Осенний марафон 2

Повестушка

Пролог
Это было в начале нового тысячелетия. Или в конце прошлого? Уже не помню. Главное -- это было…
Мы ехали на машине, в просторечии называемой «копейка».
Вдоль дороги рдело бабье лето. Запах хвои, брусники, грибов был настолько стоек и обворожителен, что пробивался сквозь душную бензиновую завесу некомфортного автосалона.
Лес по обе стороны традиционно раздолбанной дороги был к тому же наполнен звуками, теми томительно грустными звуками расставания, от которых в глазу щиплет да в носу свербит.
Где-то кукушка вскрикнет не по-летнему тоскливо, будто всхлипнет, единожды -- и не проси повтора. Откуковала, распихала подкидышей по птичьим семьям, а те за лето выросли, оперились, отплатили злом приёмным пернатым родителям и поминай как звали. Перезимуют, если смогут, зиму, и на новый сезон женская их половина тоже начнёт куковать, дуракам беду предсказывать.
То селезень с озерца крякнет перед дальней дорогой. А может и не селезень вовсе, а благородная мать-предводительница сама себя подбодрит: стая на неё надеется, а ей на кого? Свернёт не туда и весь род -- понесётся к звездам, в даль неведомую, пока сил хватит. Тяжела ты шапка Мономаха -- нелегко оперенье вперёдлетящей!
Хруст веток, вздох. Глубокий, ощутимый. Дух лесной? Почти угадали. Лось это, высокий огромный, невидимый за осиновым частоколом. Задел рогами золотистую листву, наступил копытом на опавшие засохшие ветви. Вздохнул. Не весна -- осень, шуметь-трубить не о чем. Впереди одинокая холодная холостая зима. Лосиха за заботой о лосёнке пройдет сквозь белую холодную снежную заверть, не заметит, торопя весеннее тепло, беспокоясь о детеныше ещё не окрепшем, чтобы жить одному. А тебе вот не суждено принимать заботу о другом. Тебе предназначено быть одиноким и сильным, потому что только одинокий, переживший новую яростную зиму, может считаться сильным, хозяином леса, чтобы весной… И снова вздохнул.

Глава 1
Железный Феликс
А мы… а мы всего этого не слышали, не замечали, не вдыхали тёплый и одновременно свежий после ночных заморозков воздух расписного леса, потому что летели по дороге, играли в карты и думали о другом. Вернее играли трое -- один впереди, двое на заднем сиденье. А думал один -- водитель, надо ж кому-то за дорогой следить?
Играли в «козла», по-интеллигентски «шестьдесят шесть». Двое сзади -- аспирант медицинского института Алёшка и преподаватель вуза -- ваш покорный слуга. На переднем сиденье тощий, длинный молодой с мерзко ниспадающей на лоб прямой чёлкой и голубыми глазами, москвич. Он нам не нравился, особенно, когда прижимал локоточки и потирал, чуть не целуя, бледные сухие руки с длинными пальцами музыканта и явно напедикюренными ногтями. Увидев это явление природы накануне нашего сногсшибательного путешествия, Алёшка сплюнул и сказал:
-- Он мне не нравится, но я его буду любить, потому что у него наши деньги.
-- Согласен, -- поддержал я. -- Я его любить не буду, но деньги поделим поровну.
После обмена этими фразами мы с Лёшкой друг другу понравились, пожали руки -- познакомились вторично, на этот раз основательно и заключили пакт о ненападении, скрепив его сепаратным соглашением о сотрудничестве. Соглашение было больше похоже на сговор и гласило: деньги у москвича надо изъять до возвращения из трёхдневной командировки по губернии.
Что вы, что вы, боже вас упаси подумать о криминале! Просто губернаторов ещё (или уже? Ах, память-память!) выбирали. Просто уже вошло в моду закупать пиарщиков из Москвы (или через Москву? Во всяком случае на избирательные урны слетались не только жители Москвы, заявляя при этом, что работают в московском агентстве). Просто хорошей считалась та кампания, где спускалось больше бабла, а самым спускательным приёмом был опрос электората по всем канонам социологического искусства: релевантная выборка, чтобы, значит, и процент от общего числа будущих голосователей, и доля бабушек-дедушек пенсионеров, юношей-девушек-пионеров и мужиков-баб, просто пашущих на всю эту ораву, соответствовала переписи … дцать седьмого года. И чтоб при этом образовательный ценз, а также профессиональный статус соответствовали. В общем, полный электоральный катехизис!
Ну а мы, мы -- эти, как их, местные волонтёры, которые будут проводить этот чудный московский опрос среди электората…
Накануне мы сидели в одной из аудиторий мединститута, куда нас по блату провел Алёшка, и проходили инструктаж. Председательствовал москвич. Опрос, который нам предстояло провести под его присмотром, состоял из сорока, на мой взгляд, абсолютно идиотских вопросов, типа «закрытых». Это, когда есть варианты ответа: «да», «нет», «скорее да, чем нет», «скорее нет, чем да», «не знаю» и … «иное». Или, если сам вопрос включал варианты ответов под номерами, «первое» «второе», «третье» и, опять же, «иное». По прочтении вопросов я предложил заменить «иное» на «пошли вы на…». Ну как, например, найденный в соответствии с выборкой деревенский житель мужского пола, от сорока до пятидесяти лет, образование неполное среднее из работяг (то бишь безработных, бывших колхозников) должен ответить на вопрос: «Нравится вам Кот Матроскин?» По глубинной пиар-мысли московских социо-аналитиков простоквашинский Кот Матроскин должен ассоциироваться в сознании электората с претендентом на губернаторский пост, заказчиком этого … Ну, в общем, понятно.
-- Потому что похож. Мы проводили фокус-группы -- участники указали на эти ассоциации, -- строго взглянул на меня москвич голубиным взглядом, эффектно отбросив со лба обворожительную прямую чёлку иссиня чёрных волос.
-- Такой же полосатый? -- не унимался я.
Глаза москвича налились темнотой и позеленели:
-- Будете много говорить -- можете не участвовать.
И я в очередной раз понял: как может быть обманчива внешность! Алёшка тут же окрестил москвича «Железный Феликс» и попросился на перекур, во время которого мы установили три запрета в отношениях с московским контролёром: «По поводу проекта не острить, в величии московских гуру не сомневаться (во всяком случае вслух) и не рассчитывать, что будет легко». Тем интереснее рисовалось предстоящее путешествие, в течение которого, по мысли всё тех же московских гениев -- малиновые штаны: три раза «ку»! -- нам следовало за три дня объехать по невообразимым внутригубернским дорогам семь (!) районов и опросить 350 (!) человек -- по пятьдесят в каждом районе -- с жёсткой выборкой, то есть столько-то женщин от стольки до стольки, такого-то образования, такой-то профессии, такого-то места проживания, столько-то мужиков -- соответственно. Всего десять умопомрачительных групп в каждой территории!..
Слабые попытки вякнуть насчёт нереальных сроков проведения опроса, когда за три дня надо было проехать в общей сложности восемьсот километров с двумя переправами, да ещё опрашивать хренову тучу народа, да ещё в режиме беседы (это когда интервьюёр и интервьюируемый глаза в глаза, и один ненормальный читает другому ненормальному вопросы и ответы, а тот пытается понять и выбрать -- и так сорок раз), слабые попытки объяснить заморышу Садового Кольца, что такое наши дороги нашего чудного северного края, не возымели никакого эффекта. Заморыш, Железный Феликс открыл атлас дорог России на странице дороги Северной области, достал из пиджачных внутренностей циркуль и двадцатисантиметровую линейку голубого цвета под цвет глаз и изрёк:
-- Всё уже вымерено и обсчитано.
И тут же продемонстрировал, как следует передвигаться, тыкая иголками циркуля из пунктов «А» в пункты «Б» и прикладывая эти растопырки к линейке, переводя полученное в километры в соответствии с масштабом карты, деля на среднюю -- «минимальную!» -- скорость в шестьдесят км, получая время в пути, прибавляя время на одну анкету, помноженное на количество анкет, плюс время поесть-поспать -- и получались искомые трое суток. «Суток, не дня! -- указательный палец кверху. -- Ночь тоже в расчёт идёт».
Присутствовавший при этом водитель «копейки», заключивший договор на извоз икнул и попросился в туалет. Мы же с медиком-Алёшкой просто обомлели и замерли с открытыми ртами, наблюдая за Железным Феликсом. Он оценил наш ступор в свою пользу, усмехнулся и многозначительно заметил:
-- Я школу с углубленным изучением математики и английского с золотой медалью закончил. Сейчас учусь в аспирантуре МГУ.
-- А можно из опроса хотя бы кандидатов наук вычеркнуть? -- слабо пискнул из своего угла Алёшка-аспирант, рассчитывая на взаимопонимание коллеги-аспиранта.
-- Нет, -- отрезал Феликс. -- Тем более в выборке на каждый район их всего по одному без учёта пола и возраста.
И мы, сделали вид, что смирились с необходимостью в глубинке северного края -- полжителя на один километр, среди тайги, болот и деревянных поселений, в течение трёх суток («ночь тоже идёт в расчёт!») -- отыскать и опросить по одному кандидату наук в каждом районе -- всего количеством семь. По числу чудес света, не иначе.
Между тем из туалета вернулся водила, на прямых ногах прошёл к столу, за которым восседал золотой медалист и изрёк, подпуская металла в голосе, видимо тренировался в гальюне:
-- Требую повышения вознаграждения!
-- Хорошо, -- неожиданно сразу же согласился москвич. -- Сколько?
И мы в очередной раз оценили хватку: хорош, стервец!
Водила растерялся, сбавил напор и замямлил:
-- Ну…
-- Пять процентов хватит? -- перехватил инициативу москвич.
Водила, не пререкаясь, молча кивнул.
И мы поняли -- наш Феликс решает свои задачи: опускает, отбивая собственную долю. Игра становилась совсем интересной…

Глава 2
«Деньги давай, начальник!»
Анкета стоила полтинник, из которого десятка полагалась интервьюируемому.
Предложение выдать нам всю сумму вперёд для расчётов с электоратом за вычетом собственного вознаграждения или хотя бы трансферами по приезду в каждый район было отвергнуто Железным Феликсом сразу:
-- Нет. Рассчитываемся в конце пути по факту, а опрашиваемым буду выдавать я сам.
Призвав остатки выдержки, мы продолжили диалог и, в конце концов, выторговали расчёт по факту, но в каждом районе.
-- С паршивой овцы и это хлеб, -- резюмировал Алексей на очередном перекуре.
Наш водитель, Володя, бился за своё место в доле -- заправка бензином. У него, однако, ничего не вышло. Феликс денег из рук не выпустил да и к тому же заявил о необходимости прикладывать к отчёту чеки с заправок. Володя погрустнел и задумался о чём-то своём, нам неведомом. Как оказалось потом, шофёр был тоже не лыком шит: мы практически в каждом районе заезжали в авторемонт что-то подтягивать, подкручивать, подкачивать и продувать. Наш московский надзиратель, отбивший себе пятую точку на наших дорогах, в атласе проходящих как «улучшенные грунтовые», а по жизни просто отсыпанные щебёнкой в отдельных местах, с выбоинами от мазов, гружённых лесом, уже не спорил и покорно выдавал называемую водителем сумму. На робкую попытку попросить чек к отчёту москвич был облит таким уничижительным взглядом профессионала баранки, что в отношении машины смирился окончательно и затих. Под занавес после очередной «улучшенной грунтовой» -- шесть часов выколачивания геморроев и дробления камней в почках -- Володя, усмехаясь, сказал:
-- Надоело мне у тебя каждую копейку выпрашивать. Дай на амортизацию на остаток пути, -- и он назвал сумму, от которой даже мы с Лёшкой присвистнули. 
И Феликс сломался.
Но это было потом -- через полтора дня нашего «копеечного» марафона посреди затухающей северной осени. А пока мы ехали, играли в карты. Сидящие сзади ощущали, как мёрзнут ноги в необогреваемом салоне -- от явно прогнившего «копеечного» дна тянуло стылой сыростью, в щели дребезжащих дверей врывался ветер странствий.
-- Зато движок -- зверь. Накануне весь перебрал, -- успокаивал Володя.
Движок-зверь гудел, заглушая магнитолу. Мы летели с запланированной скоростью, а отмеченный Феликсом первый посёлок через шесть часов всё не появлялся.
-- Тебя предупреждали, -- пресёк вопросы Алексей. -- Ходи.
-- Так мы же так не уложимся! -- начал прозревать москвич.
-- А это как опрашивать будем.
-- В смысле?
-- Доберёмся до места, расскажу. Да ходи ты уже, не томи! Козыри руку тянут.

