Нарисованный мир

Когда я писала "Небо на двоих", у меня и в мыслях не было, что эта история может иметь продолжение - я люблю оставлять вещи недосказанными, чтобы можно было интерпретировать  по-своему. На беду - или на счастье - нашлись люди, попытавшиеся продолжить историю вместо меня, совершенно не поняв ни героев, ни того, что я хотела сказать тем рассказом. Меня это зацепило. Поэтому решила закончить, чтобы недосказанного не оставалось, и ни у кого не было поползновений продолжать это дальше. Разумеется, это все о том же человеке, и мне без разницы, что жанр "фанфикшн" считается глупым, наивным и детским. Я могла бы заменить имя, чуть изменить детали, чтобы не использовать реального человека, но для моих целей он подходит идеально, да и сам по себе - уже едва ли не сказочный персонаж, потому что таких людей - один на 6 миллиардов. Немножко фанатских глупостей и попытка показать, что под всей этой шелухой действительно есть живой человек, которого всю жизнь упрямо не желали понимать, а все поступки списывали на "звездность" и безумие.

В тексте использованы строки стихотворения Мирославы Устименко "Спасибо" (За небо без крыши, за музыку выше, за кареглазую бездну). Иллюстрация взята из просторов интернета, автора не знаю, если бы знала - указала бы.
_________________________________

-Picture 1. Pieces-

I'm here again
A thousand miles away from you
A broken mess, just scattered pieces of who I am
I tried so hard
Thought I could do this on my own
I've lost so much along the way
Then I see your face
I know I’m finally yours
I find everything
I thought I’ve lost before
You call my name
I come to you in pieces
So you can make me whole
-Red-


Чуть подрагивая серебристыми крыльями, самолет вырулил на взлетную полосу и, набрав скорость, взмыл вверх, будто гигантская птица. Сидевшая в салоне у правого иллюминатора девушка откинулась на спинку сиденья, надевая наушники, начисто отгородившись от окружающего мира.

Стоп.
Это уже было.

Она смотрела в иллюминатор, не в силах отделаться от ощущения дежавю, хоть и знала, что сейчас все по-другому. В прошлый раз были слезы. Много слез. Она захлебывалась ими, словно где-то глубоко внутри прорвало бездонный резервуар объемом во все океаны мира, вместе взятые. Она не могла дышать, не могла унять острую, режущую боль, стискивавшую ее сердце железными щипцами. А сейчас… Черно-белый льняной шарф на шее еще хранил слабую тень того запаха, который так вскружил ей голову месяц назад. Вскружил – и успокоил. Его руки на ее плечах, его голос прямо над ухом, взгляд из-под полуопущенных ресниц, которым он одарил ее напоследок. Так мало, всего каких-то несколько часов – и она, рассыпавшаяся на части, вдруг почувствовала себя снова целой. Будто не было этих кошмарных черных дней, исполненных ледяного холода, не было обжигающе-ледяных крючьев, рвавших сердце из груди живьем. Целый месяц после своей поездки в Лондон она парила над землей, не чувствуя под собой ног. Вверх, вверх, вверх. Небеса как купол храма. Целый месяц она одергивала себя, пытаясь убедить себя, что это, возможно, могло ей всего лишь присниться – а затем утыкалась носом в этот шарф и, закрыв глаза, делала вдох. Анестезия покрепче пропофола. И снова – вверх, вверх, вверх.

Его голос в телефонной трубке и такие невозможные, нереальные, сказочные слова, словно наступило преждевременное Рождество.

Would you like to have another walk around London?..

Она сказала «да», еще не успев толком сообразить, что же именно он спросил. Улетая из Лондона в прошлый раз, она и подумать не могла, что он все-таки воспользуется номером телефона, а не сотрет его из памяти сразу же, как проводил ее в отель.

Воспользовался. Помнил. И даже хотел увидеть снова.

Она накрутила на палец прядь рыжеватых волос. Некстати вспомнила, как этих волос касались его руки, когда он обнял ее. Сразу стало тепло.

«Интересно, зачем я ему понадобилась? Скучно стало, что ли?.. Или в Лондоне не нашлось других девушек, с которыми можно прогуляться?»

