Вливайся, пацан

Тридцатое августа – пресловутый Большой педсовет, на который в районный центр сгонялись учителя сельских школ и директорский корпус. Заведующий РОНО, накануне оформив меня официально директором неполной средней поселковой малокоплектной школы, повелел явиться на педсовет: «Там тебя и представим. Потом. На совещании директоров». И протянул для пожатия большую мужскую руку без большого и указательного пальцев. У кого-то потом я видел такую же?..
Никем не опознанный и не узнаваемый я явился в районный Дворец культуры на массовое скопление учителей. Без труда обнаружил балкон и занял почетное место у бордюра, чтобы положив подбородок на руки, сверху взирать на зал. Народ неспешно заполнял пустые жесткие безбожно гремящие и скрипящие фанерные кресла. Ко всему прочему кресла имели уверенный наклон вперед, что не позволяло поджать ноги – тело по наклонной плоскости сползало вниз. Поэтому все без исключения выставляли колени вперед и твердо упирались ступнями в пол. По коленям пятыми точками – извините, простите! – кряхтя и сопя, проскальзывали вновь приходящие, которым доставались места в центре ряда. По негласной традиции большинство из тех, кто приходил в зал первым, предпочитало занимать места с краю поближе к выходу.
Запах дешевых, но массовых духов заглушал запах прелых носков и перегара. Женщин было абсолютное большинство. Даже подавляющее большинство. Сверху я без особого труда вычислил еще не притупившимся от проверки ученических тетрадей взглядом мощную черно-пиджачную группу мужских спин в районе четвертого ряда. Первые три плотно примыкали к сцене и находились на одной плоскости, так что тем, кто занимал их, были видны либо головы впереди сидящих, либо ноги – от колен и выше – близко танцующих. Подъем вверх начинался как раз с четвертого ряда, который возвышался уверенно и весомо над первыми тремя.
Это были явно коронные места. «Директорский корпус», - решил я, по молодости плохо разбираясь в статусах - кво советского государства. Как выяснилось позже, это было заблуждение. Мужские твидовые спины ряда для избранных, изредка разбавленные менее плечистыми и более приталенными красно-зелеными женскими пиджаками принадлежали местной комсомольско-партийной и исполкомовской элите. Большинство из присутствовавших представителей власти, очевидно, тосковали, будучи согнанными по приказу сверху. Это было видно по состоянию оплывающих спин и склоненных затылков ниспадающих на грудь голов. Что, например, делал на Большом педсовете инструктор райкома по свиноводству, оставалось загадкой, но такова была традиция.
Директора же, как выяснилось позднее, расположились практически там же, где я, то есть на балконе – подальше от начальства, поближе к буфету, который находился на втором этаже, как раз напротив балконных дверей.
Первые полтора часа зал был набит до отказа.
Сначала все стоя прослушали от первого звука до конца гимн с той же мелодией, но другими словами. Не как сейчас – бессловесный проигрыш одного куплета – а все три, пропетые хором, с тремя припевами. Многим гимн искренне нравился. Я тогда относился к их числу и с удовольствием вторил хору с невидимой пластинки. Акустика в зале была хорошая. В общем, гимн настроил всех на торжественный лад. Громыхнули кресла – народ приземлился на сползающие вниз сиденья, твердо уперся ногами в пол и сосредоточился.
В течение первых двадцати минут с нескрываемым воодушевлением присутствующие прослушали речь первого секретаря, предваряемую громким прочтением с паузами, интонационными взлетами телеграммы от «дорогого и глубокоуважаемого» Леонида Ильича. «Дорогие товарищи! Приветствую Вас – передовой отряд советского учительства…» - ну, и так далее по традиции. Первый, имея от природы низкий хрипловатый голос, телеграмму, однако, умудрился прочитать звонким фальцетом с нажитым в период комсомольской карьерной юности мастерством. Сосед слева так и сказал:
- Талант не пропьешь, - и почему-то добавил, - Говнюк.
Расчет был – или мне показалось – что я спрошу, а причем здесь говнюк? Я не спросил. Мы не были представлены друг другу. А мой – пусть небогатый – студенческий опыт хранил следы от прививок Ленинских зачетов, когда стипендии лишали только потому, что ты где-то кому-то что-то сказал. Товарищи по учебе – особенно товарки – прижимали руки к груди, увлажняли глаза и так же звонко, как первый зачитал самую главную из последовавших за ней телеграмм, сообщали: «Уважаемые товарищи! Моя комсомольская совесть не позволяет мне молчать….»
Следующая двадцати минутка была посвящена выступлению председателя исполкома, который в отличие от первого секретаря свой монолог разбавил цифрами.
Если в отношении партийного лидера мой сосед позволил себе только одно замечание, то речь предисполкома он комментировал все двадцать минут.
«Надои в районе поднялись за истекшее лето на 20 процентов», - вещал председатель.
