Сыграем в Кинга


-1-
- Яков Михалыч! я тебя люблю…
- Люби лучше Родину, директор. Ходи, давай, - и Яков Михайлович Смолкин опрокидывает в рот четверть стакана разведенного школьного спирта, крякает, ставит стакан на стол и запивает чистой родниковой водой из ковша. Все это не выпуская из левой руки карт с как всегда хорошим раскладом.

Яков Михайлович – капитан, командир роты стройбатовцев-лесников, расквартированной в забытом богом леспромхозе – в лесной глуши, на окраине области и цивилизации.
Я – директор сельской малокомплектной школы – кидаю на стол карту, заказав перед этим «Червей не брать» и, естественным образом, вызываю возмущение капитана:
- Как всегда, директор. Не в коня корм. Сколько мы с тобой уже недозаправили школьных спиртовок, а ты так и не научился в Кинга.

Кинг – малый, офицерский преферанс. В большой со мной не садятся в силу полной неприспособленности к карточным играм. «Как, впрочем, и в шахматы», - добавляет Смолкин, имеющий шахматный разряд в дополнение к своим КМС по гимнастике и плаванию.
- Так уж обязательно, - звучит откуда-то из-под потолка голос Витковского. Саша Витковский – старлей, замполит. Высокий, светловолосый с точеными чертами польского шляхттича. Голубоглазый интеллигент в утонченной очковой оправе. Даже сидя на табурете с всегда выпрямленной спиной Саша смотрится высоко и спортивно, в смысле, элегантно.

Каждое утро, не взирая на погоду, в спортивных брюках без намека на вытянутые колени он делает пробежку по периметру поселка. С обнаженным мускулистым торсом. Поселковые бабы, встречая бегуна на тропинке, кланяются, улыбаясь:
- Здравствуйте, Александр Казимирович, - и в спину, шепотом: - Кодированный.
Иная, вдовая или разведенка даже сплюнет себе под ноги.

Витковский не просто не выпивал – даже не притрагивался к спиртному. Служил он как двухгодичник, не прошедший срочную до педагогического института. По окончании вуза по собственному почину выбрал спецшколу при зоне для малолеток. Там сделал быструю карьеру – стал заместителем директора по воспитательной части. А через четыре года, практически двадцати шестилетним переростком был призван – отдать долг в качестве офицера.

Витковский к тому времени вступил в ряды КПСС и отмазы не очень-то и прокатывали. Тем более, что женатый и не успевший вовремя соорудить детей замполит был четко заточен на карьеру. А на этом пути уклонение от службы в советских вооруженных силах, если и не выглядело святотатством, то не добавляло баллов.

-2-

С Яковом Михайловичем я познакомился в первые же дни своего директорства.
Погожий сентябрьский денек. Вокруг все пропахло хвоей, грибами и еще каким-то одновременно и потому невообразимо горько-тревожным и ягодно-кислым духом болота. Как минимум три ближайших года мне предстояло прожить в этом сказочном мире, где за стенами обступившего поселок со всех сторон леса, мерещились избушки на курьих ножках и прочая близкая со времен забытого детства нечисть.

Это было как возвращение к истокам. И первым шагом на этом пути был запланированный поход за рыжиками и обабками. Так соответственно в здешних краях называют приличные грибы, которые на засолку – грузди, волнушки и, собственно, рыжики – и которые так на жареху или грибовницу, всякий лесной винегрет типа подосиновиков, подберезовиков, моховичков. Белый гриб в этом ряду стоял особо. «Белый он и есть белый», - говорили мужики. Местные предпочитали ходить за грибами целенаправленно: или за рыжиками, или за белым. Обабки брали между делом, если те попадались.