…И мы рассказали.
Ворвались в посёлок и на всех парах к районной больничке.
-- Искомая выборка сконцентрирована здесь, -- пресекая любые сомнения, изрёк Алексей.
-- Но так не может быть!
-- Слушай, Феликс, мы не на Садовом Кольце. Ты всё ещё не понял? Мы с такими делами больше трех территорий не осилим. Ты дорогу видел? Это только цветочки -- начало начал. Все свои циркульные расчёты можешь засунуть себе, знаешь куда, медалист туев!
Москвич оторопел от такого неожиданного напора: он уже разомлел от демонстрации нашего полного послушания, возомнил себя абсолютным гуру и тут -- на-ко ты! А куда денешься? Москва, конечно, за спиной, но в какую сторону поворачиваться? А мы здесь, рядом: рожи наглые, самоуверенные. На своём поле играем. И Феликс как-то весь обмяк, спёкся и вдруг почти прошептал с обидой:
-- Меня Артём зовут.
-- Извини, старик, вырвалось, -- и Алексей снисходительно похлопал Феликса-Артёма по плечу.
И мы с разрешения врачей вошли в палаты.
В бело-зелёном пространстве больничных стен -- сражение запахов. Запах лекарств, хлорки и спирта с одной стороны, напоминали о предназначении данного заведения, вселяя надежду. С другой -- запах квашеной капусты, пригорелой пищи и застоявшейся сырой гнилости от старых сантехнических коммуникаций наводил на мысли о насущном и тщете стараний человека быть лучше, чем он есть на самом деле…

«-- Как вы относитесь к Столыпину?
-- Это к которому? -- уточняет дед, шамкая беззубым ртом.
-- В России был такой реформатор-министр.
-- Как Гайдар что ли?
-- Ну, типа того…
-- Тоды говно полное -- плохо отношусь. Так и запиши «пло-хо»!»

«-- Вы пойдёте на выборы?
-- На какие? -- и смотрит, улыбается. -- Погоди, не спеши, я губы подкрашу. В кои веки такие красавцы к нам заглядывают.
Достала зеркальце из тумбочки, помаду и, сидя на провалившейся панцирной кровати, аккуратно заправленной застиранным до бледно-зелёной ветоши покрывалом, стала наводить марафет. Почмокала алыми губками в дешёвых блёстках и взглянула на меня:
-- Ну как?
-- Классно. Но как насчёт выборов всё-таки?
-- Да на что они мне сдались! Ты лучше подожди часик, меня сегодня выписывают».

Через три часа мы с Лёхой вышли на ветхий деревянный порог одноэтажной больницы, сжимая в руках общим счётом тридцать анкет. Следом выскочил счастливый наш Артёмка. Отныне мы стали между собой звать его так нежно и снисходительно, как мудрые опекуны.
Мы закурили. Рябиновые гроздья весело алели над головами.
-- Здорово, -- затягиваясь и по-ленински щурясь, удовлетворенно произнёс Артёмка и показал … три анкеты. Мы обомлели.
-- Артём, --- начал я проникновенно. -- У нас, к сожалению, только тридцать анкет. Итого тридцать три. А надо пятьдесят.
-- Да вы что! -- взвился мальчик. -- Это же подстава. Там же нет заданной выборки!
-- Пойдём, поедим, -- вовремя вмешался Лёха.
И в поселковой столовой за тарелкой наваристых щей и по сто грамм заранее припасённой водки мы продолжили работу по просвещению московского теоретика в практическом деле опроса 350 человек в семи северных районах, разбросанных на территории в десятки тысяч квадратных километров среди тайги, болот, речушек, связанных тщедушной сетью «улучшенных грунтовых» дорог.
-- А с выборкой разберёшься сам. Данные по интервьюируемым мы вписали карандашиками, -- резюмировали мы и продемонстрировали заранее припасённые хорошо отточенные простые карандаши.
И тут Артёма осенила догадка:
-- Так вы всё спланировали?! Если бы я знал!
Мы промолчали… мудро. Накатили по пятьдесят. И я сказал:
-- Расчёт, начальник, давай.
-- За минусом десятки с каждой анкеты, -- как нам показалось, злорадно произнёс Артём.
-- Это с каких?
-- А с таких: вы с опрашиваемыми не рассчитывались.
-- И куда ты денешь то, что не додал?
-- А вот это не ваша забота, -- Артём скрипнул зубами, вздул желваки и зыркнул по-волчьи из-под чёлки.
Мы в очередной раз убедились: мальчик своего не упустит. Но, по-северному отличаясь незлобливостью и отсутствием склонности к мести, мы решили: наступит и на нашей улице праздник. А пока, миролюбиво хлопнули Артёмку по плечу, поощряя к действию. Начальник как-то уж очень обречённо вздохнул и полез в заветный пластмассовый дипломат, который неразлучно носил с собой, кажется даже в туалет.
Тем временем появился водитель и произнёс сакраментально:
-- Денег надо. Ручку на передней дверце менять буду.
-- Сговорились, да! -- заверещал Артём.
Водитель замер и уставился на Артёма немигаюшим зловещим взглядом:
-- Ну?
Мальчик застонал и опять открыл чемоданчик. Это было лишь начало пути. Часовые стрелки достигли два часа пополудни, и мы тронулись в дорогу, оставляя за спиной первый пункт из нашего осеннего марафона.

И снова по обе стороны потянулся лес. По ходу дела заскочили в ещё один населенный пункт районного значения. На этот раз, чтобы Артёмка не плакал, выбрали два объекта: Алёшка -- в больничку, я -- на автобазу. И тут начальник понял: волонтёры расходятся. С кем ему? Я подмигнул Лёшке, и тот сказал:
-- А ты давай на почте попромышляй. Иначе не успеем.
-- Нет, я вас буду контролировать. Сначала в больницу подъеду, потом к тебе вернусь, -- и он посмотрел на меня.
-- Деньги давай, -- сказал я.
-- Опять!
-- Не опять, а снова. Мне с людьми надо рассчитываться, это тебе не больные палатные, мужики на радостях хоть опохмелятся и будущего губера добрым словом помянут.
-- Пацан дело говорит, -- неожиданно поддержал наш водитель. -- И мне заодно подкинь -- надо шины подкачать.
-- А сам не можешь что ли?
-- Не могу. Шиномонтаж заодно балансировку проверит.
-- Сволочи! -- мальчик сорвался.
-- Слушайте, мужики, но это уже оскорбление! Как врач говорю -- надо лечить, -- вступил в разговор аспирант-медик. -- Предлагаю оставить нашего начальника здесь заодно с, заметьте, в общем-то нашими деньгами. Пусть опрашивает, сколько ему влезет. А мы пока в соседний район смотаемся, на обратном пути начальника подберём, часов через десять.
Артём в очередной раз струхнул и пошёл на попятный. Мне и водителю достались «мани».
-- Отчитаетесь: вы чеками, ты -- анкетами.
-- Какими чеками? Сдурел что ли? Это ж авторемонт, -- водитель покачал головой и закатил глаза, изображая тем самым неизлечимую столичную наивность.
У Артёмки на глаза набежали слезы. Он махнул рукой и покорно сел в «копейку».
-- Ещё немного осталось потерпеть. Молодец, удачи, -- Алексей пожал мне руку, и я шагнул в ворота автобазы.

«-- В чём вы видите самые большие проблемы нашей области: низкие зарплаты, недостаток инвестиций, безработица, пьянство, плохое управление, иное?
-- Кто ноет?
-- Не «ноет», а «иное», в смысле «другое».
-- А.. ну, так тут все большие проблемы, кроме пьянства, конечно.
-- А почему ж кроме пьянства?
-- Ну какая ж это проблема? Это -- радость жизни. Не хочешь -- не пей. У нас, например, неволить не принято. Только место за столом тогда не занимай -- и всё.
-- Выбрать надо что-то одно, самое главное.
Мужик, автослесарь, образование неполное среднее, сорока лет от роду, запах перегара в довесок, женат, трое детей, задумался, вытирая чёрные промасленные руки ничуть не более чистой ветошью.
-- Тогда пиши в это своё «иное»: «козлы и сволочи».
-- Это о чём?
-- А это и есть самая большая проблема нашей области -- козлы и сволочи, начиная с начальника нашей автобазы и заканчивая моим тестем»...

Глава 3
Подосиновик, матрона и капитан ФСБ
Что главное для здоровья в дороге по «улучшенной грунтовке» на непревзойденной «копейке»? Правильно -- задница, почки и мочевой пузырь.
-- Володя, может, амортизаторы сменишь? -- изрёк я, потирая шею, после очередного подскока «в потолок».
-- Бесполезняк, -- не оборачиваясь, прокомментировал водитель. -- Лучше сразу фордика взять. Хотя новые амортизаторы жизнь бы вам облегчили. Да и на «классику» в любой мастерской их найти можно.
-- Прекращайте. На большой ремонт денег нет, -- опять подал голос Артём.
Володя усмехнулся и притопил газ. Сидящие сзади взлетели и рухнули.
-- Озверел что ли! -- крикнул Артём.
-- Вечная беда России амортизаторы, дороги и московские жмоты, -- резюмировал Володя.
-- Надо пузырик опорожнить, -- примирительно предложил медик.

