Всего лишь пепел

Отрывок из повести

Не в воле человека путь его
(Иер. 10, 23)

Необыкновенная вещь — память! Все, что нужно для жизни — хранит. Стоит ей лишь на мгновение прикоснуться к какому-либо знанию, и она делает его своим достоянием на веки вечные. Только сумей, найди это сокровенное. Ведь, как правило, никто и ведать не ведает, что хранится в кладовых его памяти. Благо, если ум способен в нужную минуту стать поводырем и отыскать потребное моменту. Увы, нередко ум оказывается позади таковой нужды. А задним умом силён не будешь.
Как-то, в студенческую бытность, Василий Петрович прослушал курс лекций о том, как работает память. Тема не задевала за живое. Но когда лектор заявил, что якобы каждый процесс вспоминания есть реконструкция того, что было: не «пошел и взял», а «попробовал восстановить», студент Пузынёв возмутился. «Как это, «попробовал восстановить»? Нет, «пошел и взял»! Все в ней, родимой, лежит на своем месте». Даже зачёт провалил, пытаясь доказать преподавателю свое. Впрочем, очень скоро обо всем этом забыл. И о том, что забыл, тоже забыл.
А не оставлял бы своих принципов в прошлом, без всякой надежды на востребованность, скольких бы бед избежал? Ведь дед не раз и не два ему говаривал: «Осиного гнезда не тронь! Промеж двери пальца не клади! Не лезь боком на гвоздь!» Не вспомнил уроки из детства, когда продолжал «военную» кампанию против своих деревенских соседей. И вот, выражаясь словами Пузынёва-старшего, итог: «Задел рукой — поплатился головой». А ведь того, что случилось — не исправишь!
Обо всем этом только и оставалось думать Василию Петровичу в последних числах ноября. Свой выговор он уже схлопотал, а значит, путь к повышению перекрыл себе надолго. Наступил, что называется, на горло собственной песне. Благо, хоть кабинет прежний пока оставили за ним. Сидя в своем начальственном кресле, он с отвращением поглядывал на сдвинутые к краю стола недельной давности газеты. Иногда против воли брал их в руки и, мучая себя, читал заголовки:
«Городской ОМОН исчез во время плановых учений», «Бермудский треугольник в Больших Росах». «Куда на сутки дезертировала рота омоновцев?», «Диверсия против правопорядка».
Далее заголовков он не шел. Да и зачем? Обстоятельства происшествия ему были более-менее известны. А уж то, что для него осталось тайной, для других — тайной вдвойне.
И как же гладко все начиналось! Во вторник 18 ноября, как и в предыдущие дни, погода стояла пасмурная, но без осадков. Ленивый ветерок без лишнего энтузиазма кружил над озером. Иногда, чуть оживая, подбрасывал вверх опавшую листву и вздымал на воде легкую рябь. Заморозки, и доселе оставаясь лишь ночными захожанами, отступали утром за северо-западный горизонт, где невидимая отсюда зима возможно уж пробовала заселяться в природные апартаменты. Здесь же в Больших Росах все еще царила осень…
Ранним утром в район деревни для проведения плановых учений прибыли два автобуса с бойцами милиции особого назначения. Базовый лагерь разбили прямо у забора пузынёвских владений. Командир отряда майор Васнецов, высокий худощавый, лет тридцати, доложил о прибытии Пузынёву. Василий Петрович знал этого майора весьма поверхностно, слышал, что тот отличается незаурядной храбростью, неоднократно бывал в боевых командировках, перед начальством не лебезит, потому в почестях и наградах не купается.
 — Действуйте, — сказал он Васнецову и подумал, что тот наверняка пользуется успехом у женщин.
Майор дал команду к построению и довел до бойцов первую задачу, которая заключалась в пресечении массовых безпорядков.
Одной группе в полной экипировке предстояло выступать в роли защитников закона, а другой — исполнять роль разбушевавшихся погромщиков, для чего бойцы поверх комбинезонов надели штатскую одежду: старые куртки, ватники и прочую рухлядь.
Васнецову эта затея начальства с выездом на природу как видно не очень-то нравилась. Куда проще отработать на полигоне, где все ясно и знакомо. Он косился в сторону Василия Петровича, но вслух недовольства не высказывал.
 — Здесь закончим и со второй задачей перемещаемся в деревню? Там народ подготовлен? Кондратий никого не хватит от неожиданности?
 — Да там особо и нет никого, так — несколько стариков и бомжей, — Василий Петрович старался выдержать дружеский тон, но получалось у него неважно — Чего их предупреждать? Террористы будут их предупреждать? Пускай учатся выживать в нештатных ситуациях.
 — Ну, мое дело предупредить и выполнять приказ, — отвечая, Васнецов одновременно следил, как выстраиваются его бойцы в две группы: одна шумная и буйная, как река в весенний паводок, другая серьезная, ощетинившаяся резиновыми дубинками, закрытая касками и металлическими щитами.
Со стороны первой группы доносились возмутительные крики, угрозы. Переговорщики из второй группы призывали митингующих прекратить безпорядки и разойтись. В тоже время выявлялись зачинщики и наиболее активные смутьяны.
Далее события развивались по известному сценарию: плотный строй омоновцев размыкался, и специальные «группы изъятия»,  состоявшие из пяти-шести бойцов, стремительно «изымали» из рядов протестующих этих самых «заводил», которых препровождали в автобус.
Василию Петровичу эти игры были знакомы и поэтому скучны. Он попытался «разговорить» Васнецова. И, похоже, сразу допустил ошибку, поинтересовавшись, не родственник ли тот известному художнику? Этим вопросом, скорее всего майора доставали всю сознательную жизнь. Возможно, кое-кто из вопрошающих получал по физиономии. Сейчас, конечно, ситуация сложилась иная, перед Васнецовым находился старший по званию, начальник. Поэтому майор, если и вскипел, то удержал пар внутри. Он лишь еще более насупился и отвернулся. Василий Петрович мгновенно осознал промах и сменил тему:
 — С каких это пор вам Глоки выдают? — спросил он, протягивая руку к кобуре майора.
 — Только командирам, — ответил тот, прикрыв оружие ладонью, — рядовым положен пистолет Макарова, а командирам на выбор: Ярыгина, Стечкина или австрийский Глок.
 — Хорошая машинка, — сказал Василий Петрович с видом знатока, — в командировках верно вещь незаменимая?
 — Там не оружие спасает, — резко ответил майор, — хотя, конечно, лучше иметь хорошее, чем плохое. Там важнее удача, везение или, вернее сказать, помощь Божия.