В первый мой грибной поход меня позвал бывший директор, который бы, может, и работал еще директором, если бы не моя наглая персона, по молодой дурости согласившаяся принять пост за тридевять земель – сто километров от районного центра – разгул леспромхозовской вольницы, постоянно подогреваемый присутствием двух стройбатовских лесных рот и окружением зон, из которых часть отбывших свой срок оседала потом на вольном поселении в Сластино, продолжая привычно валить лес, рубить сучки и хлестать пойло, попадавшееся, как грибы в сезон, разного качества, но повсеместно, то есть на каждом шагу. Впрочем, пили в поселке все – от мала до велика. Пили спирт, самогон, брагу, портвейн. Водка считалась благородным напитком, а коньяк и вовсе – интеллигентской прихотью, забавой советских офицеров, сменяющихся в руководстве ротами с частотой раз в два года полным спившимся составом от «налейтенантов» до «выпейтанов-капитанов», пропивавших свои майорские должности комрот, не особо страдая по несложившейся карьере.

Старшины в этом смысле были заметно крепче. Собственно говоря, никто и не помнил, когда появились в этих местах два кряжистых крепко сбитых и основательно пропитых прапора. Их так и звали – «два бойца, одинаковых с лица». Фактически, именно бойцы и поддерживали не только роты, но и все гражданское население в состоянии, если не комфорта, то насыщенности и довольства, заметно превышающего прожиточный уровень расположенных в районе совхозов. Совхозники-колхозники завидовали и пытались периодически прильнуть к неиссякаемому источнику минооборновского снабжения. Местные держали оборону и, если напрямую не били морду заезжим крестьянам, то в поселковом магазине кроме перловой каши с витрины и, ладно уж хлеба из местной пекарни, где под приглядом тети Мани денно и нощно трудились солдатики, ничего другого не продавали. Про «гарнизонный промтоварный магазин» и говорить нечего: токмо своим и токмо под заказ. Впрочем, иные особо страждущие селяне все-таки протаривали тропку к источникам советского дефицита – кто десяток баночек тушоночки прицепит, кто мебельную стеночку, кто коверчик, а кто – счастливец – пару ящиков «Пшеничной» импортного разлива с отвинчивающейся крышкой на свадьбу сыну, чтобы перед людями покрасоваться. Нечего говорить, что тропка эта была обильно осыпана дополнительными дензнаками, оседавшими затем в карманах кого следовало, среди которых, как водится, ротные старшины – снабженцы и коммерсанты от минообороны и бога родивших их матерей – занимали особое положение. Собственно, все, что было сверх разнарядки в продуктовом и промтоварном, а также запчасти, стройматериалы и даже дрова на топку печей, сухие и колотые, которых по традиции в лесу если и хватало, то поди попробуй выпиши-возьми-привези-наколи, все, что называлось обывательским счастьем и противоречило естеству советского человека, текло через руки, ум и сердце наших «бойцов» Василия Николаевича и Николая Васильевича – так уж сложилось.

… И вот иду я по осеннему поселку с пошлым венгерским кожаным дипломатиком, не соответствующим окружающей обстановке. Иду в продовольственный, чтобы купить бутылку «Пшеничной» и банку тушенки – директору школы завсегда пожалуйста, даже если совсем в наличии нет. Об этом мне в первый же рабочий день сообщили.
 
Первое сентября – отзвенел первый звонок. Дети вошли в школу, а меня отвели в сторону две симпатичные дородные тетки. «Я Валя. Это Катя. Я заведующая продуктовым магазином, она – промтоварным», - представилась та, что помоложе. Я кивнул. «Вот и хорошо. Завсегда пожалуйста, даже если в наличии нет», - заверила Валя по своему и резонно расценив мой кивок. А более зрелая и умудренная Катерина уточнила: «Мальчишки у нас оба в седьмом учатся, - и добавила. – Спасибо. До свидания». Повернулась и пошла. Валя же слегка замешкалась: «Мы это … обе матери одиночки, одни воспитываем. Хотя у Катьки, у той мужик есть, - внимательно посмотрела на меня. – А Вы женаты?». «Жена в городе, с дочкой» , - ответил я как на духу. Валя отчего-то засмущалась, красиво зарделась, опустила и опять взметнула ресницы, уставившись прямо в мои глаза карим взглядом. Как в поселковых бабах совмещались одновременно способность по-девичьи смущаться и эта просто убойная завораживающая ведьминская наглость – я так и не разгадал за все время своего пребывания в сказочном лесу. Видать, дух болотный-первородный пропитывал все вокруг себя, а особенно женскую натуру и душу.

