Работа с родителями

-1-

Первый свой директорский выговор я получил ровно через месяц за … работу с родителями. Это было настолько неожиданно и неправдоподобно, а эмоции сдерживать я еще не научился, что на короткий перекур с совещания, где этот выговор завроно и объявил мне при всех директорах, я вышел пунцовый и прикуривая дрожащими руками сигарету такими же дрожащими губами громко прошипел:
- Сука!
Аверин тут же сзади шлепнул меня по затылку. Мы стояли на заднем крыльце РОНО – и я, без стеснения, развернувшись ткнул кулаком в сторону Алексея Ивановича, но не попал.
- Поздравляю, - хохотнул Аверин, успев спрыгнуть с крыльца. – Пойми ты, дурила, это ж боевое крещение. Выговор – значит ты теперь наш. Будешь отрабатывать, пока не снимут. Это раз. Потом, спрос с тебя по полной – значит доверяют. Это два. Ну, а в-третьих, ты подумай выговор за что?
- За что?
- За работу с родителями! – и Аверин сделал внушительное лицо и поднял палец кверху.
- Так я ж с ними даже и не работал! Одно собрание в сентябре провел – и все, всей школой цурепку убирать.
- Ну, а я тебе о чем. Выговор ни-за-что. Для проформы значит. Чтобы не расслаблялся. Могли тебе за уборку школы или за заготовку дров впаять. И это было бы уже значительно хуже. Потому как там конкретика есть – приедут, проверят: кубометры дров замерят, пыль платочком в туалетах соберут. И будут пистонить, пока до икоты не доведут.  А тут? Как ты эту работу замеришь?
- Как?
- Жалобами. И чему вас только в пединститутах учат!  На тебя жалобы от родителей есть?
- Нет.
- То-то. А на Миху были. Так что это тебе за него и как предупреждение.
- Так я ж собрание…
- Да причем здесь собрание! Человеком надо быть – и все тут. Поладить с людями. Там же все на виду. А в леспромхозе народ шебутной и жизнью не балованный. Потому на доброе слово падок. А за поклон да уважение – на Вы да по имени отчеству – они в лепешку расшибутся не то, что жалобы не напишут, благодарности в районку накатают … десятками. Усек?
Я кивнул.