 — И ты туда же? — вскипел, было, Василий Петрович, но тут же взял себя в руки. — Удача никогда не бывает лишней. Но я помню по своей командировке, что главное — расчет, планирование, ясность поставленной задачи, четкое взаимодействие. В этом и есть удача.
По лицу майора Васнецова скользнула нехорошая улыбка. Быть может, он знал, что все места боевой славы для Василия Петровича Пузынёва ограничились Моздоком, далее которого он не выезжал? Или просто подумал о том, сколько ребят полегло, вопреки всем этим расчетам и планированиям, а ясность задачи, четкость взаимодействий вообще в глаза никто не видел? Своих мыслей он не раскрыл и неожиданно сам сменил тему разговора:
 — Простите, товарищ подполковник, — спросил он, — а что у вас тут произошло, если это конечно не военная тайна? Говорят, районный прокурор в бассейне чуть не утонул? Еще что-то про нечистую силу и оккультизм? С ума кто-то сошел?
 — Булгакова начитался? — обронил вопрос на вопрос Василий Петрович. — С ума никто не сходил, был нервный срыв у директора овощеконсервного завода Чеснокова, но это чисто на почве хронического алкоголизма. Его буквально на следующий день откачали и он по-прежнему в добром здравии. А прокурор… что греха таить, хватил лишку, головой ударился о скульптуру гимнастки. Но с кем не бывает? Тут еще одно: похоже, коньяк был паленый, вот народ и одурел. Поставщика я уже наказал. Кстати, не желаешь ли посмотреть на бассейн, гимнастку и все прочее? Охотно проведу экскурсию, чтобы отпал вопрос о колдовстве и нечистой силе. Все у нас чисто и прозрачно!
 — Ну ладно, — согласился майор, он даже улыбнулся, теперь, похоже, по-хорошему, — ведите в ваши закрома. Я только задачу бойцам поставлю. Пускай в деревне без меня отработают. Считаю, мой зам, капитан Ободов, вполне справится.
 — Пускай зам и командует, — согласился Василий Петрович, — только патронов и взрывпакетов не жалеть! Дыма и огня чтоб было много! Иначе не видать вам зачета. Это ясно?
 — Так точно! — взял под козырек майор.
Вскоре он ставил перед бойцами вторую задачу по освобождению заложников.
 — Легенда такая: группа террористов захватила в заложники мирных граждан. Держат их на краю деревни в заброшенном сарае. Задача: создать два круга оцепления — вокруг деревни и непосредственно вокруг объекта — ответственный лейтенант Спиридонов. Кроме групп оцепления, действуют группы захвата, огневой поддержки, применения спецсредств. Ответственный — капитан Риехакайнен. Сбор информации и переговоры с террористами — старший лейтенант Салмин. Ответственный за операцию — капитан Ободов. При штурме делать все возможное для спасения жизней заложников, разрешается действовать с максимальной жесткостью, применяя все доступные спецсредства. Все. От винта! Жду рапорта о выполнении задачи в шестнадцать ноль-ноль.
Когда бойцы отбыли, Василий Петрович провел майора вглубь участка, показал баню, потом гипсовую спортсменку с веслом, подвел к бассейну, встал на краю и, указывая рукой на покрытое листвой сухое дно, с патетической ноткой в голосе стал рассказывать:
 — Вот здесь погибал от хронического алкоголизма Семен Моисеевич Чесноков. Он наполнил емкость шампанским и пообещал гостям опустошить ее в течение вечера. И возможно выполнил бы обещание. Но прибежал неизвестный мужик, какой-то его дальний родственник и попытался подключиться к процессу. Между ними произошел конфликт, в результате чего у Семена Моисеевича и случился приступ. Никакой нечистой силы! Возможно, прокурор сверху коньяка также употребил шампанского из бассейна. Теперь едва ли возможно это выяснить? Как бы там ни было, он попытался применить меры прокурорского воздействия к местному памятнику архитектуры. И немного пострадал. Опять же, заметьте, никакой магии! Жизнь, товарищи майор, штука весьма прозаическая. Скупа на чудеса. С неба ничего тебе не свалится. Если сам не подсуетишься, ничего у тебя не будет.
 — Да нет, не могу согласиться, — сказал Васнецов, — часто, особенно в бою, бывают моменты, когда от тебя уже ничего не зависит. Только на Бога и можешь уповать. Капитан Ободов, вы его сейчас видели, в марте 1996 был в оцеплении в селе Самашки. Как раз там, где боевики прорывались. Контузило его взрывом, двинуться не может, а чехи прямо на него идут. Вот-вот подойдут и добьют, или с собой унесут. Шансов никаких. Что от него в такой ситуации зависит? Он и успел только помолиться святителю Николаю, у него всегда икона с собой на груди. И что? Чехи мимо прошли, чуть на голову не наступили, а его не увидели, словно глаза им кто-то закрыл. А вы говорите, чудес не бывает!
 — Ну, это просто совпадение. — Василий Петрович воспроизвел в памяти крупную, мешковатую даже, фигуру капитана Ободова и подумал, что такого трудно не заметить.
 — Просто повезло человеку, — сказал он. — Подфартило. И ничего более…
Они еще поговорили о войне, в деревне как раз в это время вовсю грохотало. Под канонаду они попили чая на веранде. От коньяка Васнецов наотрез отказался. Прошли к озеру, Васнецов расспрашивал про рыбалку.
 — Что-то давно выстрелов неслышно, совсем тихо стало, — спросил вдруг Василий Петрович, — у них что, боезапас исчерпался?
 — Да нет, едва ли, — пожал плечами Васнецов и посмотрел на часы, — да и время уже семнадцать минут пятого. А рапорта не было. Что-то не так.
Он занялся рацией, вызывая ответственных за операцию офицеров. Однако никто на связь не выходил.
 — Да что там у вас? — он вопросительно взглянул на Пузынёва.
 — Это не у нас, у вас — ваши бойцы! — Василий Петрович не заметил, что перешел на «вы». Какие-то нехорошие предчувствия скреблись у него прямо под сердцем. Не иначе, деревня уготовила ему очередной сюрприз? И он может затмить все, что произошло прежде. «Ну не надо! Зачем?», — едва не выкрикнул он. Но одернул себя: совсем не ко времени распускать нюни.
 — У вас люди здесь остались? — спросил он у Васнецова.
 — Да нет, все там. Поставленная задача требовала максимального участия, — ответил тот.
 — Плохо, у меня тоже только один сержант, да и тот на связи. Здесь только проводные телефоны работают, для мобильных сети нет. Придется идти самим.
 — Давайте действовать, — заторопился Васнецов, все еще безуспешно терзая рацию.