Лес пропах грибами. Запах был настолько обворожителен, что мочиться на эту невидимую красоту не хотелось.
Мы с Алексеем, едва войдя в ближний лес, замерли и прикрыли глаза, вдыхая аромат прелых осенних листьев и свежих грибов. Тонкой струйкой к грибной симфонии терпкой горчинкой примешивался запах брусники. На языке возникало радостное горько-сладкое послевкусие. Вдохнули глубже -- и хвойное сосновое благоухание рвануло в лёгкие, перекрывая все остальные ноты, будоража воображение смоляным запахом мачт. Мгновение и послышались в шуме сосновых крон -- плеск волны, крики чаек.
-- Ляпота! -- протянул Алексей, не открывая глаз.
И тут наш обострённый слух различил веселое журчание по опавшей листве и следом со стоном:
-- И правда, кайф! Когда хочешь ссать и ссышь… особенно в лесу.
-- Убью поганца! -- прошипел Алексей, распахнув налитые чернью глаза. И вдруг как заорёт на весь лес:
-- Ты что творишь, придурок!
Артёмка с перепугу рванул вверх замок джинсов, не успев спрятать хозяйство. И …в общем, тоже вскрикнул, но по другому поводу.
-- Лёха! Ты что, очумел? Из-за тебя у нас первые потери.
-- Да ты посмотри, что он творит. Это же красноголовик, да ещё какой! -- и Алексей указал на огромную и чистую тёмно-багровую грибную шляпку у самых ног московского гостя, практически в районе ниспадающей струи.
-- Я же не знал, -- оправдывался Артёмка, сдержав набежавшие слёзы. -- Я думал это лист…кленовый.
-- Какой?! -- в оба голоса воскликнули мы с Лёхой.
-- Кленовый. А что?
-- Лучше бы ты энциклопедию лесов северного края изучал, чем Атлас несуществующих дорог, -- посоветовал я.
-- А почему лесов?
-- А потому что мы тебя сейчас здесь оставим. Знания могли бы пригодиться. Кстати, где твой чемоданчик?
Артём прекратил морщиться и испуганно дёрнулся, забыв про боль.
-- Он пошутил, -- успокоил его я. -- Давай, покажи лучше медику травму, он осмотрит.
Алексей пнул меня по ногам.
-- Нет, правда, -- не унимался я.
Между тем начинало темнеть. Стремительно и неотвратимо.
-- Быстро! Ищем грибы, -- скомандовал Лёха.
Мы достали по припасённому ещё на Большой земле перочинному ножику, и через пятнадцать минут к багровому богатырю прибавился ещё добрый десяток собратьев поменьше. В машине рассмотрели повнимательнее, срезав шляпки, -- ни одного порченного! Это была удача.
-- И правда: красота. А запах какой!...обалденный просто, -- зажмурил глаза московский гость.
-- То-то. А ты на эту красоту…
-- Отстань, Лёха, кто старое помянет, -- урезонил я.
Остатки пути до следующего районного центра -- места первой ночёвки -- пролетели незаметно. Хотя для кого как. Артёмка наш под конец разохался, расстонался полушёпотом, конечно, блюдя мужское достоинство, но заметно.
-- Болит? -- искренне посочувствовал я.
-- Не будет на наши грибы…-- начал было Лёха свою песню. Я ткнул его локтем в бок и прошипел в ухо: «Хорош пацана гнобить!»
Меж тем мы подъехали к гостинице.
-- Мест нет, -- изрекла дородная полусонная матрона, надо полагать, дежурный администратор. Между нами полированная под орех ДСП-стойка, из-за которой при свете настольной лампы виднелись щёки, нос картошкой и выжженные перекисью, завитые на домашних пластмассовых бигудях редкие кудри матроны. Глаза матроны смотрели куда-то вниз сквозь очки в толстой роговой оправе. Где-то за её спиной в невидимом углу на электроплитке закипал чайник со свистком. Матрона нехотя поднялась и поплыла на звук закипающего чайника, стабильно колыхаясь из стороны в сторону расплывшимися габаритами, исчезая в неосвещаемой темноте того, что в Москве, возможно, уже нарекли по новомодному «рецепшн». Здесь же это называлось «стойка регистрации». Стойка освещалась. У стойки стояли мы. Чего ещё надо? «Ходют тут посеред ночи», -- пробурчала матрона, не оборачиваясь, себе под нос, но так, чтобы мы услышали.
-- Эта не пустит, -- вздохнул водитель-Володя.
-- Это мы ещё посмотрим, -- и Лёха пошёл в наступление. -- Уважаемая! У нас тут бронь должна была быть.
-- Кака така бронь? -- крикнула из тёмного угла с чайником матрона. -- Нет никакой брони.
Послышалось журчание наливаемой в стакан воды.
-- Как она видит в темноте? -- удивился я.
-- Что вы себе позволяете?! -- вдруг подал голос наш Артёмка. Громко, пискляво.-- Перед вами клиенты. Извольте обслужить!
Мы обомлели. Матрона тут же подлетела к стойке. И откуда такая прыть взялась!
-- Чего? Это кто здесь голос подал? -- глянула на Артёмку. -- Да я даже милицию вызывать не буду. Клиент, недоделанный! Тоже мне барин нашёлся. И вообще, затихли вон в холе до утра. Утром народ должен съехать. А сейчас у меня сериал начинается -- и чтобы мне тут не вякать.
-- У нас есть ещё хотя бы пять минут? -- просительная интонация Лёхе на этот раз удалась. Артёмку с его чемоданчиком мы спровадили стонать на провалившийся холльный диван. Для присмотра приставили, вернее, присадили водителя. Весь дальнейший разговор с администраторшей Лёха вел вполголоса, так что с дивана слышно не было.
-- Пять есть, -- соблаговолила довольная собой администраторша.
-- Видите ли, уважаемая…
-- Розалина Петровна.
-- Уважаемая Розалина Петровна. Едем мы издалека, а гость наш, можно сказать из самой Москвы.
Розалина Петровна приподнялась, сдернула очки и посмотрела в сторону откинувшегося на спинку дивана гостя, продолжающего периодически морщиться от боли, не выпуская при этом из рук верного друга -- пластмассовый дипломат.
-- И вы понимаете, он не просто гость, он этот, как его, аудитор.
-- Что ещё такое?
-- Ну, вроде как ревизор.
-- А, понятно. И чего проверяет.
-- Да так ничего особенного. Сферу услуг в целом и общем. Как у нас в районах обслуживают население, в торговле, в больницах, в гостиницах.
-- И зачем?
-- А это Москва, -- и Лёха поднял палец кверху. -- Там, понимаешь, яйцеголовые удумали рейтинг проводить -- места, значит, субъектам федерации определять: у кого обслуживание населения лучше, тому и субсидий, то есть денег, сверху больше давать.
-- Шутишь!
-- Зуб даю. А этот, -- и Лёха кивнул в сторону Артёма: со стороны Артёма раздался стон, -- он как бы к нашей области приставлен.
-- А так и не похож, вроде, -- засомневалась Розалина Петровна.
-- То-то и оно, что вроде. Клеймо у него что ли на лбу должно быть выжжено? Там как раз таких и подбирают: с виду придурковатых. По секрету скажу, он нам тут ксиву свою показывал, а там капитан ФСБ написано.
-- Да ну! -- и администраторша опять привстала, чтобы посмотреть на Артёмку. -- А что это он у вас всё пристанывает.
-- А это, уважаемая Розалина Петровна, дорожная травма у нас приключилась. Он хоть и ревизор, человек значительный и серьёзный, но к нашим лесным неудобствам не слишком привыкший, -- и Лёха поманил Розалину Петровну, чтобы она приблизила к нему ухо, и зашептал. Что шептал, слышно не было, но, думаю, правду…
Розалина Петровна оказалась женщиной сердобольной и решительной. В течение пятнадцати минут мы были заселены и отправлены в местную больницу, где нас, вернее нашего московского «капитана ФСБ», к которому Розалина Петровна прониклась особым уважением и жалостью одновременно, уже ждала в процедурной старшая дежурная сестра, по совместительству свояченица Розалины Петровны. Видимо, дежурить в их семье было особым хобби, потому как ехали мы не на нашей утомленной «копейке», тем более, что дорог местных не знали, особенно ночных, а на дежурном газоне патрульно-постовой службы, за баранкой которого лихо восседал супруг Розалины Петровны собственной персоной. Водитель-Володя на «копейке» летел следом, запоминая обратную дорогу.
Свояченица оказалась очень миловидной, стройной и вполне моложавой.
-- Можно я к вам после операции нашего многострадального друга загляну на чай, -- я опередил затормозившего Лёху.
-- Можно, -- не кривляясь, ответила и улыбнулась.
-- Только вы там его не торопитесь излечивать, нам надо хотя бы полчаса.
-- Как скажете, -- и опять улыбнулась, кареглазая, стрижка каре.
Полчаса нам вполне хватило. Переговорили с дежурным врачом, назначили цену -- ударили по рукам. Выдали ему сорок анкет. Десять разделили и пошли по палатам. Когда счастливый, раскрасневшийся от лечения и перевязки интимного места Артёмка вышел из процедурной с дорогим всем нам чемоданчиком, мы отдали честь и доложили:
-- Народ опрошен и к разврату готов. Вот десять анкет добытых личным непосильным трудом. Ещё сорок на подходе через полчаса в кабинете главного врача: опрошен весь ночной персонал, а также хирургическое и реанимационное отделение в полном составе. Гоните гроши, товарищ капитан!
Артёмка застонал.
-- Что, неужели туго перевязали? -- сочувственно дернулся навстречу Лёха.
-- Подите вы к чёрту! -- Артём присел, открыл чемоданчик и достал деньги…
…Рано утром мы собрались в холе гостиницы. Лёха, нахлебавшийся грибовницы, сваренной Розалиной Петровной из собранных нами, спасённых от московского осквернения грибов, под добрую водочку губернского розлива, доставленную не ревнивым -- и правильно! -- супругом Розалины Петровны. Я, плохо выспавшийся в жарких объятиях дежурной старшей медсестры, свояченицы Розалины Петровны, прибредший в гостиницу под самое утро самоходом. Водитель-Володя, свежевыбритый после спокойного сна и улыбающийся собственным каверзным мыслям об очередном предстоящем ремонте. И, наконец, наш Артёмка, ставший за прошлую ночь одновременно ревизором, капитаном ФСБ и первым пациентом местной больницы с ТАКОЙ травмой, о чем, хихикая, в перерыве между первым и вторым заходом нашептала мне Валюшка, так, кажется, звали дежурную свояченицу.

«-- Как ты относишься к демократическим выборам?
-- Ой, слушай, я так устала, ни черта не пойму, о чём ты меня спрашиваешь. Давай так: ты говоришь правильный ответ, а я киваю.
-- Давай. Значит так: к демократическим выборам ты относишься хорошо.
-- Да.
-- Нет, погоди. «Хорошо» у нас уже набралось много. Давай лучше так: к демократическим выборам ты относишься плохо.
-- Ладно.
-- Так и запишем. Теперь немного о себе. Значит, ты женщина, тебе сколько лет?
-- А насколько я выгляжу?
-- Нормально выглядишь.
-- Ну, тогда пиши: восемнадцать.
-- Замужем?
-- А тебе как больше нравится?»