-2-

Леспромхозный поселок, где предстояло отпахать, заодно сея доброе и вечное, как минимум ближайшие три года в качестве директора неполной средней малокомплектной школы, был крайним в списке – 100 километров на запад от районного центра. Далее следовали десять километров ничейной дороги. Ничейной потому, что, как только поселок заканчивался, стоял руки в стороны знак, на котором было ясно написано «Северная область». И красная черта из верхнего угла в нижний – слева направо. Это означало – Северная область кирдык, то есть кончилась. А ровно через десять тысяч метров стоял точно такой же знак, и на нем было написано «Среднерусская область». И не перечеркнуто. Значит, соседняя, Среднерусская область начиналась именно с того места.
В целом и общем дорога называлась «Ленинградский тракт». Хотя возможно, что в те времена, когда она именовалась «трактом», то в прилагательных значилось «Питерский». В период же описываемых событий город Петра вот уже почти 60 лет на картах именовался Ленинград. Любители анекдотов, потерявшие стыд, совесть и страх, что очевидно отражало состояние заката советской эпохи, непременно именовали город революционной славы Лёнинградом, без стеснения  намекая на «дорогого Леонида Ильича».
Так или иначе, но на Ленинградском тракте имелись золотые 10 км, не принадлежавшие никому. Северная область уже не могла, а Среднерусская еще не хотела отвечать за этот участок дороги, нанизывающей добрый пяток широкомасштабных русских областей, вмещающих в себя кто сколько может – которая одну Францию, а которая и все две с половиной. И так от Белого моря до Балтики. Ответственность за ничейный участок по собственной воле взяли на себя местные мужики, которые и поименовали этот отрезок большого тракта «Золотая десятка». Да и как иначе называть, посудите сами?
Летом злополучный кусок дороги был еще куда ни шло. А в иное время года – особенно по весне и осенью – это была просто песня, а не дорога. Не приглаженная грейдером, не отсыпанная по краям, не вписанная в планы ямочного ремонта, эта – назовем ее Дорога с большой буквы – улучшенная грунтовая раскисала, растекалась до такой степени, что всасывала в свою жижу «копейки», до середины дверей. Даже могучие «МАЗы» умудрялись утопать колесами по самый верх покрышек и втягивать в моторное нутро глинобразную слизь. Помню в самый разгар осени, возвращались мы со знакомым капитаном из ближней зоны, где ему телик зеки по блату восстановили, а мне ножик с наборной ручкой на заказ смастерили. И как раз не доезжая трех километров до поселка, напрочь заглох «МАЗ», за рулем которого сидел «старик», припаханный капитаном по случаю ответственной поездки.
- Все, товарищ капитан. Болотина в радиаторе, - по уставному отчетливо произнес сержант, заглушив вот уже полчаса бесполезно ревущий мотор. – Колеса тоже завязли по гланды.
- Ну, и что предлагаешь? – капитан, расслабленный чекушкой, которую мы уже успели с ним заглотнуть во время мучительной дороги, вовсе не хотел брать на себя какую-либо ответственность за принятие каких-либо решений. На несколько минут воцарилась тишина. Капитан, сидевший с краю, опустил стекло. Черная октябрьская ночь ворвалась в перегретую кабину морозной прохладой и устойчивым запахом сосновой хвои. Сержант погасил фары. Шум ветра в кронах невидимых сосен был прерван зловещим волчьим воем.
- Зловещий вой, зловонный запах, октябрь, ночь – и ни души, - прокомментировал впавший в лирическое настроение капитан. – Так, что предлагаешь, боец?
- Идти Вам надо, товарищ капитан. На поселок. За трелевочником.
- И где мы его тебе добудем в двадцать четыре, - капитан глянул на мерцающие фосфором командирские часы и добавил – без пяти минут, а?
- Дык мужики все время у дороги дежурят.
- Дык тебе по елде! Они когда дежурят? Днем. А ежели вдруг и дотерпели до такого часу, то вовсе не из-за филантропических чувств. Перепились, поди, до обморока и дрыхнут дома на печи. А на гусеницу цепь с замком повесили, чтобы никто по случаю их Золотую десятку не освоил.
С термином «филантропических» капитан, ужаленный лет пятнадцать назад педагогическим гуманитарным образованием – на том, замечу, мы с ним однажды и сошлись – явно перебрал. Но в остальном, очевидно, был прав.
- Ну, тоды, я сам сгоняю, - внес предложение сержант. – А Вы с директором меня тут дожидайтесь. Потравливайте по- немногу, чтобы не замерзнуть. Свет тоже сильно не жгите – аккумулятор и так почти при смерти. Ну, что, я пошел?
Перспектива, нарисованная сержантом выглядела еще более безрадостно, чем ползти в черноте холодной осенней ночи по колено в вонючей жиже Золотой десятки. Поэтому капитан – то ли крякнув, то ли рыкнув – вынуждено взял командование на себя.