Марш-бросок до деревни занял совсем немного времени. На околице они ненадолго задержались у заброшенного сарая, где и происходили главные военные события. Сорванные с петель двери, обугленная трава, множество гильз — все это свидетельствовало о ходе выполнения задания. Но ни одного живого или в ином состоянии бойца поблизости не наблюдалось. Ни какого тебе оцепления, постов, групп захвата и так далее. Пустота! Тишина стояла мертвая, совсем не свойственная местности, где в данный момент должны были находиться несколько десятков разгоряченных сражением бойцов. Пусть сражение и учебное, но эмоции настоящие?
 — Ничего не понимаю? — развел руками майор Васнецов. — Их что, корова языком слизнула? Куда они подевались? Что, в прятки надумали играть? Капитан Ободов, Славик, Риехакайнен, Саня! — закричал он что есть сил.
 — Похоже, приехали! — севшим голосом сказал Пузынёв. — Надо разделиться. Вы к церкви, там все осмотрите. А я тут к одному домику подозрительному схожу, проведаю кой-кого. Встречаемся через пятнадцать минут в центре деревни у закрытого магазина. Его легко найти, там вывеска сохранилась.
Быстрым шагом, иногда переходя на бег, он двинулся в сторону дома мутных, как он их про себя называл, старух — Анфисы Сергеевны и Анны Васильевны. На ходу достал из кобуры «Макаров» и заткнул за пояс на животе. Он пытался включить все свои боевые навыки. А вдруг и впрямь внештатная ситуация? Кто его знает? Итак, максимум внимания!
В деревне многое поменялось: поднялись поваленные заборы, распрямились крыши, заиграли свежими красками обновленные фасады изб. На несколько секунд он задержался у нового дома, совсем недавно здесь был заросший бурьяном старый фундамент. Однако быстро они! Чуть далее еще один такой же. Дома выглядели добротно: стены из толстого калиброванного бревна, крыши под металлочерепицей. Устраиваются надолго...
Он приостановился, почувствовав на себе чей-то взгляд. У колодезного сруба, выкрашенного в светло-коричневый цвет, затаилась такой же масти вислоухое лохматое существо в черном ошейнике. Оно смотрело сонными совиными глазами и казалось вполне равнодушным. Отметив сходство собачонки с кем-то из недавно виденных чиновников, Пузынёв двинулся, было, дальше. И тут же был коварно атакован. С истерично-визгливым лаем собака кинулась на него и вцепилась зубами в ботинок. К счастью, штатной милицейской обуви удалось доказать свою профпригодность: жучка лишь безсильно клацнула зубами. И отскочила, заворожено впившись взглядом в поднятую вверх руку Пузынева.
— Сейчас я тебя! – прикрикнул он и сделал вид, что бросает камень.
Жучка взвизгнула и скрылась в кустах за калиткой. Пузынев проводил ее взглядом и вдруг скомандовал себе: «Стоп!» Ему показалось, что во дворе дома у сарая мелькнула тень в спецназовском комбинезоне. Он напрягся, рука потянулась к пистолету.
— Эй, кто там? Стой! — крикнул он и метнулся следом за неизвестным.
Свернув за угол сарая, увидел, как раскачивается подвешенное на торчащем из стены гвозде велосипедное колесо. Значит кто-то только что его задел.
 — Стой! — опять выкрикнул он, вытаскивая пистолет и передергивая затвор.
Теперь им двигал азарт погони, он словно превратился в прежнего молодого опера, гоняющегося за мазуриками по подворотням старого города. Спина в зеленом комбинезоне мелькнула в соседнем огороде. Он сходу перескочил через забор, зацепился за яблоневый сук, фуражка улетела в кусты крыжовника. На мгновение он отвлекся от погони, пытаясь запомнить это место. Но в следующий миг врезался в остов старого парника, разметал по сторонам полусгнившие стойки, порвал рукав кителя и уронил на землю пистолет. Поднимая оружие, заметил, что злоумышленник пересекает дорогу. В руках у него было что-то, похожее на ружье.
 — Ах ты так, — закричал Пузынёв, — стой, стрелять буду!
Чтобы не показаться болтуном, он действительно выстрелил вверх. Потом в несколько шагов перемахнул дорогу и, проламывая кустарник, попытался отыскать глазами убегающую зеленую цель. Однако неизвестный скрылся. Пузынёв, как мог, прочесал соседний сад, следующий участок дороги, заглянул в окруженную древним фундаментом воронку. Безрезультатно!
 — Вот ведь дрянь! — выругался он и осмотрел себя: урон мундиру был нанесен существенный.
Он сплюнул и опять выругался. Куда теперь идти? Только к дому старух, чтоб их нелегкая унесла!
Убрав за пояс пистолет, он кое-как приладил оторванный лоскут на рукаве и, на ходу стряхивая с себя налипшую паутину, зашагал к пряничному домику, до которого оставалось рукой подать.
На украшенной резьбой скамейке у калитки сидел человек в зеленом военном комбинезоне — тот самый, без всяких сомнений. Рядом с ним лежала потерянная фуражка Пузынёва. Это уже переходило все границы! Однако за пистолет Василий Петрович хвататься не стал и даже рта не раскрыл. Потому что загодя еще, от поворота, когда лишь открылась глазам конфетная избушка, узнал этого самого злоумышленника. Фамилии у них, кстати, были очень похожи, а при буквальном рассмотрении — так и вовсе не различались: что у одного, что у другого, что у обоих вместе — Пузынёвы.
 — Дед Коля, — прошептал Василий Петрович, — ты чего здесь?
Их разделяло метров сорок, поэтому его вряд ли представлялось возможным услышать. Однако сидящий был непростым стариком, можно сказать — нездешним, поэтому он услышал и ответил:
 — А где ж мне быть, паршивец ты этакий? Все бузотёришь, людям гадишь? А отвечать не пора ли? Будешь бит! — Николай Дорофеевич взмахнул палкой, которую Василий Петрович давеча очевидно принял за ружье.
«Ну вот, — растерянно подумал он, — коньяка вроде не пил, — а с башкой опять беда. Нет, мимо псих-диспансера не пройти».
 — Да не помогут тебе там, как и мне припарки, — съерничал Николай Дорофеевич. — Ты с кем тут воюешь? В кого палишь? Смотри, потонешь! Ведь учил я тебя: не спросившись броду, не суйся в воду!
С каждым дальнейшим шагом Василий Петрович чувствовал в теле всё большую слабость. И когда нога его подвернулась, он как подкошенный рухнул на желтеющую траву…
В себя пришел, как показалось, практически сразу. Открыв глаза, разглядел кирзовые сапоги и спускающиеся на них армейские зеленые штаны. Значит, дед Коля не галлюцинация, а он сам окончательно свихнулся! Прощай карьера! Здравствуй пенсия по инвалидности! «Нет, не пропал, раз способен шутить», — подумал Василий Петрович. Он резко поднялся на ноги и взглянул в лицо Николаю Дорофеевичу. Таким деда Колю он никогда еще не видел: с приплюснутым носом-пуговкой, маленькими катарактными глазками и клочковатой пегой бородкой.