Глава 4
Родственный вопрос
Старгополь встретил нас колокольным звоном и назойливыми криками ворон.
Ворон было много, очень. Всегда. Сотни лет назад, когда на краю главной площади над рекой белая колокольня подняла над Старгополем чистые хрустальные звоны -- вороны летали стаями и горланили. Наступили новые времена, и колокольня онемела, лишилась голосовых связок -- своих колоколов. Вороны не умолкали. Колокольня молчала восемь десятков лет и вновь обрела голос, и город воспрял, посветлел ликом. А вороны над ним, как остервенели: заорали режущим душу карканьем с утроенной силой, стараясь перекричать хрустальный звон возродившейся колокольни.
-- Вороний город какой-то! -- воскликнул Артём и сумничал. -- Его бы следовало назвать Каргополь -- столько карканья.
-- А если бы тебя петухи кукареканьем встретили? Или вон, мимо дома проходили, слышали за забором корова мычит? И вообще, ты чего это ударение в названии не там лепишь? -- что-то уж больно наш Алёшка последние сутки на москвича возбуждался. С чего бы?
-- Так ведь как же иначе! Возьмем, к примеру, акрополь, Симферополь, Севастополь….
-- Ты, к примеру, ещё Жополь какой-нибудь возьми…
-- Лёха, да ты что? Прекращай, -- попытался вмешаться я.
-- Да, задолбал он, этот гость замоскворецкий: все знает, обо всем мнение имеет! «Как вы обслуживаете клиентов!..» И чего? Только на красноголовики наши ссать умеет…
Следующие полчаса пришлось успокаивать обидевшегося Артёмку. Наконец, мы сели втроем -- водитель умотал в очередную автомастерскую -- на скамеечке на берегу неширокой реки. Открыли по бутылочке пивка…
Чистая прохлада поднималась от воды. Вдали на том берегу, небольшие травяные обрывки полей, опушённые вечнозелёной хвойной изгородью леса. Где-то внизу под крутым берегом лениво шлёпала волна о борта пришвартованного баркаса. Никто из нас не проронил ни слова. Удивительно, но уже через несколько минут молчания мы стали различать лёгкие всплески рыбы. Мягкое осеннее солнышко низко светило прямо в лицо, не ослепляя.
Я прикрыл глаза. Зачем я здесь? Что я здесь делаю? Философическое настроение накрывало, окутывало волной полуденного сна над полусонной осенней рекой.
-- Мужики, ау! Как к музею пройти? -- раздалось за спиной. Мы обернулись.
Борода аккуратно подстриженная, иссиня-чёрная с проседью. Вдобавок очки затемнённые в роговой тёмной оправе. Явно не местного разлива. И хотя говорят, москвич москвича видит издалека, наш своего в новоявленном не признал, а, напротив, даже возмутился:
-- Зачем горланите? Видите, люди сидят, отдыхают, тишину слушают.
Не сговариваясь, я и Лёха расценили это, как демарш дружбы и доверия. Я показал нашему большой палец -- мол, класс. Лёха произнес из тинейджерских словесных запасов: «Респект и уважуха». В ответ Артёмка расплылся в улыбке под стать осеннему тёплому солнышку.
Я решил взять инициативу в свои руки. Какое-то шестое чувство говорило: пора на променаж. Спрашивающему путь-дорогу в склад раритетов кивнул через плечо, мол, ща, обслужу. Феликса-Артёмку же похлопал по худосочной московской коленке:
-- Ладно, Артёмка, не парься, отдыхай. На охоту за электоратом через часика полтора выдвинемся, а я пока провожу бородатого: Старгополь, как никак, место мне знакомое. Как вас звать-величать? -- обратился я к бородачу.
-- Степан Израилевич.
И что после этого вы хотите сказать, что это явление не из Москвы?
-- Меня просто Петя. Пойдемте, уважаемый Степан Израилевич, провожу, -- сказал, пожимая протянутую руку.
-- Меня можно просто Стёпа, -- снизошёл очкарик.
Прежде, чем мы тронулись в путь, я обратился к нашему старшенькому:
-- Артём, выдели, будь добр десяток анкет. Что-то мне подсказывает: в музее будет работа.
Лёха, услышав такое, одёрнул от губ бутылку «балтики-троечки» и встрял не по делу:
-- Э, братан, а я?
-- А ты отвечаешь за покой нашего Артёма. Встречаемся через полтора часа по сложившейся традиции у больнички.
Лёха хотел было вступить в спор, но взглянул на разомлевшего на солнышке да с пивком, да с нашим взаимопониманием Артёмку, открывающего расслабленной ручкой волшебный чемоданчик и достающего анкетки, а следом денежные купюры, чтобы отслюнявить положенное, и сдался Лёха без боя. Но отвёл меня под локоток в сторонку и зашипел на ухо:
-- Ладно, займу я нашего горемыку, но чтобы потом напополам.
-- Ой, Лёха-Лёха, что ты такэ жаднэ, дитятко недоробленэ?
-- Ты тут меня хохляцким своим не пугай! -- захрипел Лёха, явно зверея. Пахнуло лесоповалом, свежими опилками, еловой сосной.
-- Леша, ты ж интеллигент-заочник-аспирант в первом поколении!
-- Вот именно, что в первом. Смотри у меня.
Я с самого начала и не предполагал иного расклада, кроме как гроши поровну. Но после такого нахрапа успокаивать Лёху расхотелось. Пусть в печи сомнений попечётся колобок.
-- Посмотрим, -- ответил сухо и повернулся к заждавшемуся очкастому бородачу или бородатому очкарику, на свою голову испросившему дорогу не к храму у трёх уставших от этой дороги разнополярных, но сблизившихся за эту же дорогу оболдуев.
Степан Израилевич, оказался мужиком понятливым:
-- По работе ссоритесь? -- спросил, акая на безударных «о».
-- Не по-родственному перетираем, -- ответил я, окая.
-- Местный, значит, москвичей недолюбливаем, -- констатировал догадливый дядя Стёпа метр с кепкой. -- А далеко ли до музея, товарищ местный?
-- Терпение, только терпение, товарищ москвич!
Между тем путь наш должен был оборваться через пару минут у обитого каменного крыльца с якобы колоннами и аркой, столь же обшарпанными, как и всё двухэтажное здание. Сие творение провинциального ампира с элементами архитектурного винегрета -- эклектика по заумному -- принадлежало некогда местной купчихе. Купчиха почила в бозе, благостно не дожив до необратимых революционных перемен какой-то пары месяцев. Похоронили её под надрывное карканье всё тех же вечных чёрных пернатых тварей и печальный, практически прощальный звон колокольни. Декабрь, тогда в 1916-м, говорят, был дрянь -- ни слякотно, ни морозно. Вернее, и то и другое вперемежку. Престарелая купчиха, надо полагать, страдала гипертонией, это если по-новомодному, и скончалась от апоплексического удара, если по старорежимному, не выдержав погодных перемен. Впрочем, и слава Б-гу. Февраль по части перемен оказался ещё мерзопакостнее, а уж социальная перестройка, завершившаяся красным днём календаря, днём седьмого ноября по новому, двадцать шестого октября по старому стилю, и вовсе бы добила старуху, свято верившую в батюшку-царя, народные приметы и непоколебимость российского гербового рубля.
Говорят множество непрямых наследников купчихи -- детей Б-г не дал -- так и не успело поделить свалившееся на них наследственное счастье. Всё чего-то там перебирали, перетирали, адвокатов-воришек голодных кормили. А зря: пришёл гегемон и все национализировал и заодно колокола с колокольни снёс. Одно воронье карканье осталось. А наследников растёрло по гражданской войне тонким слоем прогорклого масла.
Так и остался купчихин дом один одинёшенек из всего наследия, потому как повезло ему больше складов да пристани, да конюшен, да церкви придомовой и всякой там мелочи -- земельки где-то в селе пригородном, домишка в три этажа, мельнички, да всяко разно по мелочи. И только дом родовой, каменный в два этажа по семь окон фасад, с балюстрадой, крылечком, под двускатной крышей, крытой кровельной черепицей, присмотрела новая власть под музей краеведческий вперемешку с изобразительным. Так и выжил дом, храня, накапливая в себе старину исконную, картины -- и даже передвижников, выстоял, ветшая и крошась под белокаменное молчание соседней колокольни и паскудное карканье ворон.
-- Пришли.
-- Ну вот. А рукой что ли махнуть не мог?
-- А пообщаться?
-- А компот! Пообщаться ему, видишь ли, приспичило… Ну общайся.
-- Откуда будете?
-- Из Москвы, вестимо. Сам же догадался.
-- А в эти края зачем? На музей взглянуть?
-- Точно. Да что темнить! Нас семеро собралось. Из разных городов и весей, даже парочка из заграницы прилетела -- один француз, другой итальянец. Но по-русски изъясняются все сносно, хотя и не так хорошо, как мы с тобой.
-- Это что слёт какой научный?
-- Научный? А что, вполне. Мы тут все оказались или кандидатами наук, или докторами по-ихнему. Но собрались мы здесь больше по делам родственным, нежели научным…
…И выяснилось. Г-споди, Б-же мой, что же тут выяснилось! Оказалось, все семеро -- родня на каком-то там киселе этой самой купчихи, в чьём доме музей теперь расположен. Семь колен, можно сказать. Растёрло их, конечно, по войнам да по гулагам, по петербургам да по парижам с миланами, но не стёрло, как оказалось. Крепкое семя в роду купчихином уродилось. Хоть и не прямые наследники, а из одного колоса.
Это не я, это Степан Израилевич метафору такую изрёк. Да и про сам дом, про купчиху я, думаете, откуда взял? Слышал от местных, когда отрабатывал послеинститутский срок или в музее где, в экспозиции какой высмотрел? Нет, нет и ещё раз нет! Степан Израилевич ясный поведал. А когда мы с ним до гостинички районной -- те же пять шагов да по кругу -- возвернулись за остальными представителями родовых колен, я чуть дар речи не потерял.
И было с чего: семеро мужиков, мало все кандидаты, все с бородами и через одного в очках. Осанистые, невысокие, темноволосые, темноглазые с остатками былой раскосости. И -- показалось, может, конечно -- с необъяснимой схожестью во взгляде, разговоре немногословном, жестах сдержанных. Размеренность купеческая так и накатывала на собеседника, подчиняла. И торговаться уже не хотелось -- так готов был отдать.
-- А у нас у всех в роду купцы были. Это братья Клавдии, -- так и сказал Степан Израилевич, кандидат исторических наук с ещё советских времён, с ударением на предпоследнее «и» -- семеро наших дедов-прадедов. Мама моя ещё всех собирать начала, мне завещала. От наших родовых гнёзд одни пепелища да фундаменты остались, да и тех нет. А вот тёткин дом выстоял, собрал нас всех.
Мы сидим в одном из гостиничных номеров. Пьём красное бордо из самой Франции. Степан Израилевич -- и не назовешь иначе, как по имени отчеству! -- повествует, а шестеро родных, крепко спаянных русско-половецкой генетикой мужиков купеческой закваски интеллигентского налета смотрят на него с любовью и интересом, кивают, будто слышат все в первый раз. Но это уже другая история и чужая жизнь. Степан Израилевич мне строго-настрого наказал фамилию их родовую миру не разбалтывать, тем более пара-тройка из них, да и сам Степан Израилевич, её сохранили. «Не к чему об этом трещать. Баловство одно», -- так и сказал.
А приехали они -- всего ничего -- на дом посмотреть, тёткину могилку отыскать, поклониться, поправить, нанять, кто ухаживать станет. И ещё решили скинуться -- музею денег дать на реставрацию дома. Приличную сумму наскребли. Особенно двое, которые из зарубежья дальнего, француз и итальянец. Бизнесы у них там сложились, вроде как. Горячатся, настаивают немедленно в мэрию идти, дарственную на деньги оформлять. Мудрый Степан Израилевич, жизнью учёный, остепеняет:
-- Мужики, у нас так дела не делаются.
А те: а как делаются? Добрые дела везде одинаково делаются: собрали деньги, подарили городу с указанием, куда потратить. Нам ещё и спасибо скажут!
-- А могут и морду набить, -- встрял я, не спросясь, в живой разговор. -- В кутузку сбагрят, например, с вопросом: откуда взяли деньги, уроды? Или так по башке на выезде из города тюкнут -- и денюжки фьюить! Или ещё проще: спасибо скажут, деньги возьмут и, не оприходуя, поделят на дачи свои малогабаритные -- не рублёвские, чай.
-- Что он такое говорит? -- воскликнул француз. -- Я плохо понимал.
-- Поклёпывает он на Россия! -- возмутился итальянец. -- Разве такой гражданская позиция в демократии есть?
-- Ну, поклёпывает, не поклепывает, а доля истины в словах этого неруся есть, -- и глянул Степан Израилевич на меня татарскими своими глазами и завершил авторитетно -- точь-в-точь пахан! -- Хватит базарить, мужики. Мы этот вопрос в тишине по-родственному обсудим.
И мне захотелось выпить не бордо… Но я сдержался. В конце концов, у нас вон общак недоделённым остался.
В общем, когда я взмыленный прискакал в больничку с опозданием на два часа, но с семью кандидатскими анкетами под мышкой -- как заказывали! -- больничный опрос подходил к концу. Артёмка догонялся спиртиком с главврачом, а Лёха собирал заполненные младшим медперсоналом анкеты с ответами опрошенных больных, в том числе находящихся под капельницами и даже, для полного счета, одного с операционного стола. Ответы были разные, но все как один любили кота Матроскина, уважали Столыпина и рвались выбирать губернатора-спасителя. И это вселяло надежду…
Уже на выезде из города, когда основательно надоевшее карканье осталось позади, я поведал историю семерых купцов. Артёмка слушал хорошо, мечтательно, можно сказать. Даже вдруг вспомнил, что у них в роду дворяне были и вроде как прадеда за эти дела куда-то в наши здешние края сослали. Тут и сгинул…
Мне снова захотелось выпить. Но Артёмка, паразит, некстати вспомнил, что он ещё и Железный Феликс -- как это они анкеты заполнили? Они ж не местные кадры!
Ну что ты с ним будешь делать! Чистый спирт так быстро улетучивается, а мы в дорогу с собой ничего не взяли. И меня прорвало:
-- Знаешь, Артём, ты, конечно, можешь эти анкеты разорвать в мелкие клочья. Но я расскажу тебе страшный секрет: нет и не будет на нашем скорбном пути кандидатов наук местного разлива! А если ты знаешь таких по переписи, что ж адреса не раздобыл? А мы пока будем искать хотя бы одного, тут и все сроки пройдут. И выборка вся твоя коту под хвост. А мы уже половину денег получили, и чтобы ты даже не напрягался, мамам да женам с почты отправили. Да-да. Чего зеньки вылупил? У нас, у северян, так -- всё в дом под женский пригляд, потому как в доме у нас большуха -- главная женщина -- и есть тот командир-купец. Так что всё -- с Дону выдачи нет!
Водитель аж руль крутанул, услышав такое. Нас дернуло из стороны в сторону:
-- Ну, ты даёшь! Дон-то тут при каких делах? Хотя в остальном всё так, правда. Все мы тут подкаблучники примороженные. Песню небось слыхал? «Ой, мороз, мороз! Не морозь меня… ждёт меня жена!»
Лёха подхватил песню. И мы с Артёмкой тоже вдруг заорали, перекрывая скрежет гравия улучшенной грунтовой из-под колёс «копейки», гремящей аки небесная жестянка, если бы таковая была.
После песни Лёха тоже вставил своё слово:
-- Что ж ты бордо с собой не прихватил?
-- Как не прихватил? Прихватил.
-- Что ж ты молчал?! Наливай.
-- Так это, остановиться надо да в сторонку отойти…
-- Придурок! И шутки у тебя такие же, -- сплюнул Лёха. -- Деньги гони.
-- А я их отдам Артёму на благое дело, -- и я достал из нагрудного кармана выданные деньги и вернул Артёму. Тот мышкой -- заметить не успели -- просунул их в щель приоткрытого дипломатика.
-- Обалдел?!
-- Ты прости, Лёха, ну не могу я за эти анкеты деньги брать. Людям впервые не пришлось вопросы на русский язык переводить. И кто такой Столыпин они отлично знают, даже целую лекцию мне неучу про реформы и «столыпинские вагоны» прочитали. И про Сталина вещали в историческом разрезе. В общем, в каждой заполненной анкете две трети вопросов, не меньше, в рубрике «Иное». И, заметь, никто не перепутал со словом «ноет». А в одной анкете на вопрос, как вы относитесь к реформам Гайдара написано: «Отнюдь никак». Это ж с юмором люди! И, кстати, все анкеты они заполнили сами, собственноручно.
-- Ладно, уболтал. Одно утешает -- выборка по кандидатам наук закрыта.
-- Не волнуйтесь, мужики, -- вмешался в разговор наш хранитель общака. -- Мы эти деньги по завершении поездки поделим, по-честному как премию. И, знаете что, давайте может ещё что-нибудь споём?
И я затянул, сбиваясь с ритма и дребезжа на ухабах, а мужики и даже рулевой Володя подхватили:
«Ой, да, не ве-е-е-чер, да, не вече-е-ер!...»

