, считай, глубокой ночью после гуляний. Молодость взаперти не сидит, пропадает допоздна, волей наслаждается.

 И вот воцарился вечер полутёмный безветренный. Яркие звёздочки мерцают округ луны одинокой и, отрываясь, подчас падают. Калитки палисадников по улице поскрипывают, в подворотнях псы шуршат цепями железными, дровники поленцами постукивают под котами полазушными. И то ли на полатях в горнице, подволоке ли шорох возникает страшный, под одеяло загоняющий. Дети малые намыты скопом, в спальне по постелям уложены: на кушетке Сашка, в кровати под перинками двойняшки. Бабушка внукам сказки читает народные из книжки старинной, ну, а паузы недолгие сверчок иногда заполняет трелью еле слышимой.

 Сказка сказывалась про молодца удалого с девицей красавицей, да нечисть всякую, наяву невиданную. Ягу-бабу костлявую с чертями косматыми. Бабушка читает, внуки вопросами одолевают, переспрашивают по незнанию.
 – Бабушка, а какая она, Баба-яга костлявая? – в задумчивости спрашивал Сашка.
 – Старушка это такая, ушлая, худая и неряшливая, ходит с подогом посохшим! – отвечала бабушка
 – А как это, ушлая? – не отставала Дашка.
 – Ну... хитрая, значит, в глухом лесу живёт и людей беспутных да горемычных в свою избушку хитростью заманивает-ворует.
 – А Ваню нашего тоже покрасть может? – насторожилась Машка.
 – И Ивана может, да только не он один гуляет, а в компании. Сборища людские Баба-яга стороной обходит-опасается.
 – А как черти выглядят? – допытывался Сашка.
 – Черти как люди они, только волосы по всему телу. Оттого и полохатые. Руки человеческие, а вместо ног у них копыта как у козлёнка соседского. Видели, поди?
 – А рожки у них есть? – продолжала Дашка.
 – Рожки у малых чёртиков, у взрослых чертей рога большие, толстые да кручёные.
 – И бородка у чёртиков есть? – домысливала Машка.
 – Вот бороды у чертей одинаковые. Коротенькие да жиденькие как у того же козлёнка Бешки.
 Сравнение нечисти с кем-то знакомым ребятишек забавляло, и она, нечисть, страшной уже не казалась.

 В это время к лавочке за палисадником, через пару домов по порядку, молодёжь сходилась на посиделицы полунощные. Парни бравые с инструментами музычными, а девушки скромные все с ветками берёзовыми, отгонять комарьё надоедливое, ненасытное. Часто они тут компанией собираются, друг с другом общаются, себя кажут, пары завязывают. Анекдотами тешатся, байки забавные сказывают, песни поют под гармошку, а чаще под гитару завывают. В игры разные на желания играют, поцелуи загадывают. Ветками по ляжкам да по загривкам друг друга шлёпают, бранятся беззлобно да смеются, потешаются…
Молодо, весело!..

 Этим вечером молодёжь собиралась возле любимой скамеечки и за околицу двинулась. За деревню, ближе к выселкам. Костёр большой жечь. Вечер летний, хоть и самый короткий и тёплый, но огня традиция требует. Широко отмечать Иванов день песнями-плясками и игрищами с огромными хороводами, как во времена незапамятные, уже редкость, а костёр и без повода праздник.

 – Баба, а если Баба-яга никого в лесу не найдёт, она может в деревню прийти, в наш дом забраться? – Снова донимает Сашка.
 – Может-может, она часто по деревням ходит и подогом крылечки остукивает. Проверяет двери – ищет открытые.
 – А как же она такая старенькая так далеко ходит и не устаёт? – замечает Дашка.
 – Так она на чертяке окаянном... Усядется на загоршки, в рога крепко вцепится, палкой по ляжкам его охаживает, на деревню гонит.
 – А если одиноких людей в деревне не найдётся, что они тогда делают? – улавливает мысль Машка.
 – Тогда в бане моются и уходят восвояси, не солоно хлебавши. Видимо так получается. Поговорка в миру есть, что по ночам в банях моются только бабы ушлые да черти косматые, – бабушка предугадывала неурядицы: чтобы дети раньше в баню просились и в улицу вечерами из избы не выбегали.
– Ну... спите, неугомонные. Никак вас не утовонькаешь...