Долететь, долететь, долететь… Она и ждала этой встречи, и боялась ее. Боялась, что при виде него сойдет с ума и кинется ему на шею, как самая обыкновенная истеричная фанатка. Ее разбирало любопытство – и вместе с тем бил мандраж. Достаточно было лишь вспомнить звук его дыхания у нее над ухом, когда они катались по городу в его машине. Дыхания, от которого ледяная корочка, уже образовавшаяся вокруг сердца, ломалась, а кровь превращалась в кипящую, раскаленную добела субстанцию. Ей казалось, что сохранить эту тайну будет сложно, что ей захочется поделиться с кем-то, хотя бы с самыми близкими друзьями и теми, кто продолжал горько оплакивать его, но нет… Едва вернувшись домой, она поняла, что ни за какие деньги, никогда и никому не расскажет об этом. Даже под дулом пистолета.

Потому что вместе с вылетевшими изо рта словами уйдет и волшебство, искрившееся в крови. Волшебство, подаренное им, так щедро отмеренное его руками и губами, на несколько мгновений прижавшимися к ее губам под сереющим утренним небом.

И она жила так же, как и до этого, с одним лишь маленьким отличием: без слез и боли. Те из ее друзей, кто был наиболее проницательным, догадались, что в Лондоне произошло что-то из ряда вон выходящее, но на все их вопросы она лишь улыбалась:
– Не вижу причин оплакивать того, кто никуда от нас не делся и не денется, пока из колонок играет его музыка.

Она думала, что труднее всего будет в первое время, пока воспоминания еще свежи. Но чем дальше убегали часы и дни, тем острее ощущалась нехватка этого чуда во плоти, и она в полной мере осознала, почему люди, хоть раз дотронувшиеся до его руки или побывавшие в его объятиях, так горько рыдали, когда он уходил. День за днем, ночь за ночью, неделя за неделей – а отпечатки его губ все еще горели на ее губах так же, как и в то утро. И Эрин, заново пересматривая какой-нибудь концерт, где на сцену вытаскивали обезумевшую от близости своего идола девушку, ужасалась.

«Как же они выдержали это и не сошли с ума? Остались живы? Да еще ухитрились после этого выйти замуж и нарожать кучу детей от других мужчин?.. О…»

Он умел намертво привязывать к себе, не прилагая к этому никаких усилий, и именно этого она боялась теперь. Боялась, что после второй встречи жить вдалеке от него уже не сможет и превратится в одну из тех навязчивых преследовательниц, о которых он так часто пел и от которых отгораживался трехметровыми заборами и двойным рядом телохранителей.

«Не хочу. Не хочу!»

Вверх, вверх, вверх. Воздушные замки над поверхностью облаков. Провалиться в это небо, упасть в него, широко раскинув крылья, мгновенно выраставшие из ничего, стоило ей услышать его голос. Она никогда не знала, почему он так действует на нее. Почему вызывает где-то глубоко внутри столько разнообразных эмоций, почему разгоняет кровь до стремительности высокогорных потоков и заставляет сердце ускорять ритм. Он просто был. Просто дышал. Просто ходил по земле. Просто улыбался. Стоило слегка прикрыть глаза, как сквозь ресницы становились видны его следы, вспыхивавшие и гаснувшие мириадами золотых искр. Она смотрела на себя в зеркало и все еще видела и ощущала на своей коже те участки, которых касались его ладони.

Волшебник. Настоящий волшебник, не иллюзионист, заманивавший публику эффектными, но напрочь фальшивыми трюками. Такое можно сделать только сердцем – не руками, не мозгом и не сознанием. Только сердцем и душой. Такие следы мог оставить только человек, по-настоящему, до одури, до восторженного обморока и слез любящий этот мир и окружавших его людей.

Улыбнувшись этим мыслям, Эрин отвернулась от иллюминатора и, откинувшись в мягком уютном кресле, закрыла глаза. Надо успокоиться, а иначе она и впрямь бросится ему на шею, едва сойдя с самолета.