Глава 5
Картина маслом
И вот настал день, в котором наступил «момент истины» в вопросах перековки коренного жителя Садового Кольца, аспиранта-отличника, имевшего в своем роду дворян, приставленного к двум маргиналам-интеллигентам в первом приближении с явно крестьянскими родословными и, если не чертами, то чёрточками оседлости, когда можно тыкать в место на карте, не обозначенное ни названиями, ни просто точками и говорить с чистой душой: «Вот моя деревня, вот мой дом родной…»
Правда, где эта деревня, где этот истинно родоначальный дом, уже не было ведомо за далью лет, хотя родители -- дай им Б-г долголетия и здоровья! -- ежегодно выезжали на всё лето в деревню в родительский дом, оставшийся от отца или от матери, по отцу или по матери, каждый раз грозясь там остаться до скончания дней своих, но по концу сезона звонили своим нерадивым городским чадам и настаивали на появлении хотя бы к сбору урожая картофеля, который если собирали меньше сорока ведер, то наступал конец света, причиной коего были также нерадивые дети, не желающие помогать старикам, сбагрившие внуков на всё лето в деревню и промышляющие у себя в зачумлённом городе по кабакам да по гостям у таких же городских бездельников, как сами.
Между тем, к концу сентября с мешками картошки, банками насоленных груздей и маринованных огурцов с помидорами, связками сушёных грибов и укропа с петрушкой, малиновым и смородиновым вареньем, вёдрами клюквы и брусники, луком, свёклой и морковью, на своих ли, на детских ли, в смысле принадлежащих нерадивым городским отпрыскам, машинах возвращались родители -- дай им Б-г здоровья! -- в осиротевшие без них городские квартиры, зиму перезимовать, ругая коммунальщиков за перебои с горячей водой и отоплением, обречённо обсуждая гнетущий сердце рост рыночных цен на хлеб, молоко и гречку, и пересчитывая с каждым годом растущую, но почему-то всё время остающуюся такой мизерной пенсию. Смотрите, дети, -- это ваше будущее! Или как? Да какая разница, любите и жалейте стариков своих, помогайте им копать землю и собирать урожай, даже если вам проще и дешевле купить картофель в магазине.

-- Давайте, к моим по дороге свернём. Передохнём слегка, в баньку сходим. У меня у них как раз дочка от первого брака гостит? -- предложил Лёха.
-- Мы не успеем, -- пресёк обсуждение вопроса Артём.
-- Сколько дочери? -- спросил водитель.
-- Три.
-- Сладкий возраст! -- подхватил я. -- У меня как раз во втором браке такая.
-- А ты что, второй раз женат?
-- Лёха, дорога мозги раскачала? Я же сказал «во втором браке». Так что в третий что ли? А сам-то женился по-новой?
-- Не.
-- А бывшая?
-- Так она как раз и умотала к … Прожила с новым год и опять -- ко мне заявилась.
-- А ты?
-- Да пошла она! На свободу с чистой совестью… Танюшку вот жалко. Взял её на лето: мои старики в ней души не чают. Правда, непонятно за что и мать её любят: всё твердят, ну, ошиблась девочка, с кем не бывает? Всё норовят нас опять вместе свести -- мол, ребёнку полная семья нужна.
-- А ты?
-- Чего ты заладил? Закончим разговор.
-- Так, где твоя деревня?
-- Как раз на подъезде к Н. по своротке километров пять.
-- Часа три нам хватит?
Лёха кивнул.
-- Телефон у них есть?
-- Есть.
-- Едем, -- скомандовал я Володе. -- От стариков позвоню знакомому директору школы, чудесному армянину. Он и училок на анкетирование организует, и встречу по всем армянским канонам сообразит.
-- А меня уже никто не спрашивает? -- обиженно подал голос Артёмка.
-- А ты пока не научишься по-человечески общаться, будешь номером восьмым: когда надо, тогда и спросят.
-- А я как общаюсь? -- возмутился Артёмка.
-- По-московски.
-- Это как?
-- Как барин с крепостными. Короче, Лёха хочет родителей с дочерью увидеть, мы с Володей в баньке попариться. А ты со своим чемоданом можешь машину охранять.
Артём безропотно вздохнул и уже обижено:
-- Я же не спорю. Но можно ко мне с уважением подойти, я же всё-таки старший.
-- Слушай, Артёмка, не зуди! Тебе сколько годиков?
-- Тридцать.
Мы аж присвистнули.
-- Что, не похоже?
-- Не очень. С виду лет двадцать пять, а по жизни -- и того меньше.
-- Я с мамой живу. Женат не был ни разу. И вообще из Москвы первый раз. Так всё с мамой на юг, три раза за границу… тоже с мамой, -- Артёмка рассказывал и почему-то краснел.
-- Счастливый, -- сказал Володя. -- А с нами тебе повезло. Мы тебе, можно сказать, маму заменяем: и жизни научим, и в баньке попарим.
-- И деньги выманите. Так? -- подхватил Артёмка.
Мы дружно загоготали: нет, всё-таки и нам с ним повезло -- вменяемый и обучаемый парень попался, хоть и испорченный слегка московскими манерами и рафинированным маминым воспитанием.

Лёхины родители, как и следовало ожидать, оказались стариками славными и хлебосольными, во всяком случае, принимая гостей, в детали мы не вникали. А ещё Лёха, как и положено ушлому деревенскому хлопцу, накануне позвонил своим -- так на всякий случай, а вдруг? -- и потому банька была наготове, и стол собран под отцовский домашний самогон. Артёмка окончательно осознал смысл фразы относительно удачной импровизации, являющейся по сути хорошей подготовкой.
Склонность к подготовленной импровизации в Лёхиной семье оказалась чертой наследственной. У стола, накрытого на веранде, гостеприимной аккуратной хозяйке несуетливо, умело и складно помогала миловидная блондинка: я бы даже сказал красотка, если бы…
-- А эта что здесь делает? -- замер Лёха, от калитки увидев молодую красивую женщину, и тут же получил любящей отцовской рукой шлепок по затылку:
-- Не гоношись. Валя за Танечкой приехала.
-- Случайно сегодня? -- зашипел Лёха.
-- А тебе какая разница? Или разрешения у тебя надо было спросить? Так не к тебе домой позвали. И вообще -- не хочешь, можешь молчать, как сыч. Но если не совсем дурак…
-- Всё, батя, хватит воспитывать. Сам разберусь.
-- Ну, и славно, -- вздохнул отец и примирительно потрепал сына по лысеющей макушке.
Мы шли сзади, невольно став свидетелями семейной сцены. Я толкнул Артёмку в бок, тот понимающе кивнул и зашептал мне на ухо:
-- Это правильно, что мы к родителям Алексея заехали.
И я тоже потрепал Артёмку по волосам…
…Банька оказалась на славу и очень кстати. Артемий, как выяснилось, оказался ещё и профессорский сын. Пар горячий, о чём народ знал не только от Высоцкого, как известно, развяжет язык даже у бывшего «зека», не то что у инфантильного московского наследственного интеллигента. Так что про профессорские Артёмкины корни мы выяснили после первой же крутой поддачи, а также уяснили, что полностью нашего мальчика зовут именно «Артемий» и профессорский сын он не по папе, а по маме, поскольку папа сгинул в небытие, навеки захлебнувшись в маминых воспоминаниях истой феминистки. Особо нас восхитило, что и банька белая по-русски для московского гостя оказалась в новинку, как ранее «улучшенные грунтовые», как районные больницы -- средоточие электоральной выборки (почти диагноз), а также грибы не маринованные, растущие в природных условиях выживания в борьбе с пакостными двуногими нарушителями баланса. Мы же с Володей просто зверски соскучились по хорошему пару в рубленой деревенской баньке со свежеперекладеной печью, обалденной каменкой, колодезной водой и берёзовыми веничками этого сезона. Лёха с нами париться не пошёл, отговорившись почечными коликами. А мы и не настаивали -- не понимаем что ли?
Между тем, заряженный по телефону Ваграм Ваграмович Саргосян уже в свою очередь зарядил бригаду молодых и свободных на подвиги экстрим-соцопроса учительниц, преимущественно матерей одиночек, нуждающихся в деньгах по причине закончившихся небогатых отпускных и традиционной двух-трёхмесячной задержки заработной платы. Вот за это понимание ситуации, природную армянскую общительность и особое внимание к женщинам, столь непривычное со стороны коренных северян, и любил педагогический коллектив, традиционно состоявший на 90 процентов из женщин, молодого жгучего брюнета Ваграма Ваграмовича. Как и положено в деревенских краях, где слухами земля не только полнится, но и живёт, распространялась эта любовь и на остальные школы. Так что Саргосяну не доставило труда и в районном центре Н., куда он прибыл специально организовывать встречу уважаемых людей, собрать труппу волонтёров, страждущих сыграть роль интервьюёров.
Кроме того -- какое без этого армянское гостеприимство? -- в Н. уже был готов стол, вино и мясо на шашлыки в чайной дяди Авраама, которого вытащил из армянской глубинки Варган, в свою очередь осев на севере после армейской службы, будучи принятым с распростёртыми объятиями местным РОНО в качестве директора истосковавшейся по хозяйственной мужской руке школы. Что-что, а хозяйской хватки, столь пригодившейся в эпоху шокового российского предпринимательства у Ваграна было хоть отбавляй. Хотя, похоже, это у них было родовое, потому что за дядей потянулся сын дяди, брат дяди -- ещё один дядя, сыновья брата дяди. И все с семьями, заодно и Варгаму супругу привезли -- какая-то из сёстер жены кого-то из кузенов. И как-то пристроились, несмотря на все сложности переходного периода. У кого чайная, у кого базарчик, у кого автомастерская с продажей иномарок. И местные мужики, как водится, засопели: понаехали… Впрочем, это вновь другая история, к нашей не имеющая никакого отношения.
О готовности к приему дорогих гостей сообщение от Ваграма было получено мной по выходу из бани. Между делом Ваграм, как само собой разумеющееся, сообщил о том, что не только заказал нам номер в гостиничке при жедевокзале, но и даже оплатил. Услыхав такое, Володя присвистнул:
-- Что ты для него такое сделал, если он так к тебе?
-- Какая тебе разница, Володя? Просто умеет человек дружить и быть благодарным.
-- Понятно. Хитрый армянин, нашёл, значит, свою выгоду.
Я вступать в дискуссию не стал, только сплюнул про себя в сердцах и с тоской вспомнил старгопольских братьев-наследников и подумал о том, что исключения только подтверждают правило. Грустно как-то стало! Но что окончательно убило, это когда профессорский сын рот открыл:
-- Да-да, вообще кавказцы -- они такие, и ещё евреи…
Наклёвывающаяся содержательная дискуссия была прервана явлением Адама и Евы -- к столу откуда-то из дебрей дворового полисадника по засеянной гравием тропке под ручку не спеша приближались Алексей и его бывшая. Картина «Ждали» была яркой и жизнеутверждающей. Лёшка и миловидная бывшая краснели, аки младенцы, потупя очи. Лёхина мать, сложив руки на груди, замерла у накрытого стола и светилась, сияла лучезарной улыбкой. Отец где-то сбоку довольный потирал руки: в глазах читалось -- скорей разольём и за молодых! В довершение художественного полотна на веранду неведомо откуда выскочила трёхлетняя Танюшка в длинном русского покроя и окраса сарафане, явно перешитом из бабушкиных девчачьих запасов, подбежала к двоим уткнулась лицом в материн подол и обхватила ручонками сколько могла ноги самых близких для неё людей. Мать, продолжая улыбаться, всхлипнула и уголком платка утёрла глаза. За её спиной крякнул отец, произнеся не к месту: «То-то!» На минуту установилась немая сцена -- столбняк примирения и воссоединения. Невольным свидетелям стало неловко, и Володя громко кашлянул за всех.
-- Давайте к столу, -- произнесла мать заветные слова…
А через час, выпив выставленные пол-литра самогона, за минусом доли живущего по сухому закону водителя, доев рассыпчатую варёную картошку нового урожая, грибочки и огурчик свежего засола, щучку трёхкилограммовую, специально к этому случаю добытую Лёхиным отцом из местной речки плещущейся под берегом, обрывающимся в конце подворья, гости встали, поклонились, поблагодарили за угощение и гостеприимство и отправились в путь. На прощание Лёха взял жену за руки и поцеловал в губы. Ребёнок уже спал в доме возле печки, незаметно уложенный и убаюканный счастливой бабушкой.
-- Лёха, у тебя родители случаем не армяне или евреи? -- спросил я, когда мы уселись в машину.
-- С чего это?
-- Хитрые больно.
-- Не без того, -- и Лёха улыбнулся, как блаженный.
-- А ещё гостеприимные больно.
-- К чему ты клонишь?
-- Да тут некоторые особую теорию выдвинули…
-- Да ладно тебе, -- бросил через плечо Володя, продолжая следить за ухабистой дорогой. -- Мало ли что сболтнёшь ради красного словца у накрытого стола.
-- Да, -- поддакнул Артёмка. -- Мало ли что…