Стемнело. Тишина необычайная нагоняет дрёму скорую. Сказка бабушкой досказана, объяснения закончены. Детишкам глазки закрыть и спать велено. Вот уж хозяйка на койку легла.
Спала бабушка в горнице, там где старшая дочь с мужем. Внукам спать хочется, глазки сами собою слипаются, но фантазии разыгравшиеся сны не подпускают. Лежат ребятки одни в спальне, изредка перешёптываются, хихикают, сказку бабкину вспоминают. Дрожат от шорохов всяческих да зловещих скрипов шугаются.

 Молодёжь вовсю резвилась под слабенькую алкогольную настойку, сворованную кем-то у родителей специально к празднику, чтобы ночь веселее проходила. Настойка закончилась быстро, молодёжь потихоньку стала разбредаться по выселкам и уединяться: кто по парам тайно, кто громко гомонящими компаниями в поисках продолжения, кто по своим делам отошёл. Вокруг костра стихло.

 Иван обратил внимание на ровесницу Шурку случайно. То ли иван-да-марья, Шуркой к утру припасённая, ароматом голову вскружает, какой ли другой запах дурманит, но девка, играючи, чуть не с размаха залепила Ваньке звонкую пощёчину, когда с полным брюшком крови от его щеки комар отрывался. Попала: и комара не упустила, и кровь до уха размазала. Затем, мягкими ладошками кровь с Ивановой щеки ласково вытирала, и одновременно незаметно его сердце всё глубже амурной стрелой пронзала.

 В тот момент, когда робкая стрела давнишней девичьей влюблённости наконец-то проткнула чёрствое Иваново сердце, скользящая волна вскипающей крови обожгла напыженную плоть, Ваня встрепенулся, в крас вошёл – какая Александра ж всё-таки красивая стала! Знались они друг с дружкой с детства, штанов не считано сколько порвали в совместных лазаниях за недоспелыми яблоками, коленок передрали в салках, но как на противоположный пол Иван на Шуру посмотрел впервые. Это девка парнем года два уже грезила, гадала на суженого, прихорашивалась на вечёрки, взгляд в землю опускала, завидев, и щурилась озорно. Стрела её амурная терпеливо ждала своего часа, но долгожданный коварный комарик соизволил испить кровушки только что.  Да испил-то как к оказии: хмель по случаю головы одурманил, робость отогнал, и Ванька разомлел, да и лишних глаз поблизости уже не было.

 Ну, а целоваться на улице не дают всё те же комары гнусавые или мошкара мелкая, кровопийцы всюду лезущие. Только губы соприкоснуться, ветки остановятся, как тут же насекомыми отплёвываться приходится. А вдруг большего захочется? Штаны не стянешь, осрамишься только! А дело шло к продолжению быстрыми шагами, по всему видимо!

 Не зря календарь субботу красовал: баня ж томится ожиданием! Озарение напало на обе головы одновременно, желание забуйствовало, спешно подгоняя. Пошли, не мешкая, объятия не раскрывая и губ почти не размыкая.

Дом спал, казалось с улицы. Окна погашены. Молодые решили войти спереди, отворили дверь, но в раздумьях встали перед ступеньками, поднимающими пришедших на уровень пола коридора. Стоят возле двери, перешёптываются:
 – Шурка, что делать будем? Со стороны огорода заходить бесполезно. Темень, прясла нераздвижные, да клямка кованая заднюю дверь натуго держит. Но и здесь половик бабка сняла, ступеньки и половицы в сенцах скрипеть уж больно прытко будут. Тем слышнее ночью такой тихой. Если вдвоём пойдём, раскроют нас тотчас и поутру вопросами одолеют. Малыши спят, поди, а вот бабка меня всегда тайком дожидается, делает вид, будто спит, но сопеть начинает только после прихода.
 – Как же быть, Вань? Ну, придумай что-нибудь, ты ж у нас мужчина.
 – Да тут и думать нечего, скрипеть только двумя ногами надо бы, пойми. Короче, делаем так: иван-да-марью с ветошью вон в ручку сунь, чтобы руки освободить, залазь ко мне на загоршки, хватайся крепко обеими руками, а я тебя уж допру как-нибудь. Шаги только одни будут слышаться. Уйдём через задний ход, и с утра вопросов не будет.