Вечерний рейс окончился в аэропорту Лутона уже затемно. Пройдя таможенный контроль, Эрин закинула на плечо средних размеров рюкзак и, выйдя на улицу, остановилась у кромки тротуара, жадно глотая местный воздух. Здесь и впрямь дышалось легче, чем дома, несмотря на источавший отнюдь не самые приятные запахи терминал. Вокруг почти никого не было, лишь у остановки прямо напротив выхода стоял автобус, которым можно было добраться до вокзала, а потом оттуда – электричкой до Лондона. Если бы не расстояние, она пошла бы пешком. Было в этой ночи, пронизанной белым светом мощных фонарей, что-то от того волшебства, которое она испытала месяц назад. Запрокинув голову, она уставилась в раскинувшееся над ней ночное небо, еще не понимая, почему ей стало так легко. И так бы и стояла, если бы к тротуару не подкатил мягко шуршавший шинами автомобиль. Опустилось тонированное стекло со стороны водителя:
– Эрин Сандертон?
– Да, – она всматривалась в лицо сидевшего за рулем мужчины, пытаясь понять, где она видела его раньше, пока в памяти не вспыхнуло: это же Амир! Личный ассистент Майкла. Она видела его фото в интернете. Он так часто сопровождал Майкла, что фактически превратился в его тень. Чернокожий чуть улыбнулся ей:
– Меня прислали за вами.
– А как вы узнали, что это именно я?

Он слегка сморщил нос в подобии добродушной усмешки преданного своему хозяину пса:
– Он сказал, что у вас рыжие волосы, и вы, скорей всего, будете слишком ошалевшей после перелета, чтобы сразу же найти хоть какой-то транспорт.

«Вот блин… Мы были знакомы всего одну ночь, а он уже видит меня насквозь!»

Она безропотно открыла заднюю дверцу и плюхнулась на пассажирское сиденье, кинув рюкзак рядом. Амир, бросив на нее беглый взгляд, поднял брови:
– Это что, весь багаж?
– Да, а что?
– Впервые вижу женщину, которая едет на уикенд без пары-тройки больших чемоданов.

Он переключил передачу и плавно тронул машину с места – словно вез хрупкую хрустальную вазу. Эрин, помолчав какое-то время и устав делать вид, будто интересуется окрестностями за окном, наклонилась вперед и оперлась локтями о спинки передних сидений:
– Вы случайно не знаете, почему он вызвал меня сюда?
– Боюсь, я не уполномочен говорить о таких вещах. Почему бы вам не спросить его лично?
– А он скажет мне правду?
– Зависит от обстоятельств.
– И все-таки? Нет, я ничего не имею против, но это как-то… странно.
– Странно? – парень бросил на нее быстрый, но пристальный взгляд в зеркало. Сощурился. – Э-э… Не более странно, чем все его прочие поступки. Три недели после вашей прогулки он ждал, что сейчас в газетах появятся сообщения о том, что он жив, и подробный рассказ о поездке по городу. Думаю, когда этого не произошло, он был заинтригован.
– Но он же сказал мне, что люди не впервые узнают его на улице. И что все остальные молчали.

Амир пожал плечами:
– Тогда рискну предположить, что те люди не были такими интересными для него. Потому и перезвонил.
– А где он сейчас?
– Когда доедем – увидите сами. Пожалуйста, не отвлекайте меня, мне не очень-то можно с вами разговаривать. Он не любит разговоров о себе, особенно если они ведутся за его спиной.

Эрин нетерпеливо фыркнула. Ее так разбирало любопытство, что она едва могла усидеть на месте. Но приходилось принимать правила игры, иначе ее запросто могут выкинуть на обочине, и придется лететь обратно ни с чем.


К ее изумлению, Амир привез ее к тому же отелю, в котором она селилась месяц назад.

– Он велел доставить вас сюда, чтобы вы могли освежиться, переодеться и все такое. Полчаса вам хватит? Боюсь, спать вам сегодня не придется, – он виновато развел руками. – Я вернусь за вами через полчаса.

Эрин, которая даже представить себе не могла, что сейчас надо было бы спать, качнула головой:
– Получаса достаточно.
– Номер оплачен на весь уикенд, ключ вам дадут на ресепшене, когда покажете паспорт.

Она выбралась из машины. Снова накатывало ощущение какого-то непрекращающегося, волнующего сна, в который она вошла так стремительно, что не успела прочувствовать грань, отделявшую этот сон от реальности. Может, так оно и было? Может, все это и правда сон? Полчаса, полчаса… Получив ключ от номера, она пулей взлетела наверх. Ей очень хотелось одеться во что-то более привлекательное, чем просто джинсы и куртка, но настала осень, и ночью было прохладно. Пришлось ограничиться только обувью на каблуках. Спускаясь вниз, она костерила себя за эти глупости – в самом деле, какая ему разница, что на ней надето, какая у нее обувь? Собственно, а чего она хотела бы добиться этими переодеваниями? Можно подумать, он бы…

«Даже не думай об этом. Даже и тени мысли допускать не смей, если хочешь вернуться домой в здравом уме».