Глава 6
«Момент истины» или как?
В районный долгожданный Н. прибыли ввечеру. Москва пикнула двадцать ноль-ноль. Разморённый банькой, хлебосольным крестьянским столом и убаюканный улучшенной грунтовой дорогой москвич Артемий сладко спал на переднем пассажирском сиденье и пропустил весточку с Садового Кольца. Второй день нашего марафона подходил к концу. За спиной оставалось четыре района. До «момента истины» оставались считанные часы. До полной победы -- три перехода и девяносто анкет за минусом кандидатов наук, подаренных нам счастливым случаем и «Вороним городом», ударение в произношении имени которого Артём настойчиво и с умным видом московского всезнайки ставил на первую о, раня трепетные сердца коренных северян, оседлых из рода ссыльных в третьем-четвёртом поколении. Старгополь! -- тьфу!
Меж тем у входа в железнодорожный вокзал уже ждал Ваграм.
-- Вай, дорогой!
Обнялся со мной. Познакомился с моими сотоварищами. Взял инициативу в свои руки -- отвёл в нумера -- вполне приличный чистый гостиничный номер на четверых при железнодорожном вокзале, куда, как по мановению волшебной палочки не успели мы расположиться, влетела за анкетами и инструктажем стайка миловидных -- очень даже миловидных! -- учительниц.
-- Пятеро. Мамы-одиночки, все не замужем, -- шепнул мне на ухо Ваграм.
-- Последнее мог и не говорить -- по глазам видно, -- отшепнул в ответ я.
Между тем кареглазая, шатенка, как выяснилось в ходе шапочного знакомства, «начальница», то есть учительница начальных классов просто таки запала в мою травмированную долгой дорогой душу. Отметил про себя: и она на меня глаз положила -- так и сверкали звёздочки из-под густых ресниц в мою сторону. Лёха явно после встречи с бывшей пребывал в сомнамбулическом романтически придурковатом состоянии и на соблазны не реагировал. Водитель Володя страдал той изуверской формой сексуального извращения, которая называлась «автолюбительство». Отвечала ли его «копейка» взаимностью трудно сказать, но то, что он забембал своей к ней любовью не только Артёма с его заветным чемоданчиком, но и нас с Лёхой -- это факт. Вот и сейчас, находясь среди этих обворожительных легкокрылых голубок -- а девочки-умнички, надо заметить, принарядились, намарафетились, надушились -- Володя произнёс сакраментальную фразу:
-- А где тут у вас авторемонтная мастерская?
-- Дорогой! -- моментально отреагировал Ваграм. -- Всё схвачено. Там мой троюродный брат. Давай утром часиков в восемь подскочим -- всё как надо сделает.
-- У нас денег нет, -- как всегда не в тему возник Артём.
-- Какие деньги, дорогой, зачем? Всё так решим -- не надо обижать.
И тут я вдруг вижу, Артёмка-то наш неровно дышит, потому как примкнул к блондинке и вопрошает:
-- Вас как зовут?
Хотя ведь только что вроде все представлялись.
-- Таня, -- отвечает, глазки потупив. А щёчки, смотрю, рдеют.
-- А давайте я вам помогу анкетировать.
Тьфу ты, ну ты! Что с ними будешь делать? Один, того гляди, сейчас под свою любимую четырёхколесную ступорную заляжет. Другой впадёт в мечтательность на гостиничной кровати. А москвич наш -- и вовсе налево уйдёт. Одно радует -- первые впечатления всё же оказались ошибочны: вскинул голову, отбросил черную чёлку -- и копытом, копытом.
-- Стоять! -- скомандовал я, наступив на горло собственной песне. -- Мужики, нас ждут.
-- Конечно, ждём, -- вмешался Ваграм. -- Все девочки. Через четыре часа к кафе «У Аrопа» с готовыми анкетами. Тогда и расчёт.
Девочки, вздыхая, упорхнули.
-- Я в туалет, -- сказал я, а сам нагнал на лестнице свою кареглазую. -- Подождите минутку. Можно я к вам на ужин сегодня загляну.
-- Можно, -- и улыбнулось.
Вот так всё просто. А чего ж кривляться? Взрослые люди как-никак.
-- Ну ты кобель! -- сказал мне Лёха, пока мы шли по короткой дороге -- «пять минут ходу!» -- к кафе дяди нашего гостеприимного Ваграма, где нас уже ждали.
-- Ты к чему это? -- невозмутимо отреагировал я.
-- Да ладно, не делай вид. Что, мы без глаз что ли?
-- А что -- с глазами? Такие девки, а ты -- обмяк, как сгнивший огурец.
-- Чего ж тогда пацану кайф сломал?
-- А тут другое дело. Мы в ответе за тех, кого приручили. Ты видел, какой неприспособленный: ни в грибах, ни в банях. А уж в наших бабах -- тем более. А нам его с его чемоданчиком надо-ть в губернскую столицу в целости-сохранности доставить. Иначе нам Москва не простит.
-- Насчёт чемоданчика -- в этом ты прав. Глядишь, под горячую руку и раскрыл бы.
-- То-то. Кстати, Артёмка, чемоданчик с тобой?
-- Угу.
-- Тогда ты это, на девчонок отсчитай и мне выдай, пока трезвые.
-- По сколько?
-- По совести.
Между тем мы вошли в кафе с заднего входа и… оказались в раю. Посреди укутанной в ковры залы стоял длинный белоскатертный, накрытый яствами и коньяком стол. Настенные бра мягко светили, создавая интим. В тёмных углах раздавались трели канареек. Звучала музыка -- дудук, зурна. Запах свежей жареной баранины открывал обильное слюновыделение.
-- Дорогим гостям! -- к нам вышел дядя Акоп. -- Б-г да поможет, да охранит!
И нам подносили рог с домашним вином. И звучала громче зурна. И мы выпивали, а вся собравшаяся по такому случаю мужская часть Ваграмовой родни нам хлопала: «Пей до дна!» И подходили к нам по очереди, и дядя Акоп представлял каждого:
-- Благородный Арам, держит рынок. Достал нам ягнёнка. Красавец!
-- Миролюбивый Шмавон, повар в этом кафе. Накрыл нам этот стол -- умница.
-- Наш силач Саро, автомастер, золотые руки. Завтра ваша машинка будет как новенькая.
-- Мой сын Мамикон. Занимается лесом. Этот стол, эти скамьи -- его работа.
-- Ну а нашего стремительного тигра, нашего красавца, гордость семьи Ваграма вы, конечно, знаете.
-- Так давайте же выпьем за знакомство! -- взвизгнул, выполнивший команду «пей до дна!» с пустым рогом в руках Артемий, которого уже слегка покачивало.
-- Вай, какой молодец! Такой молодой, а такой умный -- за знакомство! -- и, не успев ещё присесть за стол, мы приняли от неизвестно откуда набежавших двух официанточек в армянской стилизованной одежде по полстакана коньяка…
И был праздник. И были тосты. Красивые, добрые. И по второму кругу встал наш дорогой Артемий и сказал:
-- Как я вас всех люблю! Ура! -- и рухнул на пол.
И брали мы Артемия на руки под звуки зурны. И поднимали над собой мирно сопящее тело павшего товарища, и выносили во двор. И силач Саро заводил машину, чтобы отвезти дорогого Артемия почивать. И ехал я с Саро. И поднимали мы с ним москвича на второй этаж в гостиничный номер. И я говорил:
-- Спасибо Саро. Сейчас выстелю дорогому Артемию и спущусь, покури пока.
Артёмка дышал хорошо, ровно, заброшенный на кровать как есть в одежде поверх покрывала. Из природного чистоплюйства я сволок с него ботинки, выключил свет и направился было к двери. И вдруг в спину раздался голос, абсолютно трезвый:
-- Свет зажги и дверь не закрывай -- писать пойду.
Я даже вздрогнул. Включил свет и обернулся. Артёмка сидел на кровати, качаясь из стороны в сторону. Взглянул на меня мутно и стал запрокидывать голову, открывая при этом рот. И так с распахнутой пастью рухнул спиной на подушку, ещё и руку с кровати свесил. Видать последние силы отдал на прощальную фразу. И я -- старый опытный пьяница, профессионал застолья -- я, партизан дружеской выпивки и подпольщик оправданий пред гестаповским допросом супруги, потерял нюх и сказал: «Да пускай!» -- и махнул рукой, и оставил свет включёным и дверь незапертой. А вдруг взаправду захочет парень до ветру?
И поехали мы с Саро продолжать. И снова были тосты. Каждый говорил, красиво, и всем казалось умно, то есть со смыслом, как будто притчу рассказывал. Но никто никого не неволил пить. И я стал потихоньку пропускать, лишь пригубляя. А как иначе? Ведь впереди -- я знал -- у меня будет королевская ночь.
Не срослось. Нет, ночь, конечно, была. Вот только королевской назвать её ну никак не пришлось.
Девочки появились как по звонку -- через четыре часа. Анкетки заполнены каллиграфическими галочками, аккуратненько сложены -- одна к одной. Данные интервьюируемых, как договаривались, простыми карандашиками вписаны. Одно слово -- учителки.
-- Где встретимся? -- шепнул я своей кареглазой.
-- Я рядом здесь живу, пойдём, покажу.

-- Мужики, я на пять минут -- даму провожу только.
-- Давай, джигит, не подведи, -- с пониманием благословил дядя Акоп.
Наденька, и правда, жила за квартал от армянского кафе. Одноподъездный двухэтажный барак.
-- Малосемейка. У меня там комната на первом этаже. Вот окно. Сын у мамы. Придёшь, стукни в окошко два раза, -- и поцеловала в щёку. Тёплая, вкусно пахнущая каким-то чистым деревенским запахом то ли свежего сена, то ли молока.
Когда вернулся в кафе, там уже застолье подходило к предпоследнему тосту на посошок. До вокзала нас доставили на авто. Обнялись с Ваграмом на прощание, перецеловались. Радушные гостеприимные армяне уехали.
-- Это было здорово, -- икнул Володя.
-- Ты как завтра?
-- Как стёклышко буду. Коньячок-то был натуральный, не суррогат.
Окошко нашего номера одиноко сияло на втором этаже.
-- Это чего такое? -- спросил Лёха
-- А это наш старшой без света один боялся. Ещё и дверь просил незапертой оставить, -- доложил я.
-- Ну-ну…
Поднялись, открыли двери в номер и… замерли на пороге.
-- И где? -- произнёс Лёха, указывая на пустые кровати.
-- В туалете, надо полагать, -- ответил я, но холодок неясной тревоги кольнул в грудь.

-- Ушёл, ушёл ваш товарищ, -- сообщила пышнотелая администраторша.
-- Как ушёл? Куда ушёл?
-- Ногами, пошатываясь и с чемоданчиком.
-- Куда?!
-- Что я ему нянька что ли? Откуда знать. Вроде как дорогу спрашивал на Старгополь, но ударение так ставил не по-нашенски: Старгополь. Тьфу!
-- Пипец!!-- схватился за голову Лёха, трезвея на глазах.
-- Держи себя в руках. Не паникуй раньше времени. Может, бродит где-нибудь поблизости.
Но поблизости Артёмка не бродил. Его не было ни в пустом здании малометражного вокзала, ни на освещённом перроне, ни на полутёмной привокзальной площади. На часах отбило час. Тёмная пасмурная сентябрьская ночь накапливала холод.
Постовой милиционер усмехнулся.
-- Бегал, вроде, такой вдоль московского поезда. Просил взять его на Старгополь. Не местный видать, безграмотный. Тьфу!
-- Когда?
-- Да в двенадцать десять. Московский из губернской столицы у нас минут десять стоит.
-- Ну, и?
-- Что «и»?
-- Уехал?
-- А кто его знает.
-- Так ведь в Старгополь поезда не ходят!!
-- Ходят, не ходят. Проводники народ сердобольный, могли и прихватить, тем более гражданин деньги совал.
-- Деньги!!! -- и Лёха в очередной раз схватился за голову, осев на перронную скамью.
-- А вы куда смотрели? -- налетел на мента я.
-- За порядком смотрел. Гражданин его не нарушал. А то, что в Старгополь на поезде собрался, так это не возбраняется, -- и снова усмехнулся.
-- Да ты, лейтенант, дурака здесь не включай! -- взревел я, чувствуя, как волной накатывает отчаяние: доигрались, так раз так!
-- Не понял, -- встрепенулся лейтенант. -- Дерзите? Ваш товарищ в отличие от вас вёл себя адекватно, хотя и шатался. А вас видать в кутузку на ночь надо.
И милиционер демонстративно стал подносить к губам свисток.
-- Не надо, шеф, -- вмешался Володя. -- Всё, мы уходим.
И мы ретировались в вокзал.
-- Что делать, мужики? -- простонал Лёха.
-- Давай ещё поищем.
-- Где? Да он уже в Москву едет. Если едет, конечно. Скорей всего чемоданчик отняли, документики из карманов вытрясли и сбросили под откос, -- говоря всё это, Лёха трясся от лихорадки.
-- Типун тебе на язык! -- ткнул его в бок Володя, но и ему, по всему было видно, не по себе.
Мне захотелось плюнуть на всё и свалить на ночь к кареглазой, чтобы утром остаться у неё навсегда. Прощай дом родной, прощай семья, прощай работа, размеренный быт! Здравствуй курорт за забором.
-- От тюрьмы и от сумы … -- лепетал Лёха, словно подслушав мои мысли.
-- Так дело не пойдёт, мужики, соберитесь! -- взял управление ситуацией в свои руки Володя.
Между тем в преддверии очередного проходящего скорого народ в вокзале стал накапливаться.
-- Слушайте, а может, его девки местные подцепили? -- вдруг осенило меня.
Вариант был, конечно, ненамного безопаснее поездного, но всё же -- тут хоть можно было как-то вмешаться в назревающие процессы.
-- Да лежит сейчас где-нибудь в отхожей яме с пробитой головой, -- завёл свою шарманку Лёха.
-- Что ж ты творишь, паразит! И не надо про наших баб так плохо. Может наоборот пригрели, приютили, спать уложили. Он ведь москвич, хотя и пьяный. С бабами, надо полагать, такой же интеллигент, как в бане. А наши по ласке да обхождению, знаешь как, соскучившиеся, -- и я на секунду вспомнил свою кареглазую. Но видение тут же отогнал: не до тебя, красивая, у нас тут такие дела творятся!
И во исполнение своих догадок я подошёл к окошку кассы:
-- Девушка, скажите, а где здесь у вас девочек снять можно?
-- Молодой человек! -- гаркнуло у меня за спиной. Дежурная по вокзалу с волевым подбородком, железобетонным взглядом Сталина и басом Шаляпина, дохнула мне в лицо перегаром дёшевых папирос и прочитала краткую лекцию. -- Если вы, столичные потаскуны, полагаете, что вам здесь ****ский Копенгаген, красными фонарями увешанный, то глубоко ошибаетесь. А будете дальше будоражить и безобразничать, мы вам такой Копенгаген устроим, мало не покажется. Всё осознал?
-- А Копенгаген здесь при чём? Вы, видимо, имели в виду Амстердам.
-- Специалист? Дерзишь? Ща пощупаем тебя специалиста! -- и командорша вдохнула в грудь воздуху пополнее. Где-то поблизости крутился лейтенант тоже настроенный не в нашу пользу.
-- Не надо! Всё понятно, -- пресёк я благородный гнев местной атаманши. Да и что мне честь датской столицы? Пусть сами разбираются с Нидерландами, а администраторше вокзальной из затерянного среди тайги городка Н. виднее, где красных фонарей больше. Так что сказано Копенгаген, значит Копенгаген! А шибко умные поедут на экскурсию в местную кутузку -- и никаких тебе красных фонарей.
-- То-то! -- дежурная повернулась и по-командорски широко и увесисто зашагала в даль вокзала, где на малочисленных скамейках назревал конфликт: два залетевших погреться бомжика что-то громко делили между собой.
Между тем кассирша высунула голову в окошко и окликнула меня:
-- Молодой человек! -- я обернулся. Она подмигнула.
Я подошёл к кассе вторично.
-- Есть, есть у нас девочки, -- зашептала кассирша и сунула мне записочку с адреском на клочке бумажки.
-- А чего ж эта?
-- А Кантимировна… Так она подставы боится: вдруг засланные. Тут прошлый раз менты губернские зачистку проводили. Вот и перестраховывается.

