Я буду думать о тебе

Эта квартира досталась мне с мебелью, что оказалось кстати – после приобретения жилья в карманах пел грустные песни ветер. Мне все нравилось: и высокие потолки, и гостиная с рядами книжных полок, вместивших полное собрание русских классиков, и огромные окна, через которые в комнаты пытались протиснуться то желтобрюхое солнце, то остророгий месяц. Я так давно мечтала иметь собственный угол, что теперь даже старый кожаный диван казался необыкновенным и очень удобным. Пусть отсюда и не открывался вид на Невский, но я знала, что он совсем недалеко – всего в получасе чтения свежих газет в устало пыхтящем автобусе.

             Я обнаружила этот конверт в ящике письменного стола, не того – старого, добротного, стоящего в гостиной, который, безусловно, раньше принадлежал хозяину, а другого, из детской – небольшой, но очень светлой, с пестрыми обоями, с фортепиано, с узкой девичьей кроватью. Обычный конверт, без адреса. Мне даже не пришлось открывать его – он не был запечатан. Просто достала листок, исписанный ровным школьным почерком, и прочла:

            «Удивительное дело, но только сейчас, когда я уезжаю навсегда и знаю наверняка, что никогда не вернусь, я поняла, что обязательно должна сказать тебе это. Я буду думать о тебе и там, и, возможно, с годами не меньше, а больше. Именно в эти последние дни твое имя слышится мне повсюду, хотя его никто не произносит. Я гуляю по Питеру, пытаюсь запомнить каждую его набережную, каждый переулок, каждого голубя. Я очень люблю этот город. А как запомнить тебя, если я знала тебя всего семнадцать лет? Город – я постараюсь, а как тебя?

             Я буду ждать любых весточек, я никогда не забуду о тебе, но разве этого достаточно? Я не хочу обманывать, что стану приезжать хотя бы на каникулы. Оттуда не возвращаются, только во сне. Я оставляю здесь друзей, знаешь, как тяжело расставаться с теми, кто не предавал? Конечно, знаешь. Но ведь я сама через несколько дней предам тебя, пусть и не по своей воле, а потому что так надо. Прости меня за это и прости за то, что не обещаю встретиться в будущем.   
             Ну что ж, прощай. Я только сейчас поняла, какое это черное слово. Как не хочется говорить его тебе. Знаешь, когда расстаются навсегда, нельзя отказывать в последнем желании. У меня оно есть. Пообещай, что если мне суждено вернуться, ты простишь меня и примешь. Только это. Еще раз, прости меня».

              И в углу имя  – Таня.
 
              В ту ночь я так и не заснула. Лежала и думала о Тане, о Питере, о письме и об адресате, которому оно предназначалось. На следующий день я купила торт и пригласила соседку на чай. Расчет был верным: бабуля оказалась на редкость словоохотливой, и примерно через полчаса я знала всю историю бывших хозяев квартиры.

– Порядочные люди были. Ин-тел-ли-ген-ция! – торжественно сообщила соседка. – Он физик. Она химик. Или наоборот? Нет, вроде так. Во Францию уехали. Год уж прошел. А все вроде как вчера девочка их на пианино играла. У меня за стенкой хорошо слышно.
 
–  Ее ведь Таней звали? – поинтересовалась я, подливая чай.

– Танечкой. Верно. Играла она хорошо, заслушаешься. Только последние полгода очень уж грустно у нее выходило, сердце щемило, так грустно. По отцу, верно, скучала бедняжка. Он-то раньше в эту Францию  улетел, а она с матерью здесь осталась – школу заканчивала. А год назад и они уехали, – вздохнула соседка и добавила. – Ну да там им лучше. У нас-то разве физиком или химиком много заработаешь? А там, бог даст, и оценят, и заплатят. Хорошие люди были, порядочные.

               Когда она ушла, я открыла крышку фортепиано и нажала несколько клавиш. Инструмент отозвался печальными вздохами, вероятно, скучая по той, чьи пальцы пробегали по нему, с легкостью наигрывая гаммы, сонаты, менуэты, этюды, вальсы. Я представила, как Таня потом вставала, закрывала ноты и подходила к окну. Стояла и долго смотрела вдаль, и мысли ее неслись над Невским, над Мойкой, над Дворцовой площадью, над Измайловским, над Гороховой, над Марсовым. Стайками маленьких птичек они кружили над Питером и летели дальше, на все четыре стороны. Ведь Петербург – лишь часть той, кому она писала, той, с которой прощалась. Так же как Рязань, Самара, Красноярск или Владивосток. Так же как краснозвездная Москва.


Рецензии
Умница, Леночка!!!!
Вы уж меня извините за фамильярность - но так просто, так искрене рассказать про любовь. Про любовь к Родине - чего уж там? Можем ерничать сколько угодно, а никуда не сбежать от самих себя...
Спасибо!

Алина Данилова 2   26.01.2012 12:17     Заявить о нарушении
Да разве это фамильярность? Мне, наоборот, очень приятно. Мне очень дорого мнение каждого читателя. Спасибо, что не остаетесь равнодушными. Есть смысл писать, когда твои тексты трогают читателя. Всего Вам доброго и замечательного. С теплом, Лена.

Елена Маючая   26.01.2012 17:00   Заявить о нарушении