В каждом сердце

 Меня больше нет. И его больше нет. Нас нет в этом мире, но мы есть в том, другом, который начинается за гранью. За гранью, проложенной взрывом в аэропорту. Остальные обрели покой: иные простили, иные освободились. А я нет. Я держу здесь и себя, и его, хотя имею полное право отпустить нас обоих. Не получается. Не получается. Не получается…

           Этот мир сер, и нет ночей и дней, нет времени, нет никого. Только я и он. Тот же аэропорт, те же кресла аэровокзала, та же взлетная полоса, которой уже никогда не коснутся шасси самолетов, камера хранения, набитая чемоданами, за которыми никто не вернется, широкие лестницы, которые более не услышат стук сотен шагов.
 
           Мы здесь уже долго. Я не считаю – спешить некуда, просто знаю, что долго. Хотя порой кажется, что все это случилось совсем недавно, настолько свежи мои воспоминания. Я так и не спросила его имя. Или просто не хочу его знать? И, верно, никогда не захочу.

            Я часто смотрю вдаль. Там, за темно-серой линией горизонта, осталась моя жизнь. Там, за черным дымом от взрыва, остались: не встреченные, не полюбившиеся, не полюбившие. И у него тоже. Я хочу верить, что и у него тоже. Я должна верить, что у него это тоже все не случилось. Страшно от этих мыслей,  там я не могла так думать, но от этого становится немного легче.

            Почему из самых разных дней вспоминается тот, последний? Почему я так явно ощущаю запах кожи нового чемодана, подаренного мамой, который так и не успел погреться под щедрыми южными лучами? Отчего в моей голове повторяется один и тот же фильм: вот я вхожу, иду, держа в одной руке чемодан, в другой паспорт и билет туда, куда мечтала, туда, где так и не оказалась. Я до сих пор спрашиваю себя: «Зачем я приехала так рано, ведь было время в запасе, было».  Люди, много людей. И в этом потоке человеческих лиц я встречаюсь с ним взглядом. Что в нем? Страх, отрешенность? А потом быстрое движение его рук… и боль, боль и отчаяние повсюду, и кровь – яркая, горячая, моя кровь. Как же захотелось жить. Никогда мне так не хотелось жить.

            Он не смотрит на меня. В тот день – прямо в глаза, а теперь нет. Я знаю почему: он не думал, что окажется в этом сером мире, ждал чего-то другого, верил в другое, такие, как он, всегда верят. Ему остается только ждать: прощу или освобожусь. Освобожусь от ненависти. Простить не могу. Да и нужно ли ему прощение? Другие смогли выйти из этого серого аэропорта, а я нет. Наверное, за стеклянными дверями меня ждет иной мир, в котором есть краски, есть оттенки. А ему не найдется места в новой действительности, он чувствует это и боится, что впереди лишь чернота: ледяная, липкая, вечная. Но и от этой серости мы устали, невыносимо устали.

             Как же хочется вернуться домой, хоть на минутку. Пробежать вверх четыре пролета и попасть в былое, замечательное, невозможное. Там все так же: синий диван, солнце, ввалившееся раскаленным боком в распахнутое окно, голубые паруса занавесок, плюшевый щенок, замусоленный моей рукой, охапка сирени в любимой маминой вазе, шкаф с соскучившимися по мне вещами. И только на стене другой портрет. Не тот, где я с венком из одуванчиков, а тот, где нет улыбки, от которого веет холодом, который стиснут черной рамкой. В такие минуты я кричу ему через серое пространстве: «Ты понимаешь, что ты наделал? В десятках домов десятки портретов без улыбок». Он молчит, и мы оба дрожим одинаковой мелкой дрожью.
 
             В буфете нетронутые бутылки пепси. Я не хочу пить, но все равно открываю и слушаю шипение пузырьков, – это звук из прошлого, он успокаивает. Жаль, что здесь нет музыки. Любой, все равно какой. Мне тошно от этой дымчатой тишины. Мы оба устали от молчания и тишины.

             Я видела, как освобождаются другие. Их больше тех, кто простил. Наверное, так устроен человек, поэтому их было больше. Они нажимали на серую кнопку на пульте, который держали в  руках, и лица у них в этот момент выражали одно и то же. И снова волны боли и крови, но только его. Они стояли и смотрели, а потом уходили в другой мир. И так было много раз. Не все могут простить, ненавидеть проще.
 
             У меня тоже есть пульт с одной единственной кнопкой, нажать, как остальные, – и быстрей за стеклянные двери. Не могу. Закрываю глаза, вижу себя на полу в кровавой каше, кричащей чужим, надорванным голосом, и все равно не могу нажать эту чертову кнопку. Я швыряю пульт и долго хожу из угла в угол, или смотрю на сизое небо, на котором замерли пепельные облака, и пытаюсь простить его. Но снова не могу. Там осталось прошлое, там осталось будущее.  Там мои близкие, самые близкие люди. Теперь они часами смотрят на мой портрет в черной рамке. Как простить его?! И я снова хватаю пульт, хотя знаю, что зря. Ведь путь от ненависти до прощения очень долог, а может быть, и бесконечен. Я буду ходить по этим серым кругам очень долго, намного дольше, чем прожила, пока не сделаю правильный выбор, тот, что спрятан глубоко в сердце. В каждом человеческом сердце.


Рецензии