-- Есть, мужики! -- подскочил к своим, грустно курящим на перроне.
-- Чё сияешь, будто орден отхватил? -- хмуро отреагировал Лёха.
-- Вот, адресок добыл.
Лёха тяжело вздохнул:
-- Пустое. Но уж ладно, пойдём, проверим, всё равно покоя на сердце нет.

И мы проверили. Оказалось и впрямь пустое. Хотя «мамка» у девчонок была добрая такая старушка в чистом белом платочке, сухопарая, морщинистая.
-- Ванька, покличь девок! -- крикнула куда-то в окошко. -- А вы пока чайку хлебаните.
И разлила нам в цветастые кружечки свежезаваренного чайку с малиновым вареньицем на блюдце.
Через пять минут девчонки подскочили. Тоже чистенькие аккуратные, как бабулька. Разве что макияж с перебором.
-- Не, не встречали, не видали, не цепляли.
-- А Надюха у нас где? -- спросила бабуля, выслушав отчёты.
-- Так у неё выходной сегодня.
-- Ну, дак, сгоняй Ванятка за девахой, может, она что ведает.
-- Это какая такая Надюха? -- спросил я, насторожившись.
-- А тебе почто? Знаешь что ли?
-- Может.
-- Ну кареглазая, невысокая такая. В малосемейке за армянским кафе тут недалечко живет.
-- Не надо её дергать. Не знает она…
-- Ну тебе виднее, -- и бабуля улыбнулась располагающей улыбкой. -- Звиняйте, хлопчаки, ничем боле подсобить не можем.
-- А вдруг, бабушка, другие какие, не такие складные да благовоспитанные товарища нашего подцепили. А? -- спросил Володя.
-- Сразу видать -- не местный. Никаких других тут крутиться не могёт. У нас здеся не Копенгаген, у нас здеся порядок, -- и бабуля строго взглянула на нас знакомым взглядом, а в голосе прозвучали знакомые басовитые нотки.
Мы поблагодарили и распрощались.
-- Ну что твоя кареглазая? Многостаночница, не иначе. На все места профессионалка, -- поддел Лёха по дороге.
-- Дурак ты, медик. Жалко девчонку, -- и, не знаю почему, захотелось мне срочно повидать Надюху, обнять, погладить по голове и сказать: «Напрасно всё это!»
-- Хорош мечтать. Дальше то, что? -- вернул в кошмар Лёхин голос.
-- А ничего, -- резюмировал Володя. -- Три часа ночи. Спать, если сможем. Утро вечера мудренее.
И мы пошли спать. И даже не просто смогли, а провалились в сон в ту же минуту, как рухнули в полной выкладке на кровати. Обувь никто не снимал.

Пять утра второй половины северного сентября это, скажу я вам, …пять утра второй половины северного сентября. Темень, хмурь и гнилостный запах болот, слегка скрашенный остатками ночных заморозков. А ещё устойчивый запах железки и гулкие звуки из невидимых динамиков -- диспетчерская не спит, лязг стыкующихся вагонов, удары кувалды обходчика по колёсам и гудочки -- медлительные утробные или резкие нахальные, как шлепок блесны в утреннюю тишину лесного озера. Ловись рыбка, бес тебя побери, большая или хоть малая. Где ж ты Артёмка, паразит московский?
Глаза распахнули все трое враз. Молча сходили справить утреннюю малую нужду, плеснуть на лицо водой затхлой из-под ржавого крана. Молча вышли, молча прошли через пути в рабочую столовую. Молча поели, вышли на крыльцо, закурили.
У всех троих было такое состояние, когда одна фраза -- и вскипит разборка, междоусобица. Кто ж та скотина, что довела до такого? Исконно русский вопрос: кто виноват? Я молчал потому, как нутром чуял: выбор падёт на меня. По мрачным глазам Володи видел -- разговор об армянско-еврейском заговоре неминуем. Лёха тоже часто вздыхал, выдыхая демонстративно с нервной дрожью. Прикинул: конечно, морды я им вполне начищу, хотя и свою долю получу. Потом возьмём бутылку и напьёмся. Потом -- может быть -- зададим второй сакраментальный вопрос: что делать? Возьмём ещё бутылку и скатимся к выяснению, кто виноват? И, даст Б-г, опять будем бить друг другу морды. Так и день скоротаем.
-- Надо идти в ментовку, -- вдруг изрёк Володя.
-- Лучше сразу в «контору», -- продолжил Лёха. -- Все равно сдадут, как узнают, по каким мы делам.
-- А по каким? В «контору» пусть вот этот, -- и Володя ткнул в меня, -- шагает. Его гешефты.

Ну вот, началось!
-- Ты про гешефты с какого боку приплёл? Язык в Мосаде учил? -- я наехал сразу и по полной.
-- Какой «Моссад»?
-- Это израильская разведка, -- пояснил Лёха.
-- Ах, вот так! -- и Володька напружинился, сжал кулаки.
-- Не лопни, салабон! А то кто нас домой на такси отвезёт? -- адреналин знакомо закипал внутри. Жизнь впервые за последние шесть часов начинала обретать смысл.
-- Брейк, мужики! -- вмешался медик. -- Я слышу запах крови. Давайте оставим на потом, а пока вернёмся в номер, завтрак переварим, обдумаем, что делать.
Ну что ты скажешь! Аспирант. Не дал развиться первому акту, сразу перешёл ко второму. Понимает. А то!
И мы, спустив пар вслед за проскочившим мимо маневренным паровозиком, я справа от Лёхи, Володька -- слева, отправились в обратный путь.
На подходе к ставшему почти родным домом жэдэвокзалу города Н. мы увидели, как навстречу через площадь, простоволосая, в тапочках, накинутой на плечи куртяшке бежит администраторша гостиницы -- бежит! -- насколько ей позволяют возраст и вес -- и кричит громко на весь притихший утренний осенний мир города Н.:
-- Нашёлся! Нашёлся!
-- Есть Б-г на свете! -- возликовал Володя и перекрестился. И тут же зачем-то протянул мне руку. Я пожал. А Володька изрёк:
-- Молиться учись, педагог. Хотя что с тебя взять?
Между тем администраторша добежала до нас и, не отдышавшись, стала излагать:
-- Нашёлся … ваш … наш…москвич. В гостинице он городской «Краснооктябрьской». Это здесь недалечко, -- и стала объяснять, как туда добраться. Потом осеклась, глянула на наши бестолковые улыбающиеся рожи, махнула рукой -- всё ясно с этими. -- Ладно, стойте здесь. Я к вам уборщицу нашу сейчас пришлю, она проводит.
Администраторша вернулась в гостиничку. А через минут пять к нам вышла…
Кареглазая Надежда, поздоровавшись, улыбнулась:
-- Ну, что пойдёмте?
Нас было не узнать. Лёха с Володькой расслабленные погрузились в какой-то бессмысленный трёп о свойствах рулевого управления в отечественных авто и иномарках, преимуществах общего и местного наркоза. При этом, как одно вязалось с другим, было ведомо одному Г-споду. Передвигались мы не спеша, будто прогуливаясь. Да и куда спешить, в такую рань? Утро пахло свежестью осенней, которую мы чуть было не пропустили, а теперь навёрстывали. Болтуны подло отстали, оставив меня рядом с Надеждой.
-- Я ждала тебя, -- сказала она.
-- Видишь, как получилось. Полночи пробегали не до… было, -- оправдывался я, краснея и злясь на себя: надо сказать ей.
-- Я ждала тебя, -- настаивала на своём Надежда. -- Пришёл бы, рассказал. Неужто не помогла бы? Я ведь и в «Краснооктябрьской» подрабатываю, убираю.
И я не выдержал:
-- На что тебе? Мало что ли с ночного приработка имеешь?
-- Какого ночного? -- и Надежда остановилась как вкопанная и взглянула мне в глаза широко открытыми тёмными колодцами. -- Что ты имел ввиду? Ну?!
Двое из арьергарда, ставшие неожиданно сверхчувствительными, остановились за десять шагов, закурили. Вот же придурки!
-- Ну?! Говори! -- и Надежда дёрнула за рукав.
-- Что «ну»? Сама будто не знаешь, -- вскипел я. -- Бабулька тут поведала, диспетчерша или, как у вас это называется, заводчица-разводчица бабочек ночных.
-- Баба Маня?
-- Ну вот, знаешь…
-- Дак у нас все тут всех знают. Да как же она могла про меня такое сказать? -- и слёзы из открытых колодцев. -- Да как же так?
Чувствую, задрожало у меня всё внутри. Проваливаюсь, как в омут: цепляет, стерва, утягивает на дно. Что ж они с нами творят, бабы эти чёртовы! И уже почти оправдываясь:
-- Но ведь она, бабка эта, и имя твоё назвала, и адрес -- малосемейка -- и кареглазая, сказала.
-- А ты сразу обо мне и подумал? Дурак ты, как все мужики. Ничем наших местных не лучше: если женщина симпатичная, то про неё в первую очередь только плохому верить надо. Да, живет в нашем доме ещё одна Надя. Меня моложе, лет двадцать пять. И тоже, вроде как, кареглазая. Вот она и промышляет. Эх, ты! -- Надежда махнула рукой и зашагала вперёд ускоренным шагом.
-- Надя! Прости, прости, -- засеменил я следом, едва поспевая за ней. -- Да не беги ты так! -- нагнал, схватил за руку, развернул к себе.
-- Чего тебе? -- а глаза потухли, за опущенными ресницами.
-- Прости!
-- Да ладно. Проехали. Ну простила, -- ответила ровно, без эмоций.
-- Тогда…
-- Ничего тогда. Проехали, -- смахнула крайнюю слезинку и повела за собой.
И всё. А может, и к лучшему? Кто знает, как бы оно обернулось потом, случись у нас в ту ночь?..