Но как заманчиво это было… Как заманчиво и как недосягаемо.

Машина уже ждала у обочины. Амир лукаво ухмыльнулся в полуоткрытом окне. Дверца пассажирского сиденья распахнулась будто сама собой, и оттуда показалась затянутая в черную перчатку рука. Сердце девушки забилось так сильно, что она вынуждена была остановиться в шаге от автомобиля, боясь, что ей сейчас не хватит воздуха, и она попросту хлопнется в обморок. Она задрожала, глядя на эту протянутую ей руку, раскрытой ладонью вверх. Из машины вслед за рукой высунулась голова. Ее обладатель, выглядевший как офис-менеджер среднего звена, с короткими, чуть взлохмаченными волосами и традиционными очками на пол-лица, с явным неодобрением оглядел дрожавшую на тротуаре девушку и вылез из машины:
– Я уж было понадеялся, что в этот раз ты будешь более подготовленной к местной погоде, но нет… Хорошо, что я это предусмотрел.

Эрин, увидев, как он расстегивает темное тонкое полупальто, в которое был одет, запротестовала:
– Нет, не надо, ты что? Мне не холодно, я просто… я так…
– Вижу я, как ты «просто», – проворчал он, снимая с себя полупальто и набрасывая его ей на плечи. Она утонула в хранящей тепло его тела мягкой ткани. Украдкой потерлась щекой о высокий воротник-стойку, доходивший ей до самых ушей. От пальто исходил сильный стойкий запах духов, но аромат был ей незнаком – платок, оставленный в номере, пах чем-то другим. Майкл ухватил ее под локоть и слегка подтолкнул к машине:
– Садись. Сейчас расскажешь мне, почему ты снова приехала без теплой одежды. Хочешь сразу же простудиться?
– Н-нет…

«Он ведет себя со мной так, будто я его нашкодившая дочь… И будто мы расстались только вчера».

Он уселся на сиденье рядом с ней и, взяв с переднего сиденья куртку, быстро надел и застегнулся едва ли не до самого носа. Поймав ее любопытный взгляд, сокрушенно покачал головой:
– Что угодно бы отдал, чтобы жить где-нибудь, где климат пожарче. Холодно. Даже летом.
– Разве ты не можешь переехать в другую страну?
– Могу. Но ненадолго. Здесь я менее заметен, а если буду часто пересекать границу, меня быстро обнаружат.

Амир завел двигатель и так же мягко и плавно повел машину по пустынной улице, поблескивавшей мокрым асфальтом. Эрин с интересом рассматривала сидевшего рядом человека, согретая звуками его голоса. На нем была какая-то маска или часть маски, изменявшая черты лица и форму носа, но то ли она была не слишком удачной, то ли девушка ее не замечала, потому что знала, кто прячется под ней – он был узнаваем. Короткая стрижка была, скорей всего, париком, вряд ли бы он согласился отстричь свои кудри. Больше всего ее раздражали очки. И перчатки, прятавшие его ладони. Майкл, заметив, что она разглядывает его, улыбнулся:
– Узнала бы меня на улице?
– Узнала бы, – призналась Эрин. – Ты по-прежнему не слишком хорошо прячешься. А, может, ты и хочешь, чтобы тебя узнали?
– Интересная мысль. Может, чуть попозже мы еще поговорим об этом. Ты так никому ничего и не рассказала?
– Нет… Я же обещала, что буду молчать.
– И ни разу не хотелось?

Она покачала головой, не сводя с него глаз:
– Может, чуть попозже я скажу тебе, почему я молчала. Но сейчас я хочу просто слышать тебя.
– Прикинь, она сказала, что твой звонок показался ей странным, – подал голос Амир с переднего сиденья, поглядывая в зеркало. Майкл поднял брови:
– Странным? Почему?
– Ее удивило, что ты не потерял номер и не забыл, чей он вообще.