 — Вы кто? — спросил Василий Петрович у незнакомого старика.
 — Давно тут сижу, — сказал тот.
Ответ показался Василию Петровичу знакомым и вполне его удовлетворил. Про своего деда он выяснять не стал: в конце концов, это дело его личного умопомрачения и никого другого не касается! Но другой, интересующий его вопрос, перед стариком поставил.
 — Где проживающие здесь бабуси? — спросил он, разглядывая красующийся на двери замок.
 — Не играй, кошка, с углем, лапу обожжешь! — ответил старец.
 — Ну-ну, спасибо, приму к сведению! — пообещал Василий Петрович.
Он подхватил со скамейки фуражку, козырнул старику и пошел к магазину в центре деревни, где его давно уже должен был дожидаться Васнецов. На ходу пытался вспомнить, видел ли этого старика прежде, при обходе жителей деревни? Нет, среди проверенных тогда восьми персонажей этого мухомора точно не было. «Наверное, сховался где-то за печкой? – решил Василий Петрович. – Ведь едва ли он приехал сюда с паломниками или строителями, слишком стар? Быть может, еще кто-то мог укрыться тогда от догляда? Нет, надо быть внимательнее».
На подходе к месту встречи его опять облаяла собака. Василий Петрович, было, приготовился отражать атаку, но лохматая бестия ограничилась лишь угрозами из кустов, так и не соизволив появиться. Васнецов, похоже, выбрал такую же линию поведения: ни у магазина, ни где-либо поблизости обнаружить его не удалось. Василий Петрович  несколько раз его окликнул. Результата это не дало!
На полуобрушенной стене бывшего центра торговли кто-то написал большими красными буквами: «Осторожность — мать премудрости!»
 — Да заколебали вы уже советами! — не сдержался Василий Петрович.
Он погулял еще десять минут, потом двинулся в сторону церкви.
Теперь он шел без спешки, подсознательно чувствуя, что все плохое для него уже свершилось и изменить что-либо невозможно. На удивление безлюдная в этот час деревня, невзирая на признаки возрождения, все-таки выглядела достаточно жалко. Куда этим, пусть и поправленным, заборам и крышам до его Пузынёвских владений? Вроде бы и Фонд международный всем заправляет, а ни тебе комфорта, ни красоты, ни удобства? Где заасфальтированные проезды, засыпанные гравием дорожки? Клумбы, скамеечки, газоны, скульптуры? Где теплые чистые клозеты, наконец? Ничего этого нет! Лишь разбитая грузовиками дорога, с непроезжей колеёй. Да что говорить, фонарей на столбах и тех нет. Какое, спрашивается, после этого к ним уважение?
Василий Петрович сознательно отвлекал себя подобными никчемными размышлениями, уклоняясь от змеиного захвата предчувствий будущих неприятностей. И все-таки мысль «что теперь будет?», нет-нет, прорывалась и кузнечным молотом трамбовала мозг…
Клумбы с газончиками все-таки в деревне имелись! Именно на них у стен храма были высажены поздние, еще не увядшие цветы! Все здесь теперь блистало чистотой, какие-либо следы былого строительного безпорядка полностью исчезли.
 — Ну-ну, — прокомментировал Василий Петрович, не испытывая от увиденного никаких эмоций.
Его угнетала тишина — здесь, на площади перед храмом, за ее пределами в окрестностях деревни, но особенно за притворенными церковными дверями. Ведь все должны быть именно там! Где еще? «Почему ничего не слышно, никаких звуков? — мучил он себя. — Почему они молчат?»
Дверь конечно заперта! Он ухватился за кованное железное кольцо и потянул на себя. Дверная створка мягко, без всякого скрипа отворилась. В лицо пахнуло прохладой, ускользающим ароматом ладана и еще чего-то непонятного, древнего и таинственного, невзирая на то, что этим стенам было всего-то несколько месяцев отроду. Именно такие ощущения древности сохранила его память от прогулок подле стен Детинца и Кремля. Он миновал полутемный притвор и вошел в храм. Изнутри тот выглядел более просторным, чем снаружи. Интерьеры не отличались богатством. Иконостас был лишь намечен продольными и поперечными балками. У царских врат висели временные бумажные иконы Спасителя и Богородицы, наклеенные на листы фанеры. На стенах — несколько такого же рода икон святых. Перед каждой — красивая цветная лампадка. Подсвечники также были самые немудреные, наполненные сверху песком. Но вся эта скромная, невзыскательная простота дышала силой и торжеством. Быть может от того, что удачно расположенные оконные проемы наверху позволяли свету проникать сюда легко и свободно. Даже отсутствие снаружи солнца не создавало в храме сумеречной обстановки. Здесь было светло, и будто бы даже солнечно.
Василий Петрович никак не ожидал от себя подобного эмоционального всплеска. Еще запеть не хватало!
 — Есть кто живой? — громко спросил он.
Отозвалось лишь эхо, молодое и звонкое, как голос у Анфисы Сергеевны, старушки из пряничного домика. Увы, здесь, кажется, можно было бы болтаться без всякого результата целую вечность. Спокойно, тихо и пусто! Будто и не пропало безследно в этом самом месте более шести десятков матерых мужиков, способных зараз усмирить тысячу вооруженных негодяев. Мистика! Но более всего непонятным и странным для Василия Петровича стало исчезновение майора Васнецова. Ведь именно с ним начинал он поиски, и майор был полон желания их благополучно завершить. Его-то под какую корягу затащило?
Василий Петрович взглянул на часы: стрелки подкатывали к девятнадцати ноль-ноль. Он решил возвращаться к себе и связаться с Управлением. Завидев его, сержант выскочил из сторожки, и побежал навстречу, на ходу докладывая, что дважды лично звонил начальник ГУВД.
Известие это отозвалось в голове похоронным маршем. Откуда узнали? Кто успел донести? Думая об этом, он выстраивал в голове предстоящий разговор, пытаясь как-либо умалить его абсурдность. Он внутренне собрался, скомандовал себе «смирно», затем «вольно» и набрал номер. То, что он услышал, повергло его в шок. Дежурный, ничего не объясняя, сразу соединил его с полковником Смирновым.
 — Игорь Игоревич, тут такая штука случилась, — начал Пузынёв, пытаясь взять инициативу в свои руки, но его бесцеремонно оборвали.
 — Молчать, — заорал начальник, — вы что там, оговели… — далее последовал ряд изощренных выражений. Причем все последние слова Василий Петрович отлично понял, а вот что значило это самое «оговели», уразуметь не мог.