Сбежав по широким ступенькам в гостиничное, шикарное по местным меркам, фойе, Артёмка бросился нам на грудь -- всем сразу -- и зарыдал:
-- Мужики! Клянусь я больше не… Спасибо вам, мужики!
А оказалось вот что. Проспав часок, оставленный без присмотра Артемий, пробудился, и с глухого бодуна запало ему в голову, а ещё больше в душу, что надобно ехать дальше по весям северного края. Обнаружив себя одного, он справедливо решил, что мы наконец-то выполнили свои первоначальные угрозы и умотали одни в даль светлую. А может, и вовсе спьяну забыли: что им, гадам этим примороженным, зековским последышам, московский интеллигент, маменькин сынок! И вспомнилось только одно в бедной многострадальной голове нашего Артёмки: Старгополь. И решил он, что вроде как путь наш обратным крюком пойдет, что нагонит он нас там.
Слава Б-гу, проводники поездные оказались то ли ленивые, то ли тоже примороженные, то ли просто нормальные люди. На заветное слово «деньги» не отреагировали. Между тем нашёлся на перроне какой-то сердобольный пассажир и вложил в сумбурное сознание Артемия откровение о том, что в Старгополь можно только на автобусе или на машине добраться. Вот тогда план окончательно созрел в голове нашего москвича, который, может быть, впервые в жизни действовал хотя и по абсолютной пьянке, но зато абсолютно самостоятельно. Он вышел на площадь, прижимая к груди заветный дипломат с щёткой, пастой, чистыми носками-трусами и нашим соцопросным общаком, и тормознул первую попавшуюся «Волгу». Сел вперёд, произнес по-барски: «В Старгополь, извозчик!» -- и провалился в забытьё. Извозчик оказался мужиком понятливым и тоже хорошим -- Артёмке в ту ночь на хороших людей действительно везло. В общем, покатав по городу, доставил его таксист за полштуки -- красная цена до Старгополя -- до «Краснооктябрьской». Растолкал, сказал: «Приехали». Артёмка, щедрая душа, открыл чемоданчик: «Отсчитай сам». Таксист -- мы потом пересчитали все хором -- лишку не взял. Артёмка выпал из машины и увидев перед собой светящуюся вывеску гостиницы, ничуть не сомневаясь, что он в Старгополе, взошёл в фойе. И происходило это все как раз в то время, как мы уже обнаружили пропажу и метались по вокзалу, надеясь отыскать худосочного Артёмку в каком-нибудь тёмном углу за колонной или забытой шваброй.
-- Документы, -- спросила миловидная девушка с рецепшэна, ничуть не удивившись состоянию случайного ночного клиента.
-- Ноу проблем, -- произнес Артём, устойчиво шатаясь, и залез в нагрудный карман пиджачка… И тут выяснилось, что документов там нет. Не было их и в других карманах, и в чемоданчике заветном. И не могло быть, потому как я -- а что? хоть и трезвее других был, но не настолько -- безопасности ради забрал документы Артемия себе на схрон, оставив при этом и чемоданчик с деньгами, и открытую дверь.
-- Извините, без документов не могу, -- сказала строго девушка, уверенно отклонив протянутую Артёмкину руку с пачкой денег. Вот такие у нас на севере девушки!
Артёмка подчинился, вывалился на улицу и уселся на скамейку перед гостиницей. Слёзы потекли сами собой. Стало очень страшно и одиноко -- это он нам сам рассказывал. Перед глазами залистали страницы пустой, никудышней, неприспособленной ни к чему его, Артёмкиной, домашней жизни. Птенец Садового Кольца, в этот момент он полностью осознал всю справедливость наших слов. Ему даже попрощаться в мыслях, кроме как с мамой, было не с кем. И он попрощался, и решил умереть. Озноб от ночного мороза начал пробивать, щёки стыли от набегавших слёз. «Лягу и замёрзну», -- решил Артём и лёг на скамью.
А сердобольная девушка дежурная, Танюша её звали, не находила себе место: почувствовала, приметила насколько слабенький мальчик без документов устраиваться приходил. Неприспособленный, по всему видно. Даже упрашивать не стал, не то что настаивать. Повернулся и ушёл. Совсем никакой. И накинула Танюшка на плечи пальтишко, вышла на крылечко и увидела при слабом свете одинокого полупридушенного фонаря, на скамеечке…
Ну а дальше, как водится, пожалела, разместила. А утром, пораскинув крепким бабьим умом, решила раз не местный, по всему видать только прибывший, то, скорей всего с поезда и, едва дождавшись шести тридцати, позвонила дежурной на вокзал…

И вновь дорога. Асфальт на удивление. Местами.
Крайний рывок нашего марафона -- один район и шабаш. Как же мы соскучились по дому!
Стресс прошедшей ночи давал себя знать: мы с Лёхой вдарили по сто и отрубились. Впереди, свернувшись калачиком, мышонком попискивал во сне пьяненький Артёмка. Накануне после слёз раскаяния, признаний в любви он торжественно передал нам на сохранение -- «от греха подальше!» -- заветный чемоданчик. Но и тут прикололся (или оттянулся, стервец). Было в этом москвиче домашнего разлива всё-таки нечто такое, что при надлежащем уходе могло бы дать шикарные всходы где-нибудь в области режиссуры или актёрства. Короче, имел парень постановочный талант.
-- Хранителем общака -- «вот ведь просёк!» -- назначаю, -- начал он торжественно. Я уже судорожно сглотнул слюну, а Артёмка завершил -- Владимира.
Наш водитель аж подпрыгнул. Мастерски, мастерски, ничего не скажешь -- главного нашего транжиру назначит в хранители! И ведь срослось.
По дороге мы заскочили в предпоследний райончик, продолжая работать на этот раз по моей схеме: через школьных работников. Что и говорить -- сельский доктор да сельский учитель, вот на ком культура и оседлость нашей глубинки держится.
Обратились к Артёмке:
-- Деньжат бы с народом расплатиться.
-- А это не ко мне, -- ответил расслаблено, -- это теперь к Владимиру.
Между тем водитель наш открыл капот, разложил инструмент и усердно ковырялся в ходовой части. Чего-то откручивал, продувал, подтягивал.
-- Э, шеф. А ты чего это в автомастерскую не едешь?
-- Деньги надо беречь, -- произнес Володя наставительно. -- А с этой мелочью я и сам справлюсь.
Мы притихли. Начало было многообещающим: скажи-ка ты, как всё же основательно меняет человека не столько наличие денег, сколько роль при них!
-- Слушай, хранитель, нам бы это, деньжат на интервьюёров с интервьюируемыми, -- осторожно начал Лёха. Но был пресечён на самом старте жёстко и безапелляционно.
-- Нет. Сначала анкеты подгоните. Я проверю. Потом расчёт.
Вот и приехали!
-- Во, -- прокомментировал Лёха, отойдя со мной на перекур. -- А ты на Артёмушку бочку катил.
-- Промежду прочим это ты его самолично третировал.
-- Лечил я, на свою голову. А этого старого оболдуя хрен вылечишь.
-- Какой же он старый? Так слегка за сорок. Хотя уже, конечно, не перевоспитать.
Между тем, дожидаючись, Артёмка по-свойски расположился на кухоньке в доме у очередного моего знакомого директора, который приютил нас, распределил анкеты между свободными от уроков педагогинями и отправился на работу, оставив гостей на попечение своего престарелого отца.
Вот этот отец и выкатил на стол капустку под водочку -- или водочку под капустку? Так или иначе, пока мы туды-сюды шустрили, пытаясь переломить ход истории в свою пользу, Артёмушка дошёл уже до нормальной кондиции. Был добр и мягок. Впрочем, всю оставшуюся дорогу после Ночи Потрясения он пребывал в таком состоянии, постоянно поддерживая его очередной, каждый раз кстати выпадающей дозой алкоголя. В конце концов, когда на следующий день, оставив за плечами проезженное, проеденное, выпитое и пережитое, мы собирались в путь, и Артёмка уже привычно потянулся к бутылке похмелиться, хранитель-Володя бутылку отнял и веско сказал:
-- Хорош. Нечего спиваться. Мы за тебя в ответе.
-- Спасибо, -- благодарно согласился Артёмка и вновь сентиментально даванул слезу…
Но это всё завтра. А пока -- полчаса покоя, крайний переход, последние пятьдесят анкет. Ура!

«-- На выборы пойдёте?
-- А что ж не сходить?
-- За кого голосовать будете?
-- Так, называй.
-- К., Н., Е., Ф., П…
-- Хорош. Все равно не запомню. Ты скажи, за которого надо?
-- Ну, это дело вашей совести…
-- Дело моей совести семью кормить. Ты мне глазки не строй: не баба я. Говори конкретно: тебе за кого велено агитировать.
-- Ну, скажем за Е.
-- Значит, я проголосую за… К.
-- Почему ж это?
-- А потому что ты мне не понравился. И вообще из принципа. Раз за Е. таких звонарей агитировать послали, значит, деньги у его есть. Чем на бумагу тратить, лучше бы сам приехал. Поленился ли, побрезговал -- но не захотел. Значит, голосую за К.
-- Почто ж не за Ф. или П.?
-- Я ж тебе сказал, мне столько не запомнить, да и читать весь список устанешь. А этот первый.
-- Вообще-то первый будет Е. по алфавиту…
-- Слушай, не доставай! Я уже свой выбор сделал. Будешь переубеждать -- в глаз получишь. Усёк?»

Эпилог
Это было начало осени в начале нового тысячелетия. Или в конце прошлого? Уже не помню. Главное это было…
Мы возвращались из трёхдневного и трёхночного -- «сутки -- это не только день!» -- марафона по городам и весям северного края. На машине, в просторечии называемой «копейка».
Где-то в заветном дипломате, упрятанном нашим Хранителем в багажник, покоились остатки честно не растраченного вознаграждения и 350 анкет с аккуратными данными интервьюируемых в графическом исполнении остроотточенных карандашиков ТМ, чтобы легче было, в случае надобности, стереть ластиком.
Железный Феликс, Капитан ФСБ, Профессорский и, одновременно, Заблудший Сын привычно сидел на месте вперёдсмотрящего, что-то мелодично мурлыкая себе под нос. Периодически он подносил к груди тонкие бледные руки, увлажнял глаза и заводил благодарственные псалмы:
-- Спасибо, мужики, вы меня столькому научили!... Я столького в жизни не знал… Баня, грибы…
-- Самогон, -- вставлял с заднего сиденья Медик.
Педагог толкал его локтем в бок -- не нарушай катарсис.
-- Да-да, и самогон, -- подхватывал Раб Садового Кольца. -- А главное -- люди. Какие здесь люди!
На что Хранитель, оторвав правую руку от руля, поднял указующий перст вверх: подвёл резюме, значит.
Вдруг Медик крикнул:
-- Стой!
Хранитель затормозил.
-- Там бруснику баба продаёт и, вроде как, клюкву.
Вышли, открыли багажник, достали по припасённому ещё дома пластмассовому ведёрку. Подошли к бабе в телогрейке. Оказалось, деваха. Очень даже симпатичная.
Москвич увязался следом.
-- Почём?
Сговорились. Отсыпали ведро клюквы и ведро брусники: по приезду решили располовинить, чтобы каждому и того и другого досталось.
-- Это что? -- спросило Профессорское Дитя.
-- А ты попробуй, -- сказал Педагог.
Медик усмехнулся.
Дитя попробовало клюквы -- скривилось. Попробовало брусники -- улыбнулось. Взяло по горсти того и другого и ускакало обратно в машинку.
Вёдра увязали припасёнными заранее чистыми платками ситцевыми, уплотнили, укутали в багажнике. Тронулись.
Ребёнок на переднем сиденье ел ягодки и блаженно улыбался.
-- А можно мне с собой купить?
Переглянулись. Чем бы не тешилось … Через десять минут опять товар приметили. Тормознули. Купили Гостю клюковки и бруснички прямо в ведрах.
-- Денег не надо. Подарок, -- сказали сердечно.
-- Спасибо вам, мужики, -- ответил Гость. И опять увлажнил глаза. А потом вдруг -- Хранителю:
-- Тормозни. Достань дипломат.
Взял Заветный Чемоданчик. Открыл. Достал дензнаки. Пересчитал и разделил на четыре ровных кучки:
-- Вот.
-- М-да, Артёмка, ты не Остап Бендер, -- назначил диагноз Медик.
-- Это по-честному, -- оценил поступок Педагог.
-- Зря, -- резюмировал Хранитель, но долю свою взял.
И пока ещё стояли в тишине у обочины улучшенной грунтовой, с открытыми дверьми, услышали лес, почувствовали его запах и, не сговариваясь, глубоко и печально вздохнули: жаль!
Истекала северная осень. Завершался последний Осенний Марафон, в котором не было победителя. И только сумасшедшая кукушка, ошалев от собственных воспоминаний -- что ж дура сотворила! -- вдруг закуковала взахлёб, многократно, судорожно. Ку-ку-куку-ку-куку!..
Но зачем? Мы своё уже сосчитали. Или нам это только казалось?
 


Рецензии
Кто только, и каким образом, у нас в России от гос-общака не откусывал...

Алексей Кривдов   29.07.2013 22:09     Заявить о нарушении