Оба уставились на нее – Амир в зеркало, Майкл – сквозь очки. Она не могла видеть его глаза, но чувствовала на себе его взгляд, словно ощупывавший ее с головы до ног. Он улыбнулся, на сей раз более широко и открыто:
– Ты поверишь, если я скажу, что мне просто было скучно и захотелось прогуляться с тобой по городу еще раз?
– В Лондоне мало девушек, с которыми можно прогуляться?
– Почему же, хватает. Но мне захотелось с тобой. Ты была такая забавная, когда сидела здесь рядом со мной, и я вдруг поймал себя на мысли, что мне снова хочется это увидеть.
– Что же во мне было такого забавного?

Он пожал плечами:
– Мне порой очень не хватает этого ощущения… когда на меня смотрят такими глазами.
– Тогда сними маску, – парировала Эрин, пряча улыбку в воротник пальто. Он чуть качнул головой:
– Может быть, попозже.
– А куда мы едем?
– Кататься, – просто сказал он, поудобнее устраиваясь на сиденье.
– Кататься, – повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. – Просто так?
– Просто так. Ты разочарована?
– Нет. Кататься – так кататься.
– Обещаю, скучно не будет.

Ей показалось, что он подмигнул ей. Но под очками в полумраке по-прежнему было ничего не разглядеть.

Полцарства за его снятые очки и взгляд только для нее одной.
Луну и все звезды – за одну его улыбку.
Последние капли крови – ради возможности уткнуться носом в его плечо. Вот же оно, рядом, так близко…

Кощунство, преступление против вселенной – вот так, без колебаний, быть готовой отдать что угодно, только бы увидеть его без маски. Только бы снова ощутить на себе его ладони без перчаток, его дыхание, шевелившее завитки волос у ее виска. «Дура ты», – мрачно сказала себе Эрин. – «Как есть дура. Разве можно так разбрасываться драгоценными ресурсами ради…»

Кого?
Всего лишь человека. Всего лишь. Каким бы любимым и знаменитым ни был.
Дура, дура, дура.

Но этот человек одним лишь голосом сумел сделать то, чего не могли другие. Он собирал ее заново, как разорванный, разбросанный по углам пазл. Кусочек за кусочком, элемент за элементом, нерв за нервом, клетка за клеткой – и вот перед ним цельная картина. Рыжая бестия с искрящимися глазами, ослепительная, сияющая, такая, какой она была до двадцать пятого дня летнего месяца, ставшего самым холодным за всю историю смены сезонов. Его голоса в записи на это не хватало. Только живьем. Только вот так, лицом к лицу, глаза в глаза. Если бы не эти проклятущие очки…

– Тебе не холодно? – спросил он, выпуская ее из машины на одной из остановок – полюбоваться на какой-то очередной дом с затейливой лепниной на фасаде. Она, по-прежнему закутанная в его пальто, лукаво прищурилась:
– Сними очки, тогда скажу.

Он насмешливо фыркнул. Тряхнул головой:
– Это шантаж? Ты хочешь, чтобы я снял последнюю куртку, да еще и Амира раздел?
– А ты всегда отдаешь малознакомым девушкам свое пальто?
– Отдавал бы чаще, если бы была возможность. Или ты думаешь, что я только и делаю, что шляюсь по улицам, выискивая, с кем бы поделиться одеждой?
– Откуда же мне знать? Мы вроде как не обсуждаем детали. Ну так как? Снимешь очки? Или я сейчас сниму пальто, и мне точно будет холодно.
– Точно шантаж, – с ноткой восхищения в голосе проговорил он, глядя на сидевшего за рулем ассистента. Тот развел руками:
– Не смотри на меня. Раз уж вляпался – играй по правилам.
– Это не правила, это наглое вымогательство, – рассмеялся Майкл, снял очки и повернулся к Эрин. – Так лучше?

Она уставилась ему в глаза, точно кролик на удава, не в силах пошевелиться. Он повел головой из стороны в сторону, прикусил губу:
– Если ты не прекратишь это, я надену их снова.
– Прекращу что?
– Пялиться на меня как на НЛО. Или опять не веришь, что я настоящий?
– А ты обними ее покрепче, – хмыкнул Амир, – чтоб уж точно поверила.

Эрин слушала все эти реплики, едва понимая, что это уже похоже на какой-то отвязный, безбашенный флирт, который может либо затухнуть в любую минуту, либо закончиться таким же безбашенным сексом где-нибудь в подворотне. Чего ей хотелось меньше всего, так это стать подстилкой на один раз.

