После жизни

                Максим Леонидович


Всю ночь шел снег: первый, пушистый. Летящие с неба хлопья быстро кружились в черном небе, и уже к утру город был укрыт богатой мохнатой шубой. Красиво. Если смотреть на все это из окна теплой квартиры. Раньше я любил зиму. Чтобы с утра скрип-скрип по снежку, чтобы воздуху морозного полными легкими вдохнуть, чтобы…

           Я теперь мне зимы и на дух не надо. Я холода не выношу. У меня в прошлом январе пол уха отвалилось – обморозил. И еще у меня хвост сильно ломит от непогоды, возраст, однако. На юга что ли податься? К Зинаиде Игнатьевне, или как там ее? Такая – платье с воланами, кудри фальшивые, дом с мансардой, двести метров до моря, варенье из абрикосов, внук в пятом классе… Уже не в пятом, лет-то много прошло. Да и разве вспомнит? А если и так, то непременно спросит: «Какой такой Николай Петрович? Уж не тот ли, что полотенце вафельное, почти новое упер?». И останется мне оправдываться: «Мол, не упер, а по чистой случайности в чемодан с остальными вещами упаковал, за что примите мои искренние извинения. А нынче я к вам пожаловал, потому как на севере у нас со жратвой туго, да и климат черноморский мне врачи настоятельно рекомендовали». Э-э-э, чего я несу-то? Она ж меня в таком лохматом обличии не признает. Что от меня от прежнего осталось, только масть рыжая и походка вразвалочку, ах да, глаз левый косит, так то мелочи. Нет, бесполезно. Даже в будку не пустит, у нее верно породистый тип цепочкой позвякивает, косточки кушает. А может и нет ее больше, Зинаиды Игнатьевны – крутобокой, розовокожей, с большими ступнями, с воланами, с абрикосами, с внуком, с вафельным… Может она, как я, теперь на помойках по мелочи промышляет или на рынке приворовывает. Неказистая из нее собака получится, разве что кудрявая, как болонка. Так и то вряд ли – локоны в парикмахерской завивала, из своего, натурального, только пяток бородавок на шее, а все остальное  – воланы, воланы, воланы…

– А ну-ка пшел отсюда!
– Гражданка, зачем же ногой под зад?! Он ведь не казенный! Что тебе подъезда жалко? Холодно на улице… Да иду, иду. Вот ведь сука!

           Бр-р-р. Лапы сразу застыли. Околею, честное слово. Господи, неужели не дашь в тепле умереть? Хотя какая это будет смерть?! Жизнь после жизни.
– Это ваша, гражданочка, машина будет?

           Так, ваша, значит. А ну-ка, я лапу незаметно задеру. Уж не обессудьте: как вы к нам, так и мы. Куда ты газуешь?! Двигатель еще не прогрелся!

– Девочка, дай бутерброд. Ну дай! Тебе мама в школу приготовила, с полукопченой. Ну кусочек! Эх ты! А еще хорошей девочкой показалась. Тоже ведь будешь, как я, когда-нибудь – жизнь после жизни.

            К Максиму Леонидовичу что ли сбегать? Оттуда и до рынка рядом. Вместе веселей, да и мясо вдвоем воровать сподручней, уж больно ловко он отвлекает. У него морда сытая, ему верят. По нему и по сей день видно, что жил не тужил – пузо до земли висит. У какого-то депутата помощником работал, что депутат не успевал, то он, значит, помогал. Инфаркт хватил прямо в ресторане, так и умер с красной икрой во рту. И сейчас везет: на стоянке работает за двухразовое питание и проживание возле обогревателя. Мне бы куда приткнуться.

– Леонидыч! Вставай! Всю стоянку разворуют с таким сторожем.
– Чего спозаранку разлаялся?
– На рынок пойдешь? Сегодня деревенские с мясом приедут.
– Нет, наверное. У меня живот после вчерашних щей крутит, несвежие подсунули. Хочешь доесть, у меня половина осталась?
– Хочу. Охранник-то не заругается?
– Его после литра всеми сигнализациями не разбудить. Иди, там, в миске.

               Хорошие щи, ей-богу. Из той жизни, ки-и-слые-прекислые. А живот покрутит, покрутит и перестанет.
– Пойдем что ли, а то воняет от этого сильно, – и Максим Леонидович покосился на спящего детину в камуфляже.