 Бабушкин дом представлял собой сруб пятистенок, вглубь огорода растянутый каменной пристройкой с дополнительной комнатушкой. В ряд: горница, спальня и дальняя комната, изредка служившая второй кухней. От избы через сени двор. Незамысловатая архитектура засунула баню в дальний его угол, чтобы морозными зимами распаренные домочадцы перебегали в тёплую избу не под небом. Длина коридора с полдюжины саженей, в середине сооружены две лёгкие деревянные перегородки с жиденькими дверцами, своей никчёмностью напоминающими хлипкие огородные калитки. Между перегородками проходной чулан, когда дверцы закрыты, но они постоянно держались открытыми, отчего сени сливались с длинным коридором.

Свет в сенях из горницы включается, да из дальней комнаты, влюблённым, значит, недосягаем. Не догадывался Иван, что сегодня бабушка его не дождалась – томительная дрёма глубоким сном утихомирила. А Шурка-то девка деревенская, дородная, молоком парным да сливками вскормленная, отчего пуда четыре на свои полтора метра роста имела. Хоть и Ванька далеко не слабак, но одно дело в открытую мешки с картошкой таскать, другое – любовь в темноте крадучись перетаскивать. Тут опыт нужен длительный, сноровка ли природой даренная.
Попусту не растягивая время, молодые осторожно двинулись во мглу, как только девка оседлала парня.

 В спальне Машка растолкала Дашку:
 – Даша, ты слышала, кто-то в наши сени вошёл и у порога топчется?
 – Точно, в калидоре стоят и шепчутся, вроде, – оклемалась Дашка.
 Девчонки юркнули под одеяло, потому что снаружи страшнее. Шёпот в сенях длился недолго. Вот уж и совсем стих. Даже сверчок за печкой замолчал. Тоже заинтересовался, видимо – прислушался. Вскоре малые домочадцы уловили, как напрягаются старые половицы, поочерёдно поскрипывая почему-то громче обычного. Еле слышно, конечно, но заметно заглушая сопение из горницы. Давно ступеньки непривычной тяжестью не испытывались.

 Медленно-медленно, тяжёлой поступью, крадучись с долгими паузами скрип поднялся на уровень пола. Снова подвисла тишина. Кратковременно. Скрип, скрип-скрип, скрип, скрип-скрип-скрип, скрип – что-то неведомо-пугающее подкралось к первой перегородке коридора. Здесь шаговый скрип-тенор залился истошным фальцетом открываемой дверцы, но быстро иссяк.  Через несколько секунд возобновился тихим хлопком и глухим басом прохрипел вдоль чулана почти с тем же тактом: скрип, скрип, скрип-скрип, скрип-скрип-скрип, скрип…
 
Пока истощался зловещий скрип притвора, неожиданно встрепенулся полог над девчоночьей кроватью, и под одеяло к ним забилось дрожащее Сашкино тело. Да так быстро, что двойняшки даже охнуть не успели с оторопи?!
 – Маша, Даша, а вы знаете, кто по нашему калидору бродит?
 – Не-ет, а ты  знаешь?  – одна сестра отвечала, а вторая отрицательно мотала головой.
 – Это Баба-яга на чертяке мыться приехала, наверное! – испуганно, но спокойно поделился догадкой двоюродный брат. Детские нервишки крепче оказались, чем могло сложиться впечатление. Смелая Сашкина думка не усугубила девичий страх, а совсем наоборот: девчонки воспрянули духом – с ними же мужчина в постели, в конце-то концов?!
– А чо он тогда копытами не цокает? – изумилась Машка.
– Так половики же по всем сеням уложены, – выручила Дашка
 – Сашка, а давай их так спугнём, чтобы они к нам больше никогда не заходили, – Машка осмелела первая.
 – Как их спугнёшь-то? Вдруг они не испугаются, а нас с собой в лес утащат? – сопротивлялся Сашка.
 – Так они по одному утаскивают, а мы компанией пойдём, – догадалась Дашка.
 – Всё равно страшновато как-то, – начала немного робеть почему-то именно Машка.
 – Да чо там бояться-то? – вдруг попытался поддержать сестру Сашка, – Бешка же нестрашный? И трусливый какой-то, всегда сполоху подскакивает, когда цепь по корыту громко брякает.
 – Точно! Значит и нам надо чем-то побрякать! Можно ложками по кастрюле! – вслух подумала Дашка. Она, как всегда, самой смышлёной оказалась.