Поскольку Валька оказалось первой из числа взявших меня в оборот без подготовки – в смысле, моей подготовки – я сходу обмяк и обестолковел и, чувствуя, что краснею до корней волос, заворожено закивал головой. Валька между тем невероятным образом вернула своему лицу естественную матовость гладкой кожи, оглядела меня с головы до ног, усмехнулась, удовлетворившись результатам своего воздействия и, неожиданно по-хозяйски, произнесла грудным голосом: «Ну, вот и хорошо. Приходите завтра … в магазин к закрытию» - повернулась и пошла догонять подругу.

Назавтра, кляня себя за глупость и податливость, дрожа как мышь всем сердцем и поджилками, я приперся в продуктовый к закрытию в двадцать ноль-ноль. Увидев меня, Валя прокричала: «Все, закрываюсь!» Незаметные сухонькие старушки и старик-алконафт дядя Ваграм из бывших зеков беспрекословно вытекли за дверь. «Закройте за ними дверь», - обратилась ко мне заведующая магазином. Я подчинился – нацепил на дверь огромные металлические крюки сверху и снизу и в дополнение задвинул щеколду. Мы остались одни. «Проходите», - Валентина откинула прилавок, приглашая меня внутрь. Внутри оказался склад с продуктовыми боеприпасами – чего там только не было! Нет не так, там было все. Даже, кажется, красная икра в банках. Но Валя, уверенно и крепко взяв меня за руку, не дала оглядеться как следует. В свободной от стеллажей стене сквозь дверные щели пробивался свет. Валя решительно дернула дверцу на себя, отошла в сторону и почти втолкнула меня внутрь: «Прошу в мою кондейку». Кондейка оказалась более чем приличной комнатой с комодом, столом, большим и новым диваном и даже телевизором. На столе стояли бутылка коньяка, сыр и копченая колбаса в нарезку и – откуда в лесу! – огромная гроздь винограда.

«Ну, здравствуй», - Валя без предисловий взяла мое лицо в свои ладони, повернула к себе и, будучи выше меня малорослого, наклонившись, всей своей губастостью обволокла мой директорский рот, заодно перекрыв доступ кислорода в ноздри. Впервые в моей сознательной жизни не я был инициатором, а баба брала меня так просто, ясно и основательно. Сопротивление казалось бесполезным. Да, и не очень-то и хотелось. Мы погасили свет…

-3-

Тем субботним погожим сентябрьским днем я планировал третий раз навестить Валюшу в ее кондейке. От начала нашей порочной связи прошла неделя. Первые две встречи инициировала Валентина исключительно после закрытия. Щепетильно относясь к моему реноме она уже со второй встречи приглашала меня исключительно через заднее крыльцо – запасной выход прямо из кондейки в тесный проход между магазином и прилегающим к нему дровяником-сараем со всяким уборочным инструментом.
 
На этот раз встречу назначил я, сделав, как истинный джентльмен, предварительный звонок из школы. Валюша заценила и заверила, что будет ждать, предварительно нацепив на двери магазина волшебное слово «Обед». Со своей стороны я пообещал ей поднять не только настроение, но и выручку, оплатив а) алкогольно-съестной запас на завтрашний поход в лес и б) накрытие с шампанским и конфетами ассорти кондитерской фабрики им. Н. Крупской для нашей интимной встречи. По этому случаю Валентина даже всхлипнула в трубку и пролепетала что-то типа «какой ты … внимательный», чем вселила в меня определенные сомнения: а не слишком ли далеко я зашел? Впрочем, похоть мгновенно пересилила слабый голос разума и, по привычке махнув рукой – а, разрулим потом! - я взял дипломат и вальяжной походкой отправился через поселок вроде как бы в сторону дома. Очень даже удобно: путь мой по хоженой тропинке пролегал мимо Валиного магазина, и я мог, как мне казалось, вполне незаметно свернуть в тесный просвет между заветной дверью и дровяником.