- Ага. Кого ты доил, бычара? Ты этих коров видал? Надойщик, хренов! Движение он, видишь ли почал: «Каждой школе по корове! Каждой школе по свинье!» Да. Теперь держим при школах хозяйство, чтобы дети к жизни приучались. Как бы не так! Дети, думаешь, доят? Нет, дерьмо, конечно, убирают, сено косят. Молоко же и мясо свинское это сдаем – показатели по району повышаем. Хорошо еще приказа «Каждой школе по козлу!» нет. Хотя этих хватает…
Я упорно отмалчивался. Но соседа это не смущало. Он даже стал подталкивать меня локтем.
- Слышишь, что говорит: каждую школу они обеспечили дровами и углем. То-то у нас прошедшей зимой две школы разморозили. Директора, конечно, виноваты. Блеяли потом: а нам в районе обещали. Дурачье – взяли «Дружбы» в руки, топоры, родительский комитет, старшеклассников и в лес. Он же вот – вокруг. Или просто выпросили в леспромхозе. Ну, на крайний случай обменяли на спирт. Все равно опыты по химии на пальцах показываем. Не этому же дровосеку верить…
В общем, к окончанию выступления руководителя районной как будто бы избранной власти я получил подробный и достаточный экскурс в процессы управления достижениями района, которому мне предстояло отдать ближайшие три года своей жизни. И, надо заменить, этот экскурс, основанный на весомых комментариях моего настойчивого соседа, помог мне в полной мере осознать всю ответственность дарованной мне судьбой роли директора школы. А как же! Кроме молока и дров для котельной, кроме школы рассчитанной на детский сад и фельдшерский пункт, школа в лице ее директора отвечала за выращивание кроликов, сбор сурепки и картофеля, заготовку силоса, прочистку ивняка и кустов вдоль дороги, естественное дело сенокос и, даже, привлечение птиц к уничтожению лесных и полевых насекомых вредителей через изготовление скворечников количеством не менее ста штук на одну отдельно взятую малокоплектную и трехсот штук – полную среднюю школы.
Под конец я все-таки не выдержал и шепотом спросил соседа:
- Слушайте, а учиться-то когда?
Сосед откинулся, чтобы внимательно рассмотреть меня с ленинским прищуром. Холодок пробежал по моей спине: «Ну, вот, говорил же себе: не поддавайся на провокацию…»
Но сосед поприщуривался и удовлетворенно крякнул:
- Наш человек, - и неловко протянул правую руку для знакомства. – Аверин. Алексей Иванович.
Я пожал руку и промычал в ответ свои позывные. В это время буря облегченных аплодисментов перекрыла концовку речи предисполкома. Это дало возможность новому знакомому в полный голос обратиться ко мне:
- Ты что ли новый сластинский директор? Ну, тогда пойдем выпьем за знакомство – я десять километров до тебя средней школой командую. Твои отпрыски ко мне потом идут.
- А как же…
- Ты про это что ли? – и он скептически махнул в сторону сцены. – А дальше ничего интересного не будет. Награждение. Потом завроно свою песню споет. Потом опять награждения. Потом комсомол речи толкать будет. Награждения. И так до перерыва.
И мы отправились в буфет, где вокруг сдвинутых столиков в углу сидела небольшая группа мужиков. Некоторые мне уже встречались на балконе, пока шла рассадка.
- Это новенький. Назначен в Сластино вместо Михи, - представил меня Аверин.
- Молод больно, - сказал самый старый абсолютно седой, не просто худой – высохший старикан. И представился, – Кривоносов. Ерькино.
- Выпей, - протянул мне стакан на треть наполненный водкой краснорожий бритоголовый с шеей от Котовского мужик. Привстал и дурашливо поклонился, - Кривоногов. Васькино.
Присутствующие загоготали.
- Шутите что ли? – опрометчиво уточнил я.
- Точно – молодой, - резюмировал назвавшийся Кривоносовым. – В том-то и дело, что так оно и есть: Кривоносов из Ерькино, и Кривоногов из Васькино.
- Криворотова только не хватает, - решил я пошутить – надо ж как-то сгладить – и опять не угадал.
Мужики просто заржали, съезжая со стульев.
- Криворотов – это, - сквозь смех тонко проверещал интеллигентного вида в очочках моложавый директор. – Правда, никакого «кино». Я из Пеньшеньги.
- М-да, - завершил первый круг знакомства Аверин, - молодец, молодой. Всех вывел на чистую воду. Давай, глотни – и мухой через дорогу. С тебя пол-литра белой. За знакомство и чтобы, значит, влиться как следует. А мы тебе по ходу дела Кривоглазова и Криворукого покажем. У нас после пятой у каждого такие фамилии обнаруживаются.
И мужики грохнули во весь голос, ничуть не беспокоясь о докладе завроно, потевшего в это время за трибуной, зачитывая по бумажке подготовленные для него цифры по каждой школе с учетом успеваемости – того главного и единственного, о чем умолчали первый секретарь и председатель исполкома, и о чем сейчас, ну, никак не хотели вспоминать встретившиеся после летней разлуки мужики, волей судьбы игравшие роль школьных директоров.
А я побежал за поллитровкой… Надо было вливаться.


Рецензии
С превеликим удовольствием читал Ваши рассказы.
Реальная жизнь. знакомо и частично пройдено лично.
Удачи Вам.

Борис Лембик   05.11.2012 20:45     Заявить о нарушении
Спасибо, Борис. Я как-то написал в предисловии к своей книжке - "Наша родина там, где наша память". Обязательно загляну к Вам на страничку.

Игорь Гуревич   06.11.2012 21:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.