 Дети быстро загорелись неожиданной идеей. Превозмогая страх, с трясущимися коленками пугальщики вышли в дальнюю комнату и приоткрыли дверь в сени, через тонкую щёлку выжидая зловещего фальцета второй перегородки. Тут же на кухне в руки были взяты железные ложки, плошка да кастрюля с подносом эмалированным.
 – Сашка, как только увидишь Бабу-Ягу, отворяй дверь, а мы кричать начнём и ложками стучать.

 – Вань, ты так медленно двигаешься, устал, поди?
 – Шурка, сиди, не ёрзай. Мало того, что и так ничего в темени не видно, так ещё твои космы не дают всмотреться.
 – Вань, я ж руками за тебя держусь, как их уберёшь-то?
 – Тогда не донимай хоть. Сейчас дверцу надо нащупать. Потерпи ещё пару шажочков.
 
 Скрип-бас подошёл ко второй перегородке, и начал снова завывать скрип-фальцетом. Дверка открывалась от чулана и успела она отвориться всего наполовину. Ваня успел сделать только шаг…

 – Девчонки, там похоже взаправду Баба-яга на чёрте сидит. Я в потёмках ноги заметил висячие и головы не видно, – прошептал Сашка.
–  Патамушта косматые,  –  подтвердила Машка.
 – И грязные наверно, раз мыться собрались, – вновь сообразила смышлёная Дашка. Девчонки переглянулись и в унисон завизжали что есть сил. Сашка тотчас же включил в сенях свет и немедля, со всей силы бросился всем тельцем на дверь. Вслед ринулись и Машка с Дашкой. Дверь распахнулась глухим хлопком о стену дома, в сени вывалилось нечто неведомое, но с громким визгом и бряцанием ложек-плошек по кастрюле и подносу. Бесстрашный пацан второпях запнулся о порог и растянулся возле двери, а сёстры с разбега распластались на предводителе, всё ещё продолжая истошно вопить и греметь железками.

 Такой психической атаки ни одна нечисть не выдержит! Чёрта обуял потусторонний ужас такой силы, что он отчаянно шарахнулся в одну сторону, во что-то ткнулся лбом и тут же отпрянул в другую, запутался на половике, споткнулся о пустое жестяное ведро и грохнулся навзничь вместе с прилипшей к хребту Бабой-Ягой. Косматый всем телом придавил костлявую, та взвизгнула на выдохе, и ещё крепче в вцепилась в чертяку руками и ногами. Испуг не задержал Ваньку на полу чулана, он вскочил, не замечая дополнительных пудов Шуркиного веса, и напролом рванул назад вдоль коридора, подсознательно понимая, что удирать нужно в обратном направлении. По ходу метания в узком проходе, трещало и звенело, падало, гремело и разбивалось всё, что только может хранить чулан обжитого дома. Первая перегородка перестала существовать как таковая, входной половик вылетел к дороге, главная входная дверь осталась болтаться на одной петле, но дверная ручка всё ещё крепко держала окомелок иван-да-марьи. Нечисть с неимоверным страхом улетучилась так скоропостижно, что взрослые домочадцы,  спросонья, даже не успели продрать глаза.

 Когда на место ночной суматохи выбежали не меньше нечисти переполошившиеся взрослые, дети были просто в восторге от своей смелости, и в три детских глотки наперебой докладывали результаты победы:
 – Баба, баба, не будут больше в нашей бане мыться баба ушлая и чёрт косматый!


Рецензии
Какие яркие образы. Спасибо!

Нюра Гешкина   27.12.2018 19:17     Заявить о нарушении
благодарю за визит...

Юрий Назаров   27.12.2018 21:44   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 24 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.