Солнечное тепло бабьего лета, манящие и дурманящие запахи хвои, грибов вперемешку  с горько-тревожным и ягодно-кислым духом болота, помноженные на вожделение, мнящееся временной любовью, делали свое дело – и я плыл в сказочном мире, возвращаясь к истокам, где русский дух, где Русью пахнет… И тут – в спину: «Аид?»

От неожиданности я заметно вздрогнул, замер и медленно стал оборачиваться, чувствуя, как предательски потеет ладонь, сжимающая протертую до черноты кожаную ручку дипломата.

- Что смотришь, директор? Или я ошибся, - маленький, ниже меня на полголовы, но плотно сбитый, кривоногий, голобородый и бритоголовый человек в полевой летней форме капитана стройбатовских войск, перетянутый портупеей с очевидно пустой кобурой на бедре, расставив ноги и уперев руки в боки, издевательски оценивающе разглядывал меня. Тогда он показался мне практически пожилым. Да и как иначе при моем двадцати одном – очко – его тридцать пять были заметно весомее – перебор, как говорится. Рядом с капитаном каланчой –крепкой, замечу, каланчой – на шаг позади стоял старлей, и из-под очочков в новомодной металлической оправе под золото на благородном тонком носу польского шляхтича, словно сглаживая хамоватое ехидство капитана, доброжелательно сверху вниз смотрел на меня. В его взгляде я прочитал поддержку: не боись!

Это и были командир роты Яков Михайлович Смолкин и его верный Санчо-Панса замполит Александр Казимирович Витковский. В общем, кто хоть что-то понимает в литературных параллелях – этакий несуразный перевертыш сервантесовского «Дон-Кихота» посреди северской тайги.
- Ну? Аид или как? – настаивал на ответе капитан.
Круглое лицо капитана, несмотря на его языковую продвинутость с картофелеобразным носом маленькими колючими глазками и тонкогубой прорезью рта, ответных родственных эмоций с моей стороны не вызывало, и я резонно ответил:
- А что?

Капитан, как позже выяснилось обладая отменной реакцией боксера и гимнаста, заржал, запрокинув голову и сквозь гогот прохрипел:
- Узнаю собрата по графе. Кто еще может на вопрос отвечать вопросом? Короче так, директор, вали к своей Вальке, а потом к нам, - и он ткнул большим пальцем в себя, а указательным на Витковского, - в первую роту. Мы сегодня дежурим. Нужен третий в кинга.

Не дожидаясь ответа, оставив меня стоять с открытым ртом посреди поселка, капитан развернулся и зашагал в сторону роты. Замполит тенью последовал за ним.
Однако, сделав три решительных шага, Смолкин остановился и опять обернулся ко мне, продолжавшему истуканом переваривать весь набор вброшенной информации.

- Да, кстати, директор, ты это возьми не по одной водки и тушенки, а по две: один комплект назавтра в лес, а другой, в смысле первый, на сегодня для знакомства. Не возражаешь? И еще, - капитан подскочил ко мне, взял за воротник, наклонил к своему лицу и хриплым шепотом: - ты это, с Валькой надолго не затягивай, завязывай, и, вообще, на всякий случай на живот ей кончай, нето залетишь. Усек, аид? – и опять заржал как конь.
Вот так я познакомился с Яковом Михайловичем. И уже вечером того же дня, в кабинете комроты, периодически посылавшего Витковского проконтролировать, как «засраные сучкорубы-самовольщики» отходят ко сну, я, пьяно икая, бубнил, поднимая очередную кружку с очередным пойлом:
- Яков Михалыч! Я так тебя люблю…
- Люби лучше родину, директор! – благородно останавливал мой порыв комроты.


-4-

Жена Смолкина была старше его на целых семь лет. Он называл ее исключительно корова и змея подколодная в глаза и Ирина Николавна за глаза. При этом попытки не то, что пошутить, косо взглянуть в сторону Ирины Николавны пресекались Смолкиным мгновенно и жестко, вплоть до хорошо поставленного тычка в печень. Очевидно, что свою вторую половину капитан любил по садистски с размахом и требовательно. Ирина Николаевна, как и следовало ожидать, Смолкина, который был к тому же ниже ее ростом, боялась  и обожала одновременно. Причем, обожала по-матерински безоговорочно и всепрощающе, вплоть до поглаживания капитанской затылочной лысины, несомненно, заработанной на чужих подушках и пихания свежеиспеченных пирожков в скабрезный смолкинский роток.