Чуть позже все разъяснил дежурный. Оказывается, на центральный пульт в восемнадцать ноль-ноль поступило следующее сообщение: «Бойцы ОМОНа говеют, завтра приступят к Тайнам. Просим не искать и не волноваться» Такая же информация поступила и во все городские газеты.
Василий Петрович внутренне просел, как сгнивший трухлявый пень. Да уж! С минуты на минуту тут будет опергруппа ФСБ, служба собственной безопасности, прокуратура и начальники всех мастей. И журналисты, конечно же. «А не застрелиться ли мне?» — подумал он. Но тут же эту затею отложил. «Прямых стрелок на меня нет? Нет!» — успокоил он себя. Ну, попросил начальника переместить сюда учения, и что? К дальнейшему-то, какое он имеет касание? Да он и сам до сих пор не знает, что произошло. Однако груз некоей вины, разрушая все его оправдательные конструкции, безжалостно давил на сердце. «Ну ладно, выговор! Не снимут же? Да и за что?»
Начали подъезжать автомобили. Появились люди в штатском. Они увели куда-то сержанта, на ворота поставили свою охрану. Когда Василия Петровича первый раз допрашивали, он видел, как разворачивают рядом с его бассейном спутниковую антенну. Потом пришли люди в погонах. С ним беседовал начальник ГУВД, заместитель областного прокурора, кто-то еще, не представившийся, но выглядевший очень серьезно. Всем он рассказывал одну и ту же историю, раскрывающую ход минувших событий и на девяносто девять процентов соответствующую истине. Один процент заключал в себе его личные мотивы. Всего один процент. Но если бы не он — ничего бы вообще не произошло! Ладно, успокаивал себя Василий Петрович, как бы там ни было, сформулировать и обосновать степень его участия в событиях все равно никому не удастся.
Журналистов в зону оцепления не пускали, однако те каким-то образом прорывались. Один даже пытался напрямую задавать ему вопросы. Василий Петрович отмахнулся, а нахального журналиста выпроводили прочь. На следующее утро появились те самые газетенки, с «жареными» материалами, которые и лежали теперь, спустя неделю, на его столе. Бумага, как говорится, все стерпит. В том числе и этот поток бреда, объединяющий в единое целое и недавние происшествия в Хэллоуин, и исчезновение городского ОМОН и, вообще, само наличие его владений здесь на озере. Все якобы было связано в единую цепочку некоей новой диаволиады. Какой бред! Воистину, бумага все стерпит. А он? Каково ему после ушата грязи? Да какого там ушата? Бочки! А выговор и угроза снятия с должности? О, как хотелось ему узнать, кто же является автором сценария всех этих невероятных событий. Узнать и поквитаться!
Ему пришлось вытерпеть несколько неприятных бесед. К исходу вечера его оставили в покое. Это было неплохо. Но и нехорошо: ему, подполковнику, одному из руководителей городской милиции, даже не предложили поучаствовать в работе оперативного штаба. «Пусть, — решил он, — плюнуть и растереть». Про него забыли, зато деревню и окрестности озера перерыли сверху донизу. Поиски не прекращались до утра. Привлекли даже спецназ ГУИНа, уж не говоря о СОБРе. Кроме давешнего старика с носом пуговкой в деревне вообще никого не обнаружили. Бедного катарактного деда, как верблюда, водили туда-сюда по окрестной территории, снимали на видео, задавали вопросы. Можно было предположить, что он им отвечал. Привет от Сухова, Абдуллы и Гюльчатай! Нет, всегда можно найти лазейку и выскользнуть из петли самой безысходной ситуации. Иногда для этого достаточно просто улыбнуться. Это Василий Петрович и сделал — стало легче.
Однако толком заснуть ему этой ночью не удалось. По дому бродили какие-то личности. Некий «первый» через короткие промежутки времени требовал от «третьего» и «четвертого» «включить голову», «поднажать» и грозил «вынести напрочь мозги». Дважды рядом приземлялся и взлетал вертолет; периодически слышались выстрелы, а один раз даже где-то рвануло...

* * *

И прежде бывало подобное,
бывало еще ужаснее, и Государство не разрушалось.
Карамзин Н.М.

Ранним утром морозец хозяином гулял по окрестностям, студил усталые лица поисковиков и замораживал дыхание в их устах. Хорошо заметные в свете прожекторов облачка пара цеплялись за козырьки фуражек, окутывали мелькающие тут и там сферы «Алтынов». (1)
Василий Петрович, пытаясь не обращать внимания на ломоту в висках, заварил на кухне кофе и пошел с кофейником на веранду. Там, уронив голову на стол, дремал кто-то в штатском, заслышав шаги, поднял голову. Пузынёв поздоровался. Этого следователя ФСБ наглядно он знал давно, хотя лично знаком не был.
 — Как там поиски? — поинтересовался он.
Тот неопределенно пожал плечами. Что ж, тихарь, он и есть тихарь.
Через пятнадцать минут Василий Петрович вышел наружу и узнал все новости от своих сотрудников из УВД. Вернее, об отсутствие новостей. Если не считать, отчета экспертов. Те, проанализировав поступившее на пульт дежурного ГУВД сообщение, сделали вывод, что исчезновение бойцов ОМОН связано с около религиозной деятельностью. Были тщательно исследованы выражения «говеют» и «приступят к Тайнам». Здесь прослеживалась явная связь с обрядами и таинствами Православной Церкви. В епархиальное управление было отправлено обращение с предложением сформировать совместную комиссию. Чтобы выработать меры реагирования, архиерей созвал экстренное совещание благочинных, назначив его на пятнадцать ноль-ноль. Однако до этого времени надо было еще дожить…
Около полудня стлало значительно теплее. Из города приехал сын Юрик. Как он пробрался к дому, Василий Петрович выяснять не стал — упражнений для головы и так хватало. Но без хитрости явно не обошлось, дорога была заблокирована постами, всю территорию контролировали патрули.
 — Что тут у вас, пап? — в глазах Юрика прыгали безпокойные зайчики. — В городе слухи бродят, дескать, пришельцы захватили омоновцев. Или террористы? Что все-таки случилось?
 — Юра, веришь? — сам не больше твоего знаю. — Василий Петрович нервно хрустнул пальцами. — Пропали люди. Куда? Выяснить пока не удается, невзирая на все предпринимаемые усилия. Вот и всё.
Всё? А всё ли? У него возникло неожиданное побуждение проявить большую откровенность и рассказать сыну о своем тайном плане: о том, как убеждал он руководство ГУВД в целесообразности переноса учений ОМОН в Большие Росы, как корректировал боевую задачу, чтобы побольше насолить обитателям деревни. Он даже начал говорить.