– Не надо меня обнимать, – сказала она, делая шаг назад и плотнее заворачиваясь в пальто. – Мне не холодно, и я верю, что ты настоящий. Расскажи мне что-нибудь.
– Например? – судя по блеску в его глазах, он веселился вовсю.
– Например, что мы будем делать, когда наступит утро.
– Для начала – позавтракаем. А потом я сменю маскировку. Никогда не выхожу на улицу в одной и той же два раза подряд.
– Сколько же их должно быть, чтобы ты ни разу не повторялся?
– У меня несколько разных «людей», у каждого из которых есть с пяток разных образов. А поскольку теперь я выхожу на улицу далеко не каждый день, то и часто менять не приходится.

Они отошли от машины, рассматривая дом. Майкл сунул руки в карманы куртки:
– Чем ты занималась целый месяц?
– Не поверишь – жила. Ходила. Дышала. Даже спала иногда.
– Рад слышать, что хоть кто-то еще может спать после всего этого… У меня не всегда получается.

Эрин испуганно посмотрела на него:
– Так, значит, ты…

Он перехватил ее взгляд. Мгновенно понял, чего она испугалась.

– Нет, – произнес он едва слышно. – Никаких препаратов мне больше не дают, да и до этого не особо давали, что бы там ни писали в газетах. Даже если бы и хотел… Следят почти круглосуточно. Ни минуты не могу побыть по-настоящему один.
– Похоже на тюрьму. Или реабилитационный центр. Ты поэтому здесь?
– Нет. Ничего такого. Я живу в обычных домах.
– И много у тебя таких домов?
– Несколько, – он бросил взгляд через плечо, на стоявшую у кромки тротуара машину. – Не люблю долго оставаться в одном месте.
– И все же… Почему ты позвонил мне?
– Допустим, мне стало скучно.
– Не верю.
– Нет? – он выглядел слегка озадаченным. – Ну, тогда, может быть, мне захотелось с кем-то поговорить?
– Не аргумент. В этом городе полно людей, быстрее и ближе, чем вызывать меня.
– Хм… А если так… А если ты мне просто понравилась, и мне захотелось увидеть тебя снова? Продолжить знакомство? Нет?
– Врешь ведь, – пробормотала Эрин, с трудом отводя от него взгляд. Его лицо проступало сквозь маску, словно найденный при раскопках шедевр талантливого скульптора сквозь налет вековой пыли. – Ты всегда такой прямолинейный с девушками?
– Только с глазу на глаз. Если бы нас слышал Амир, я ответил бы по-другому. Не люблю сантиментов. Либо говорить сразу в лоб, либо не говорить вообще. Люди очень много времени тратят на хождение вокруг да около, особенно тогда, когда времени-то у них и нет.
– Забавно слышать это от тебя. Почему у меня такое чувство, словно ты давно меня знаешь?
– Может, так оно и есть?

Ей очень хотелось назвать его по имени. Но проговаривать настоящее она боялась.
Словно вызвать джинна из бутылки, когда не знаешь, чего именно просить, и вызов будет потрачен впустую.

– Я не помню, как тебя зовут, – произнесла она тихо. – Как мне тебя называть?
– Зови, как хочешь. Может, Applehead?
– Терпеть не могу эту кличку. И кто ее только придумал? Ужасно же…
– А, по-моему, смешно. Тогда Smelly.
– Еще лучше… Я думала, тебя давно так не зовут.
– Иногда зовут. Некоторые привычки не искореняются. Ну, я не помню, кем я тебе представился. Зови, как хочешь. От имени суть не изменится.
– Думаешь? Меня вот учили, что имя очень много значит. И если человек живет не под своим, то он теряет часть себя.
– А меня учили, что если у человека несколько имен, то и защита у него крепче, – ответил он, вытаскивая правую руку из кармана. Потянулся к девушке, легко сжал в ладони ее пальцы. – Какая ты маленькая. Только в обморок не падай, ладно?
– Я постараюсь. Ты поэтому не хотел снимать очки? Чтобы я привыкала к тебе постепенно?
– Нет, просто не люблю, когда мне пялятся в глаза. Моя единственная защита. Извини, что не ответил иначе.
– Сказал бы сразу, я бы не пялилась. Прости, – она слегка пошевелила пальцами, зажатыми в его ладони, и он тут же выпустил ее руку, видимо, решив, что сдавил слишком сильно. Эрин опустила глаза:
– А можно еще раз?
– Еще раз что? – не понял он. Она протянула ему руку, и он захихикал, как школьник на первом свидании:
– Ты смешная.

