Наедине

Хорошо помню нашу первую встречу. Мне было около восьми. Да, примерно так. Мне не дали роль в балете, раньше давали, а в тот раз – шиш! Я-то знала почему: все дело в чертовой ангине, две недели дома пролежала, а тут как раз новая постановка. Бывает. И вот тогда она и появилась: подошла, села рядом, протянула платок и сказала:
– Ну и суки! Могли бы и оставить небольшую партию. В конце концов, твои глиссады и плие безупречны. Суки! Проклятые суки!
 
– Тише, – я огляделась – неподалеку стояли несколько девочек, – я просто болела. У меня много других ролей, это всего лишь «Снегурочка».
– Ну ты и дура! В том то и дело, что это  – «Снегурочка»! На, высморкайся. А еще лучше скажи «суки» – это помогает. Просто выйди из зала и заори: «суки!» или…

            Вы знаете, я так и сделала. Я – маленькая балерина, девочка-облако – убежала в конец коридора и грязно, как последний выпивоха, выругалась.  Помогло. Настолько, что после я все-таки добилась сольной партии: занималась и доказала, что лучшая. На концерте она сидела в первом ряду, аплодировала и вроде бы даже крикнула: «Браво!».

            А потом она появилась на экзамене по алгебре. До смешного легкие задания: цифры без особых усилий выстроились в нужном порядке, знаменатели пришли к единому соглашению, уравнения перестали таить неизвестные, а по клетчатому полю, как змея,  прополз извилистый график.
 
– Дай списать, – шептали мне со всех сторон.

            Я хотела, честно хотела. Я никогда не жадничала.
– А что они сделали для тебя? – услышала я знакомый голос. – Хочешь поделиться своим умом? Валяй. Просто хочу предупредить: спасибо не скажут. Тебе вообще хоть раз говорили?
– Нет, никогда.
– Тогда закрой тетрадь и отдай учительнице. 
– Но кроме меня никто не решил, – сказала я.
– И я о том же: кроме тебя – никто, за каким чертом все эти бездари должны получить твою, подчеркиваю, твою пятерку?! Тебе мало, что они учились за твой счет десять лет? Мало, что при этом считали тебя никем?! Они хоть раз звали тебя с собой в кино, на дискотеку? Знаешь, конечно, это твое дело, но…
– Я все решила, можно идти? – спросила я учительницу.

           Она догнала меня на улице и похлопала по плечу:
– Видишь, ничего сложного. Кстати, пойдешь на выпускной? Думаю, там будет скучно. Словом, не советую.

           Я не пошла. Просто забрала аттестат и все. Я до сих пор об этом не жалею. Хотя, наверное, должна.

           Вскоре в жизни произошли плохие перемены. Когда врачи из нескольких осколков собирали мое раздробленное колено, и я наивно надеялась, что еще смогу танцевать, – я ждала ее. И когда через пару месяцев поняла, что никогда больше не выйду на сцену, – ждала ее. Хотела, чтобы она так же, как давным-давно, протянула платок, но этого не происходило. Я плыла по своей беде в одиночку, захлебываясь и выныривая лишь затем, чтобы прошептать «суки». Она пожаловала только раз, равнодушно посмотрела на меня и сказала: «Может хватит?!».

          После этого я повзрослела, сразу, на много лет. Я пошла быстрой походкой, уже лишенной иллюзий и детской мечты. И казалось, что я двигаюсь в правильном направлении. По крайней мере, мне было спокойно. Долгие годы было спокойно. Я даже забыла о ней. И вдруг она снова объявилась. В подземном переходе. Сидела на корточках возле безрукого мальчика и разглядывала медяки в черной шапке. Я достала мелкую купюру и  хотела положить рядом с монетками, но она расхохоталась:
– Надо же, какая хорошая девочка! Я сейчас расплачусь, ей-богу! Ты думаешь, это сострадание – отмахнуться десяткой?
– Что я должна сделать? – прошептала я.
– Купи что-нибудь и накорми его.
 
          Я  купила чебурек.

– Давай, помогу, – и шагнула к мальчишке.

          Я старалась не обращать внимания на этот запах – запах давно немытого человеческого тела, я старалась не думать о сером бисере в его волосах, я старалась, но не выходило. Меня отчаянно тошнило.
– Слушай,  только не строй из себя героиню, – попросила она. – Ты, верно, думаешь, что и это сострадание?
– Разве нет?
– Сострадание начинается там, где заканчивается брезгливость. Просто ты сейчас сыграла на публику, посмотри, как на тебя одобрительно смотрят.

          Мне никогда не было так противно от самой себя.

– Удивительно, – хмыкнула она, – ты не научилась самому главному.
– Чему?
– Не обманывать себя. Зачем ты стараешься казаться хорошей? 
          Я не знала, что ей ответить. Но она была права. С того дня я стала писать. Вернее, попробовала написать о том мальчике.
– Славно, – оценила она. – «Бескрылый ангел». Очень жалобно. Ты замечательно сочувствуешь самой себе. Кстати, хороший язык.

          Текст я уничтожила тем же вечером. А еще через час позвонила человеку, с которым жила много лет, много обычных полусонных лет и сказала, что больше не люблю его.
 
          Знаете, я и сейчас, случается, привираю себе, но мне хватило мужества ответить честно на один очень важный вопрос: «Зачем я пишу?». Я не начала разводить демагогию насчет желания донести до других доброе и светлое, не стала нести чушь о высоких помыслах. Зачем лгать, все равно она рассмеется:
– Неужели? Тогда больше не подписывай свои тексты. С этого дня никаких фамилий, никаких псевдонимов. Только то, что ты хотела сказать читателю.

          Да, она предельно откровенна, не стыдится неловких моментов, не просит снисхождения, не ищет правды в чужих лицах, не прячется за темными очками, не кутается в полутона.  С ней нелегко, а иногда и просто невыносимо. Но ведь так и должно быть, потому что она – моя истинная натура, мое честное «Я».
            


               
            


Рецензии