 — Ты знаешь, сынок, — сказал он, — хочу тебе признаться…
 — Пап, смотри, — Юрик, перебив отца, указал рукой на дорогу, — технику строительную везут. Что бы это значило?
 — Хотел бы я знать, — Василий Петрович, приставив ладонь козырьком ко лбу, рассматривал медленно ползущую через поле автоколонну. Впереди ехал автокран, за ним тяжелые тягачи тащили платформы, на которых стояли экскаватор и бульдозер.
«Неужели деревню будут сносить? — сердце у Василия Петровича застучало быстрее, — неужели победа? Вот так сразу все и закончится?»
 — Они что, обалдели? — Юрик, наверное, подумавший о том же, в сердцах сплюнул. — Люди строили, а они ломать будут?
 — Что ломать? — переспросил Василий Петрович.
 — Не знаю, храм, дома? Какая разница, все равно нельзя.
 — А вот это, сын, не наше дело. Нам-то вообще, какая разница, будут там что-то ломать или нет?
 — Большая! — Юрик взглянул отцу в глаза и еще раз добавил: — Большая!
 — Пойдем, чаем тебя напою, — Василий Петрович положил руку сыну на плечо, — мать-то следом за тобой, надеюсь, из больницы не убежит? А то еще и с ней нянчиться придется.
 — Можно подумать, ты со мной нянчишься! Ладно, пойдем.
На веранде «окопались» члены оперативного штаба. На столе были разложены карты, стоял монитор, над которым как раз склонилось несколько голов. Давешний следователь ФСБ недовольно взглянул на них, но ничего не сказал.
 — На кухне посидим, — сказал Василий Петрович.
Заваривая чай, он рассказывал сыну, как бравые омоновцы пресекали массовые безпорядки рядом с забором их участка, как потом не менее браво использовали боезапас на околице деревни, освобождая заложников. И про неожиданную тишину, и про погоню в Больших Росах, и про исчезновение майора Васнецова. Сын слушал внимательно, молча кивал и вдруг спросил:
 — Что-то ты мне, пап, не договариваешь. Есть такое дело?
 — Пей чай, остынет, — сердито одернул его Василий Петрович — желание пооткровенничать у него уже напрочь пропало.
 — До деревни прогуляемся? Не слабо? — предложил сын.
 — Прогуляемся, — Василий Петрович, допив чай, отодвинул кружку, — почему бы нет?
Когда они добрались до центра деревни, было около двух часов пополудни. Василий Петрович с самого утра опять облачился в милицейский мундир, так что по дороге их никто не останавливал. По дворам и палисадникам, меж старых сараев и заборов бродили дозиметристы, саперы с миноискателями и еще невесть какие люди, одетые и «по форме», и «по гражданке». Напротив магазина у разрушенного отделения связи работал экскаватор. Котлован под его ковшом достигал уже изрядных размеров.
Юрка отправился прояснить смысл этих грандиозных раскопок.
 — Тоже мне, искатели Геркуланума и Помпеи, — ворчал он, — свихнулись совсем, туннель в Эстонию хотят прорыть? Ну-ну!
А Василий Петрович задержался у стены магазина. Умное изречение на счет того, что «осторожность — мать премудрости», оставалось на месте, только кто-то его попытался дополнить, приписав рядом углем еще несколько не употребляемых в приличном обществе слов. Что ж, люди зря времени не теряют. «А ведь прав дед Коля, — Василий Петрович перебирал глазами красные буквы, — какого рожна я во все это ввязался? Сидел бы себе тихо у озера, ловил бы рыбку». Тут он поймал себя на мысли, что думает о встрече с Николаем Дорофеевичем как о чем-то, действительно имевшим место быть. Да что это с ним? Он встряхнулся, пытаясь избавиться от наваждения. Так и свихнуться недолго!
Чуть ранее всех этих его размышлений, в тот момент, когда они с сыном только что достигли деревенской площади, в природе произошли некоторые изменения. Прекратился порывистый ветер, стало заметно светлее, а воздух потеплел. Уже подзабытое солнце раздвинуло свинцовую вату облаков и с материнской заботой взглянуло на землю. Мир внизу расширил грудь и расправил плечи, еще бы чуть-чуть, и он запел. Возможно, это была бы песнь весны? Или сразу лета? Жаль, никому не довелось подумать над этим. Потому что слишком коротки были эти мгновения милости природы. И слишком важные события пришли к ним на смену…
Василий Петрович все еще перечитывал краснобуквенное изречение, как вдруг сильный порыв ветра заставил деревню вздрогнуть, будто кто-то большой резко выдохнул воздух, так что избы и сараи, словно картонные домики на столе, заколебались и сдвинулись с места, деревья же сбросили с себя последние остатки листвы. Со стороны озера донесся стон, похожий на отдаленный гудок парохода, а солнце выплеснуло на землю ушат особенно яркого света. На миг Василий Петрович как будто ослеп… Но в следующую секунду зрение вернулось, и он увидел Васнецова. Его фигура сначала обрисовалась в просвете меж двух ближайших сараев, затем скрылась за ржавеющей тракторной тележкой и опять появилась уже совсем близко от него. Майор, приветствуя, помахал ему рукой.
 — А вот и тень отца Гамлета, — удивляясь собственным словам, сказал Василий Петрович и махнул ответно.
Может быть, юмор действительно — последнее прибежище милиционера? По крайней мере, Василию Петровичу склонность к юмору в последнее время сильно помогала жить.
 — Ну и как на том свете? — спросил он у Васнецова.
 — Шутки у вас, — тот перекрестился и обвел взглядом площадь. — Что тут происходит? Откуда техника, спецназ, саперы?
 — Хороший вопрос, — Василий Петрович опять собрался сказать что-нибудь смешное, но увидев собирающихся на площади пропавших омоновцев, спросил:
 — Где вы были столько времени? Вас же мертвые только не ищут?
 — Зачем искать? — удивился Васнецов. — Два-три часа постояли в церкви.
 — Два-три часа? — воскликнул Пузынёв. — А сутки не хочешь?