              Неплохой он пес. Человек был дрянь, а пес получился ничего, только брюхатый.
– Жену свою вчера видел, – сказал Леонидыч и грустно посмотрел на меня. – С депутатом моим теперь.
                Мне стало жалко его:
– Погоди и супруга твоя не вечная. Разберешься, как время придет.
– Любил я ее, – из глаз его выкатились две крупные, как виноградины, слезы.
              Я знал, что мужики так не поступают, но все же подошел и слизнул их, и хвостом повилял.
– А твои как? Видишь? – спросил он.
– Уехали, а куда не знаю. Может в Москву? Сейчас все в Москву едут, особенно когда с деньгами трудно.

              Своих я не видел давно, лет пять. Раньше часто приходил к дверям квартиры и слушал, иногда спал на коврике. Я же рассказывал ему об этом. Он просто запамятовал, мы – старые собаки, я тоже многое забываю.

             Вот и рынок, мясные ряды. Продавцы товар раскладывают.
– Вон тот кусок, третий слева, брать будем. Там кость что надо. Знак дам, хватай и на наше место беги.

              С этими словами он потрусил к прилавку. И тут я увидел его, своего лучшего друга – Митьку. Он стоял и выбирал баранину – на плов, он умеет делать бесподобный плов, лапы оближешь. Я подошел, лег, положил голову ему на ботинки и поздоровался:
– Здравствуй, Митек! Как ты живешь-поживаешь?
– Привет, псина! Что, жрать хочется? – погладил он меня по голове.
– Да причем здесь это! Я просто рад тебя видеть. А мясо мы и так упрем, с Максимом Леонидовичем, помнишь его?
– Эх, псина. Взял бы я тебя, но, понимаешь, однокомнатная квартира, супруга будет против, да и, опять же, порода у тебя сомнительная. Так что бывай, дружище, – Митька рассчитался с продавцом и исчез в толпе.

            Черт возьми, обидно! Порода! Митька, какая порода?! Мы же с тобой полвека знакомы, мы же выросли в одном дворе. Друг, мы же пуд соли съели. Неужели не узнал?  Ничего, брат, я тебя из сотен тысяч собак узнаю. Свидимся еще, ничего, я не в обиде. Так, поворчал маленько, и все. Держись, Митька. Плохо здесь – в жизни после жизни.

            Мясо мы почти удачно свистнули. Почти, потому что я в бок от здоровенного мужика получил. Бо-о-льно. Но говядину не выпустил, из принципа уже. Мне, как травмированному, усиленное питание теперь требуется, хотя бы разовое. Кость мне досталась, потому что кость не делится, особенно сахарная.
– Ну что, по домам? – сладко зевнул Леонидыч.

             Я кивнул, хотя никакого дома у меня не было, и мы пошли в разные стороны. А потом я услышал визг. Я, еще когда был человеком, заметил, что все сбитые машинами собаки визжат на одной высокой ноте, лают по-разному, а визжат одинаково. Странно, конечно, но и овчарки, и бульдоги, и колли, и дворняги – все одинаково и абсолютно невыносимо. Мне стало страшно, впервые, за эту и за ту жизнь. Мне никогда не было так страшно.

            От удара Леонидыча выбросило на обочину, он лежал на белоснежном снегу, и из-под него вытекало большое темно-красное пятно. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где начинается новая жизнь. Вокруг собрались люди:
– Бедняжка, вишь, как мучается!
– Сам виноват, прямо под колеса кинулся.
– Надо спасателей вызвать.
– Не приедут. Дворника надо.
– Хорошо, хоть не человека.

               И тут я завыл: «Это же человек, вашу мать, человек! Это же Максим Леонидович, тот самый, помощник депутата». А потом пришел дворник, с лопатой, и все закончилось. Два удара. Кем ты теперь станешь? Кем? И станешь ли? А может все, покой? Может эта наша собачья жизнь – это плата за грехи человеческие?

              А потом я поплелся на автостоянку, на которой прежде жил Леонидыч. Я хотел попасть на его место. Все честно, не как в той жизни. Я не ставил никому подножек, не писал анонимных записок, я просто имел полное право на тарелку супа, ведь Леонидыча больше не было.
               