Детей у четы Смолкиных не было – Яков Михайлович, эгоистичный и капризный в пределах домашних стен одним своим присутствием отвергал возможность появления какого либо еще человеческого существа, претендующего не всеобщие внимание и любовь. Разве что кошка Иришка, которую в отличие от жены Яков Михайлович постоянно тискал, ласкал и чесал за ушком, нашептывая не просто ласковые, а запредельно нежные слова – «ты моя кисонька, ты моя рыбонька, ты мое сердечко» - имела право быть на ступень выше живого домашнего идола в почитании и поклонении.

«Корова! – демонстративно кричал Яков Михайлович с порога, заходя в дом в сопровождении избранных им на текущий вечер собутыльников в основном из состава Витковский и директор школы, то есть я. – Змея подколодная! Почему у Иришки миска пустая? Почему у кошки глаза голодные и усы не в молоке? А?!»
Впрочем, любители заглядывать в щели заверяли, что внутренний мир семьи Смолкиных был тих и уютен. Когда никто не видел, Яков Михайлович садился на диван у ног прилегшей после трудных домашних дел Ирины Николаевны, клал себе на колени ее босые ножки и наглаживал, целовал их, нашептывая: «Устала, моя ласточка! Бедная моя. Достается тебе со мной…»

Но были и другие, чьи злые языки с уверенностью очевидцев повествовали о том, что майор Смолкин был разжалован в капитаны и даже исключен из партии с должности комбата-прораба строительства то ли полигона, то ли ракетодрома, где-то в глуши сибирской тайги. Причиной столь кардинального решения трибунала в отношении Якова Михайловича было его нестандартное поведение в стиле современного Отелло, когда он, взревновав свою Дездемону подколодную к фельдшеру лейтенантику-двухгодичнику после мединститута, гонял ее по территории закрытого объекта, потрясая в воздухе «макаровым», заряженным боевыми, и даже пальнув при этом – один раз в воздух, один раз прицельно.

- Да ежели б я пальнул прицельно, - однажды отреагировал на мой пьяный вопрос во время нашей очередной партии в кинга Яков Михайлович, - то…
И тут же, расстегнув кобуру, извлек «макаров», снял с предохранителя и вытянул руку с пистолетом в сторону окна, за которым, напротив, на перилах соседского крыльца мирным клубочком свернулась белая пушистая кошка. Однако, я так и не узнал, был ли заряжен офицерский пистолет боевыми, потому что, не удерживаемый ни мной, ни даже глазом не моргнувшим и не сменившим позу «проглотившего кол» поклонника йоги Витковским, капитан опустил боевое оружие со словами:
- А надо было… Ну, чего замерли, чей ход?

-5-

Первым делом разжалованный в капитаны Смолкин, прибыв в расположение роты лишь за две недели до моего появления, огнем выжег и мечом нашинковал крамолу самоволок и стройбатовского разгильдяйства.
Исполняя намеченное по наведению порядка, в утро первого же дня своего вступления в должность, говорят, он построил роту на плацу – моментально оценил замызганность, зачумленность и наглость боевого состава, продемонстрировавшего воочию нечищеные веками сапоги гармошкой, хэбэ-комплекты с отвисшими и затертыми зеленью коленями, расстегнутыми без подворотничков гимнастерками, открывающими перед ротным сто лет немытые шеи бойцов, пилотки со спущенными на уши отворотами, небритые и не совсем трезвые лица, зажеванные травинки-соломинки в уголках ухмыляющихся ртов, полусогнутые в локтях руки с отросшими, как у леших когтями, под которыми чернела вся лесная грязь – и произнес краткую зажигательную речь: «И это дерьмо любят местные бабы?!»