В этот момент к ним приблизились несколько вооруженных людей в черных комбинезонах и штурмовых шлемах. Старший приказал Васнецову следовать за ними…
Дальнейшие события походили на дурную комедию. Черные комбинезоны попытались блокировать омоновцев тем же приемом, который последние использовали на учениях. Но тут на площади объявились исчезнувшие обитатели деревни, включая настоятеля храма отца Николая. Все произошло совершенно неожиданно, по крайней мере, Василий Петрович не сумел бы отделить момент, когда гражданских еще не было, от момента их появления. Просто стало вдруг очень шумно и суетно. Василий Петрович рассматривал знакомые и незнакомые лица, заметил своего тезку опера Увина, священника и нескольких монахинь рядом с ним. Две неразлучные старушки, Анфиса Сергеевна и Анна Васильевна, о чем-то оживленно разговаривали с огромного роста дедом. Василий Петрович не мог отвести глаз от этого гиганта. «Рост примерно два десять — два пятнадцать», — прикинул он. А борода? У этого состарившего баскетболиста к нижним горизонтам тела обрушивалась водопадом Виктория удивительная разноцветная борода: в большинстве своем седая, но отчасти серая, черная и даже зеленая. О такой вполне можно было бы спеть вместе с незабвенным Михаилом Васильевичем:

О прикраса золотая,
О прикраса даровая,
Мать дородства и умов,
Мать достатков и чинов,
Корень действий невозможных,
О завеса мнений ложных!
Чем могу тебя почтить,
Чем заслуги заплатить? (2)

На великана сразу обратили внимание черные комбинезоны и попытались выдернуть его из толпы. Седобородый исполин широко раскинул руки, сгреб в объятия сразу трех спецназовцев и аккуратно перенес их на край площади. При этом громогласно им внушал:
 — Сектанты вербуют в свои ряды ничего не подозревающие семейные пары. Духовное здоровье нации под угрозой. Сплотите свои ряды против врагов веры! Анафема нечестивцам!
 — Анафема! — пронесся по площади дружный глас.
Причем, как заметил Василий Петрович, омоновцы тоже кричали. Но особенно его удивил сын Юрик, широко разевающий рот и потрясающий в воздухе руками. Неужели и он за анафему? Но откуда этот-то знает про сектантов? Юра, между тем, оказался рядом со старушками из сказочного домика, склонился к ним и слушал их щебетанье. «А вот это надо прекращать!», — подумал Василий Петрович и решительно двинулся в сторону сына. Однако ситуация опять изменилась. На площади появился начальник ГУВД полковник Смирнов в — как принято это говорить — сопровождении группы товарищей.
 — Где подполковник Кривенко? — Смирнов раздраженно оглядывался вокруг себя, заметив Василия Петровича, крикнул и ему: — И ты, Пузынёв, подойди.
 — Что у вас тут творится? Вы кем себя возомнили? Я вам укажу место! — вбивал Смирнов слова-гвозди в вытянувшегося по струнке зама начальника оперативного штаба Кривенко, — Что это за колонна бронетехники, которую мы обогнали? Кто распорядился?
 — Это решение штаба военного округа, — отрапортовал подполковник. — Штурмовой батальон.
 — Зачем он тут нужен? Срочно свяжись со штабом, пусть дают отбой. И кто мне, в конце концов, даст вразумительно объяснение? Может ты, Пузынёв?
 — Товарищ полковник, — Василий Петрович выступил на полшага вперед, — как мне стало известно, пропавшая рота ОМОНа все это время находилась в храме на службе. Хотя я вчера туда заходил и никого там не видел.
 — Он не видел! — заорал Смирнов, жилы на шее у него вздулись, лицо угрожающе налилось кровью. — А ты, Кривенко, видел?
 — Никак нет! — доложил тот.
 — Да вы что, с ума посходили? — начальник УВД сделал такое движение руками, словно разрывал на части портянку. — Где представитель епархии? Этот, как его? Благочинный Ухов?
К полковнику подошел, скорее всего, прибывший вместе с ним моложавый священник.
 — Это… — начальник ГУВД замялся, не зная как к тому обратиться.
 — Протоиерей Владислав, — подсказал священник.
 — Будьте любезны, протоиерей, выясните тут у своих насчет службы и почему не могли найти моих бойцов?
 — Да уж спрашивал у батюшки, тот уверяет, что просто служил и не следил за тем, кто был, и кого не было. Сейчас вот спросим у старосты.
 — А я здесь! — звонко, как пионерский горн, «сыграла зарю» Анфиса Сергеевна. — Всё правильно батюшки говорят, милиционеры всё время были с нами в храме, сначала всенощную служили, после проповедь слушали, исповедь началась, каждый солдатик подошел к аналою. Потом литургию служили, все причащались Святых Таин, опять слушали проповедь. А теперь бы хорошо и на трапезу пойти…
 — На трапезу успеете! — резко обрезал Смирнов. — Объясните, почему никто не видел сотрудников милиции? Где они все это время находились?
 — Я же говорю, в нашем храме! — всплеснула руками Анфиса Сергеевна.
 — Ты сведи их в храм, Анфисушка, да и покажи всё, — подсказала Анна Васильевна.
 — И то правда, бабуля. Пойдемте-ка в храм! — Анфиса Сергеевна развернулась и, увлекая за собой людей, зашагала к церкви.
Смирнов со свитой был вынужден проследовать в общем потоке. Василий Петрович, не отставая, шел чуть поодаль от руководства.
 — Ну как тебе происходящее? Триллер! — шепнул ему Юрик, на мгновение оказавшийся рядом, и тут же скрылся за исполинской фигурой деда-баскетболиста.
За руку Василия Петровича тронул тезка Увин.
 — Смотри, — он указал рукой на маячившую впереди спину великана, — это дед Макар. По матери он русский, а по отцу литовец, Ляугминас. Три дня назад приехал из Каунаса, чтобы строить здесь храм. Припоздал, конечно, но дело не в том, дело в намерении. Ты вот местный, коренной русский, а храм пытаешься закрыть, разрушить. Не странно ли это?
 — С чего ты взял, что я собираюсь что-то рушить? — Василий Петрович изобразил на лице удивление. — И закрывать что-либо у меня нет полномочий. Так что вздор ты несешь, тезка. Лечись!
 — Да не вздор, — грустно улыбнулся Увин, — ведь шила в мешке не утаишь. Ладно, я тебе притчу хочу рассказать. Вчера от деда Макара услышал. Чего-то хочется мне поделиться. Притча такая. Жил в Каунасе один ростовщик — ни жены, ни детей не имел. Жадный человек, из должников соки выжимал. Много уж денег скопил. Но что от них проку, если ты ни пьяница, ни мот? Решил он приобрести какое-то настоящее сокровище, чтобы лишь у него такое было. Обратился к одному из своих должников, человеку пронырливому и во многом сведущему. Говорит ему, мол, достанешь мне уникальную драгоценность, прощу тебе долг. Тот, по-прошествии времени, предлагает ему купить безценное сокровище — картину старого мастера, известную мировую жемчужину. Такую, прежде чем купить, надо похитить. Но разве испугаешь этим ростовщика? За его душой чего только нет? Словно похотью распалился ростовщик: куплю, кричит, никаких денег не пожалею! Купил. И с той поры каждую ночь любовался этим перлом мирового художества. «Из всего человечества ты выбрала меня, — умилялся он, — и мне одному принадлежишь!»