                Кусочки


Его быстро забыли. Ждали дня три и все, а после к обогревателю пустили меня. Коврик хранит его запах, поэтому по ночам мне снится Леонидыч. Он машет хвостом, улыбается человеческой улыбкой и говорит: «Не боись». И еще Москва, но почему-то с потухшими кремлевскими звездами и с такими же потухшими лицами прохожих. Нет, все-таки мои не в Москве, иначе мне не снились бы такие вещи.

            В этом году зима сошла с ума. Почти каждый день я нахожу замерзших голубей. Морозы такие, что болит голова, даже у меня – собаки, постоянно болит голова. Люди стоят на остановках и плачут от холода и ветра, я не помню такой лютой зимы. Хотя теперь я ничего толком не могу воспроизвести в памяти, так обрывки какие-то: ничего не значащая для меня Зинаида Игнатьевна, или как ее там, руки молодой жены, обнимающей меня, белые банты дочери, Митька, стоящий на воротах, депутат, старенькие «Жигули», пиво в пакете… Мне хочется выкинуть ненужное, но вспоминается все разом и такими вот кусочками. Почему так, я не знаю.

           С неба летит белая крупа. Она колется в нос, и пробирается сквозь шерсть к коже. Я смотрю на нее, и думаю о том, что это тоже моя жизнь – холодная и мимолетная, если, конечно, повезет. А если нет, тогда придется лежать на земле до весны, чтобы в первые погожие дни превратиться в слезу, которую жадно всосет истосковавшаяся по влаге почва.

 
                Через несколько минут


Зачем она пришла? Неужели не понимает, чем это может закончиться? У него же на лице все написано. А камуфляж – это просто костюм, он и в армии-то не был. Глупенькая, слушает его байки о собственной храбрости и неотразимости и пьет кровавое вино. А у него в глазах уже поселились маленькие наглые бесы. Сколько у меня времени: час, полчаса или всего несколько минут?

           За дверью ледяная ночь, голод, безысходность, а значит, снова жизнь после жизни. А здесь тепло, которое густой жидкостью разливается по телу, от которого можно совсем одуреть и забыть, что ты человек, пусть и в собачьей шкуре. Пусть так будет хотя бы еще полчасика.

          Совсем скоро я наполнюсь до самых краев собачьей ненавистью, которая заставит меня изо всех сжать челюсти на его ноге, пока не брызнет отдающий железом алый сок. А потом надо будет бежать. Всем. Мне и ей – от него, а ему – от самого себя. Она наверняка погладит меня на прощание, шепнет «спасибо» и вернется в свою прежнюю жизнь. А я, наивно веря в лучшее, буду бегать от подъезда к подъезду в надежде найти открытую дверь, буду смотреть в желтые глаза домов и думать о солнце. И еще я завою, во всю глотку, потому что буду иметь на это полное право.

            Время абсолютно равнодушно к моим бедам и радостям, оно выбрасывает в пустоту наши секунды, минуты, часы, дни, месяцы, годы, жизни. Как хочется растянуть эти последние минуты, когда я лежу на коврике, пахнущем Максимом Леонидовичем, когда эта девочка улыбается и по-ученически держит руки на коленках, когда этот человек в камуфляже еще просто наливает кровавый Кагор и говорит всякую чушь. Только времени и на нас на всех наплевать; томимся к неминуемому, без шанса.

            Вспоминаю самых дорогих людей, потом, на улице, я буду чувствовать только стальную хватку зимы, поэтому думаю о них пока можно. Слышу смех маленькой дочки, которую кружу на руках. Вот жена запела колыбельную. Митька зовет меня играть в футбол...  Да кажется все, – кажется. Это просто яростная вьюга бьется в сторожку.

            Вот кем я стану, когда закончится эта ночь? В какую тварь переселится моя душа?  Ых-х, как охота чтобы память отшибло, бесконечного сна охота, летящей навстречу темной дороги. Не надо мне новой жизни.

           И все-таки хорошо, что есть эти несколько минут. Несколько последних минут в тепле.  Мне даже сейчас показалось, что они самые лучшие. Чушь, конечно, собачья, но – все же…
               


Рецензии