- Сидеть, боец. Ты уже свое дело сделал – застрял. Директор за мной! – и капитан, распахнув дверцу,  отчаянно сиганул во тьму. Снизу раздался всхлип улучшенной грунтовой и отборный мат капитана.  Не рискуя повторять подвиг советского офицера, я развернулся на ступеньке задом к лесу и, осторожно ощупывая ногой, опору сполз вниз. Напрасная потеря времени. Как только вторая нога оказалась рядом с первой – чмок! Чпок! – и мокрая грязь потекла внутрь высоких до колен сапог. «Надо было одеть бродни!» – подумал я с опозданием на пять часов.
- Пошли, директор, не застаивайся, - у капитана в руках откуда-то оказался включенный фонарик. Он махнул им вперед, в сторону незримого поселка и мы двинулись в путь. Идти по колено в грязи было невероятно тяжело. Тем более, что очевидное понижение температуры до нуля, заставило дорогу покрыться коркой, режущей руки, которыми приходилось периодически расчищать себе путь. Голые руки саднили и мерзли.
- Б-я! Нет больше сил, - взвыл я. Но ровно через шаг понял, что силы есть и что все познается в сравнении…
Осознание пришло после преодоления участка с повышенной глубиной дороги – то есть, когда уже не по колено, а по брючный пояс и голая задница отчетливо ощущает, что трусы это не защита, а всего лишь пустое излишество современного гомо сапиенс. Слава богу! – подобные переправы нам встретились всего лишь три раза.
И вот - наконец-то! – затухающий из-за вымокших батареек фонарик капитана высветил надпись «Северная область». Надпись была не перечеркнута. Мы вступили на твердый грунт и чуть не уткнулись сходу в железную громаду трелевочника с потушенными огнями. Обошли вокруг. Как и предрекал капитан: на траке, опоясанном цепью, висел огромный амбарный замок.
- Чо делаем здеся! – за спиной раздался пьяный визглявый фальцет. – Колян! Коля-я-а-а-н! Машину нашу…
- Чо? – откуда-то справа и басом. – Ну, суки!
- Капитан, гаси фонарь! – под сердцем предательски захолодело. К тому времени я уже четко усвоил: по пьяни мужики на поселке сначала бьют, а потом извиняются и братаются – ежели, конечно, не уколотят до смерти.
- Затихни! – гаркнул капитан и, наоборот, прижавшись спиной к гусенице, лесного вездехода, осветил себе лицо. – Мужики! Все нормально. Мужики, это я, советский офицер, капитан Ворбьев. Разговор есть.
Между тем мужики выплыли из тьмы и, пошатываясь, – плечо к плечу – сопели в трех метрах от нас. Фигуры различались. Лица нет. Впрочем, похоже, у басистого мужика, здоровенного, ростом под дверной косяк, была борода. У второго же, сухопарого и нервного, явно из вольно отпущенных, в руках была то ли палка, то ли лом – во тьме не разобрать.
- Чо уставился? – взвизгнул на меня тот, что похилее. – Хочешь попробовать? – и замахнулся то ли палкой, то ли ломом.
- Остынь, Костян! – и Колян легко выдернул из ослабевших рук приятеля потенциальное орудие бойни. Обратился к нам: - Чо надо, капитан?
Капитан чуть слышно облегченно вздохнул. И в двух словах поведал нашу просьбу. Мужики явно оживились.
- Двойной тариф, - открыл торги визглявый.
- Это как?
- Ну, легковушка – бутылка днем. Машина потяжелее – это вроде вашей – две поллитра. Ночью – соответственно помножай на два.
Капитан присвистнул.
- Не свисти, - пресек Колян. – Денег не будет. Короче, или четыре – или к е… м…
- Директор, у тебя есть? – дернул меня за руку капитан.
- О, так это директор школы что ли? – оживился Костян. – Ты бы сразу назвался. У меня пацан у тебя в пятом классе учится. Раз такое дело, с тебя директор две бутылки. Но давай только, чтобы сразу рассчитаться. А то нам с Коляном не уснуть – пойдем еще чего-нибудь учудим не по делу. Потом, как проспимся, жалеть будем. Мы ж как раз на поиски пошли. Так, что,  директор, ты можно сказать семью щас спас от потери кормильца. Правильный ты, видать, мужик, хотя и нерусь. Бог тебя нам в помощь…
- Заткнись, балобол, - Колян между тем открыл замок и снял цепь. – Залезай, заводи.
- А как же вы в таком виде?
Мужики загоготали.
- Спасибо тебе, директор, конечно за заботу, - ответил уже из кабины Костян. – Но вид у нас самый что ни на есть достойный для Золотой десятки.
А Колян вдруг ни с того ни с сего добавил, вернее, проорал, перекрывая рев мотора:
- Ты «Сталкер», кино такое, видал? Так вот это про нас… Про всех, которые здесь…
- Пошли к тебе, - хлопнул меня капитан по плечу. – Мужики туда машину приволокут. Водка-то у тебя взаправду есть?
- Спирт, три литра, для уроков химии.
- Ну, это еще и лучше. Поллитра хватить – они из них все два с водой набодяжат.


Рецензии
!!!. perevoda na russkii net. izveni.

Олег Першин   20.10.2012 16:28     Заявить о нарушении
спасибо. Какие могут быть извинения?! :)) Выпишите рецепт, тов. доктор!:)

Игорь Гуревич   24.10.2012 10:06   Заявить о нарушении