Прошло много лет. Однажды к нему пришел посыльный из больницы и сообщил, что некий умирающий призывает его явиться к своему одру. И кого же увидел там ростовщик? Своего бывшего пронырливого должника. Со слезами тот каялся, что с картиной совершил подлог. Что никакой это ни шедевр, а просто очень хорошая копия. Просил прощения, чтобы спокойно ему умереть. Ничего не ответил ростовщик, выбежал прочь, терзая себя за волосы. Нет, ни денег жаль было ему, а того, что столько лет с восхищением поклонялся он никчемной вещи. Тут хватил его удар и, обездвиженный, упал он на землю. Его положили в соседнюю с его должником палату, и земную юдоль оставили они почти одновременно. Только должника на кладбище провожали родные, а его — лишь гробовщик и могильщики…
 — Ну и зачем мне все это знать? — усмехнулся Василий Петрович. — Я денег в рост не даю и ценности похищенные не скупаю.
 — Это ж притча, буквально ее понимать не надо. Знаешь, почему для многих вера в Бога вещь недоступная? Потому что ложь обратилась для них в плоть и кровь, сделала истину несовместимой с ними. Потому что они верят в ложь и покланяются ей. Увы, ложь для многих стала страшной болезнью, поставившей нынешний мир на грань катастрофы! А каково будет однажды узнать, что ты всю свою жизнь поклонялся лжи, обыкновенному вранью?
 — Да отстань ты от меня, — отмахнулся Василий Петрович, — возвращайся к себе и в своем отделе проповедуй!
 — Я как раз хотел сказать, завтра уезжаю в Питер, надо комиссию проходить. Но сюда еще вернусь. И знай, приход этот в обиду не дам!
 — Ну и хорошо, только тут и без тебя защитников полно, — Василий Петрович обвел рукой движущуюся толпу, с обильным вкраплением омоновских коротко стриженных голов.
 — Пусть так, — согласился Увин, — но я тебя предупредил…
У храма их встретил колокольный звон. Верующие запели молитву:
 — Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина: сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая. Отче священноначальниче Николае, моли Христа Бога спастися душам нашым.
И опять Василию Петровичу показалось, что он слышит голоса омоновцев. У входа Анфиса Сергеевна поджидала полковника Смирнова. Когда тот подошел, пригласила его внутрь. Пузынёву удалось протиснуться следом. Все они остановились в притворе перед двумя закрытыми дверьми. Василий Петрович только теперь обратил на это внимание. Накануне, когда заходил в храм, никакого второго входа он не заметил.
 — Вот перед вам две двери, — сказал Анфиса Сергеевна, — правая ведет собственно в храм, а левая в кладовую. Я полагаю, что случилось следующее… Макарий, помоги, — обратилась она к великану. Тот подхватил прислоненный к стене лист ДСП и закрыл им один из входов.
 — Вот теперь перед вами осталась одна дверь и ведет она в подсобное помещение, — продолжала Анфиса Сергеевна, — кто-то вчера, наверное, сдвинул с места эту фанеру и забрикадировал вход в церковь. А ваши люди искали вот в той комнате, — она указала рукой на кладовую.
 — Что за бред? — все еще красный лицом Смирнов резко потянул на себя дверную ручку. — Что здесь вообще такое? Я же сам читал рапорт про поиски в помещение церкви, про иконы на бумаге и прочее.
Пузынёв вслед за начальником вошел в кладовую, представлявшую собой просторную чистую комнату. Вдоль ее стен от пола до потолка поднимались стеллажи с полками, заставленными картонными коробками, упаковками свечей, ящиками с «Кагором». На узком участке стены, свободном от полок, висели портреты президента Ельцина и премьера Черномырдина.
 — Ну вот, — Анфиса Сергеевна указала на них рукой, — люди нецерковные вполне могли принять эти фотокарточки за иконы. Прости меня, Господи, — она перекрестилась и добавила:
 — Надо в церковь почаще ходить, чтобы таких конфузов не было.
У полковника отвисла челюсть, он переводил взгляд потемневших от гнева глаз с церковной старосты, на Пузынёва, потом на Кривенко.
 — Ты что, подполковник, — тыча в него похожим на сардельку пальцем, закричал Смирнов, — целые сутки искал пропавшее подразделение МВД в этой кладовке? У тебя же было двести человек под ружьем? Вместо того, чтобы отодвинуть в сторону лист ДСП, ты котлованы в деревне рыл? Просто отодвинуть ДСП! А ты штурмовые батальоны вызывал? Ты заешь, в какую это копеечку вылилось государству? Да я же на тебя всё это повешу!
 — Позвольте объяснить, товарищ полковник, — пытался робко оправдываться Кривенко…
 — Не позволю! — еще громче орал Смирнов.
 — Игорь Игоревич, — вмешался благочинный Ухов, — я думаю не надо перегибать палку, люди действительно в храме не бывали, что такое иконостас, паникадило, аналой — ведать не ведают, вот кладовую со святыней и спутали. Какой с них спрос? Мы же из епархии высылали вам предложение наладить для сотрудников и их родных работу воскресной школы? Высылали! Ответа так и нет. Так что не надо репрессий. Иначе Владыка доложит вашему министру.
 — Да не будет репрессий! — махнул рукой Смирнов. — И школу вашу давайте, организуйте, приказ я подпишу. А вы мне завтра рапорта на стол, — он пронзил взглядом Кривенко и Пузынёва. — Все равно так просто вам это с рук не сойдет. Выговор, как минимум!
«Я-то тут причем? — с раздражением подумал Василий Петрович. — Я ведь и членом оперативного штаба не был? Что за жлобство?» Когда руководство удалилось, он посмотрел на наряженную, как солистка филармонии, Анфису Сергеевну и подумал, что лукавая старуха опять всех провела. Как пить дать! Не могли матерые оперативники не обшарить тут каждый сантиметр площади. Какая кладовка? Какой там, к фигам, лист ДСП? Но где же тогда все это время находился ОМОН? Загадка! Василий Петрович тут же дал себе слово расспросить обо всем у Васнецова и его офицеров. Не успокаиваться же враньем старухи?
Он и теперь, в последних числах ноября, уже выслушав подробные рассказы омоновцев и имея за душой обещанный от начальства выговор, думал точно так же. Во всем виноваты старухи. Во всех его бедах!

Примечания:
(1) «Алтын» — титановый защитный шлем 2-го класса защиты. Применяется в спецназе.
(2) М.В.Ломоносов, «Гимн бороде». Между концом 1756 и февралем 1757  гг.


Рецензии