Не осознав сходу глубину капитановой парадигмы, рота уныло молчала. Однако, наиболее малая и, одновременно, наиболее образованная ее часть из числа отчисленных из вузов с четвертых-пятых курсов, почувствовав неладное в предлагаемом новым ротным стиле отношений, незаметно для остальных подтянулась, выпрямила колени, вытянула руки по швам и приподняла голову, пытаясь продемонстрировать не освоенное за время их срочной службы состояние под названием «Смирно!», о котором они, присланные рубить сучки, минуя учебку, разве что слышали в рассказах отцов, да видели в кино.

- Я задал вопрос, - повторил капитан, не повышая тона. Но сила его голоса и, главное, настойчивость, возымели действие. В рядах прошло шевеление. «Чо он хочет-то?» - вслух произнес кто-то невидимый из второго ряда.
- Товарищ Берия, разберитесь, пожалуйста, - и капитан, не оборачиваясь, повел правым плечом в сторону застывшего на шаг позади него замполита Витковского в очках с тонкой металлической оправой под золото отдаленно и на солнце напоминающих пенсне. Расчет был верен. Интеллигентская часть расхлябанной частой сменой спивающихся командиров роты уже вытянулась в струнку, выпрямляя хребет исключительно за счет генной памяти. Высоченный Витковский безошибочно подошел к месту, откуда доносилось провокационнее вяканье, и, точно попадая в тон комроты, произнес:
- Вышел из строя.
Впереди стоящий солдатик неумело отошел в сторону и пропустил черпака – еще полгода и дед – буквально на днях ощутившего сладость ременной бляхи на своих ягодицах.
- Ну.
- По форме доложить, боец, - все в той же неспешной, но внятной тональности потребовал замполит.
Боец, вяло кривляясь и извиваясь всем телом, поднес расслабленную руку к заломленной на затылок пилотке:
- Ефрейтор такой-то такой-то.
- Ефрейтор такой-то такой-то, ко мне! – приказал капитан.
Черпак вразвалочку направился было к капитану.
- Отставить. Рота, равняйсь, смирно!
Команда прозвучала неожиданно резко и звонко. Сотня разгильдяев за минусом двадцати пяти забивших на все и продолжающих валяться на кроватях дедов вздрогнула и вытянула руки по швам.
- Ефрейтор такой-то такой-то, ко мне! – рявкнул капитан.
На этот раз боец подошел и доложил почти по-уставному – практики, конечно, не хватало, но воспитательный эффект был достигнут.
- Кру-угом!…
Выполнено беспрекословно – правый каблук, левый носок – и почти не шатаясь.
- А теперь ответьте своим товарищам, глядя им в лицо, на поставленный вопрос. Вопрос повторяю: разве могут местные бабы любить это дерьмо? Не слышу…
- Не знаю…
- … товарищ капитан, - поправил комроты.
- Не знаю, товарищ капитан… - промямлил боец.
- Громче.
- Не знаю, товарищ капитан!
- Наряд вне очереди.
- За что?
- Два наряда вне очереди. Встать в строй! А теперь, бойцы, слушайте правильный ответ: бабы не могут любить такое дерьмо, как вы и я вам это сейчас докажу. Ефрейтор такой-то такой-то, ко мне!

Схлопотавший уже два наряда вне очереди, натренированный, черпак на этот раз исполнил все как подобает с первого раза:
-… по Вашему приказанию прибыл! – опустил руку и замер по стойке смирно.
- Бегом в роту, боец, и привести сюда всех дедов в полном составе. В три минуты не уложишься – еще наряд, - и капитан поднес к глазам руку с командирскими часами – жест, который за короткое время станет для каждого в роте и всех вместе сигналом сопоставимым с сигналом боевой тревоги.
Деды, наблюдавшие за происходящим на плацу из окон роты, в открытые форточки слышавшие все команды, решили на первых порах судьбу не слишком испытывать и, на удивление, быстро, не дожидаясь когда их позовет ефрейтор, прогулочной рысцой выбежали на плац и отдельной группкой замерли в стороне от общего строя.
- Равняйсь, смирно! – скомандовал им капитан и обратился к остальной роте. – Товарищи, бойцы! Что отличает вас от группы вновь прибывших?

Рота повернула головы в сторону дедов, словно увидела впервые. Разница была разительной –строй дембелей, забивших болт не только на построения на плацу, но и на любую, особенно лесную работу в принципе, сиял начищенными, хотя и в гармошку сапогами, отражал солнце латунной позолотой блях, белел чистыми – выстиранными и пришитыми салагами – воротничками, являя миру чистоту шей.
- Правильно бойцы, - резюмировал капитан, - эти не дерьмо и бабы их будут любить. А я хочу, чтобы бабы любили всю роту! Ясно! Не слышу?!
- Так точно ясно, товарищ капитан! – гаркнула рота в сотню глоток.
- Рота равняйсь, смирно! Слушай мою команду: через сорок пять минут с начищенными сапогами, подшитыми воротничками, подстриженными ногтями, вымытыми руками и выбритыми рожами – общее построение на плацу. И если хоть один боец останется полным или частичным дерьмом и заставит меня усомниться в любви местных баб вся рота – слышите меня?  – вся рота весь день до вечера вместо сучков будет учить Устав и тренироваться на плацу, чтобы ему соответствовать. Всем ясно?
Ясно было не очень: кому соответствовать, Уставу или плацу, - но рота, все как один опять гаркнула:
- Так точно, товарищ капитан!
- Тогда вольно – выполнять команду привести себя в надлежащий вид! Время пошло, - и капитан поднес командирские часы к глазам.
Дембеля рванули было со всеми.
- Стоять, дембеля! – остановил их ротный. – Оправиться, - бойцы застегнулись на все пуговицы, выпрямили голенища сапог, затянули ремни. – Равняйсь, смирно! Товарищ Берия, командуйте, - обратился капитан к замполиту.
Витковский вышел вперед:
- Правое плечо вперед, по плацу, ша-а-гом арш! Раз –два, левой…
Перекрывая нестройный топот сапог по бетону дорожных плит, уложенных на плацу, капитан рявкнул:
- Взво-од, стой!.. Нет, вы все таки дерьмо, хотя почище других, но ходите… В общем так, я хочу, чтобы БАБЫ ЛЮБИЛИ ВСЮ РОТУ БЕЗ СКЛЮЧЕНИЯ. Ясно?
- Так точно!
- А почему я этого хочу? Раскрою секрет перед вами, как старослужащими: если женщины любят бойцов, значит, Родина не зря доверила им свои границы, вручила в руки вместе с присягой автоматы, ракеты и топоры с пилой «Дружба». Возражения есть?
- Никак нет, возражений нет, товарищ капитан!
- А раз так, то вы, товарищи старослужащие, должны стать примером для всей остальной роты не только в опрятности, но и в военно-строевой подготовке. И ваш дембельский аккорд – смотр песни и строя, который ваш взвод исполнит на этом самом плацу в ноябре при стечении гражданской власти и всех баб поселка. Ясно? Не слышу!
- Так точно, товарищ капитан!
- Тогда, замполит, командуйте.
- Взво-од! Равняйсь! Смирно! Правое плечо шаго-ом арш! Песню запе-вай!
С того дня Смолкина – круглолицего, нос картошкой, отец еврей – за глаза бойцы стали называть Сталин. Ну, а Витковского «Берией», как вы слышали, обозначил сам капитан.
Через неделю к Смолкину подошел старший сержант Кремцов:
- Товарищ капитан, разрешите обратиться!
- Обращайтесь.
- Товарищ капитан, дембеля хотят в лес – заработать перед дембелем.
- Заработать? Это можно. Утром – плац. После обеда – аккорд.
- Да как же?..
- Не дрейф, боец, в лес не погоню КПП строить будете. Заработок обещаю хороший и дембель на неделю раньше, после того, как парад пройдете. Вопросы?


Рецензии
Игорь Давидович, а где же стихи про нашу авиацию??? Я там не нашла...

Журавлик   23.03.2014 18:52     Заявить о нарушении
Смачно! Весело и правда характеров есть. Зачиталась. Спасибо.

Наталья Варламова   22.11.2016 22:50   Заявить о нарушении