Но с готовностью принял протянутые пальчики в ладонь.

«Ох, лучше бы мне этого не видеть, не слышать, не чувствовать… Я думала, в прошлый раз было плохо, но в этот раз все намного острее. И когда настанет время уезжать домой, я просто умру, едва самолет оторвется от земли… Зачем ты позвал меня сюда, искуситель?..»

Впрочем, она не была уверена в том, хочет ли знать правду. Его невинно-прямолинейная отмазка ее вполне устраивала, хоть и слегка пугала.

Стоп-кадр.

Мужчина в застегнутой по самые уши темной непромокаемой осенней куртке, неясная тень у самой кромки освещенного фонарями пространства, и трогательно державшаяся за его руку девушка в накинутом на плечи мужском пальто. Мелкие капельки измороси в рыжих завитках. Свет и тьма. Две части разорванной картинки, которая никогда не станет целой, пока существуют день и ночь.

Амир, смотревший на них из окна машины, вдруг почувствовал легкий озноб. Ему и хотелось, и не хотелось, чтобы эти двое стали целым. Он помнил, что было два месяца назад, и как его друг сходил с ума от боли и невозможности объяснить тем, кого он любил и кого оставил, почему ему пришлось пойти на это. Все эти глупые интернетные истории о том, что он сам же и срежиссировал эту нелепую постановку, были далеки от правды как никогда. Равно как и достойные стать лучшим детективом года сценарии о похищении тайным обществом. Причины всегда банальны. Они всегда лежат на поверхности, а люди проскакивают мимо них, решив, что уж настолько просто быть не может. А ведь он сам дал им подсказку. Он давал ее за несколько лет до этих событий, повторял снова и снова – его никто не слышал. Не слышал или не хотел слышать. И вот теперь разрозненные осколки снова складывались в того человека, ради которого многомиллионная армия фанатов готова была ринуться очертя голову в огонь и в воду. И складываться они начали именно в ту ночь, когда он велел остановить машину у колеса London Eye и рванул вслед за насквозь промокшей под дождем девчонкой. Она появилась так внезапно, словно кто-то «нарисовал» ее одним легким взмахом кисти, вписал в оставшийся пустым квадратик на холсте, где давным-давно чего-то не хватало, но никто не знал, чего именно.

И картина вдруг стала законченной.



Они ездили по городу, как и в ту первую ночь. Останавливались, выходили, дышали влажным холодным воздухом, пока не начинало покалывать в горле. Снова прятались в машину. Когда Амир выходил размяться, Майкл, хитро прикусывая губы, брал сидевшую рядом девушку за руку. Притяжение действовало. Не настолько сильное, чтобы поддаться ему немедленно, но и не настолько слабое, чтобы вовсе списать его со счетов и уговорить себя, будто он и впрямь позвонил ей со скуки. Она ловила каждое слово, срывавшееся с его губ. Ловила, записывала в памяти, застенчиво отводила глаза, когда он смотрел на нее. Ей так хотелось прижаться к нему, уткнуться в него лицом, обвить руками, но это было бы уже непозволительной вольностью. Может быть, попозже… Завтра… Или через месяц… Или…
Он все говорил и говорил, пересказывая ей старые легенды города, истории о королях и принцах, о Шекспире, о том, как часто приезжал сюда, на набережную Темзы, и просто сидел на парапете, глядя на бежавшие мимо потоки воды, на возвышавшиеся над противоположным берегом резные башенки Парламента, и ловил вившиеся в воздухе мелодии, едва слышимые за плеском волн, за шелестом деревьев над головой, гудками машин и звуками чужих шагов. Увлекшись, он не заметил, что девушка, слушая его, прильнула щекой к спинке сиденья и давно спит, закутавшись в его пальто, утомленная бессонной ночью и собственными эмоциями. Амир, вернувшийся в машину с большим картонным стаканом горячего кофе, молча тронул его колено и глазами указал на спавшую девушку. Майкл, осекшись, долго смотрел на нее. Улыбнулся. Ассистент, отхлебывая кофе, шепотом произнес:
– Ты ее заговорил до полусмерти. Что с тобой такое? Давно тебя таким не видел, чтоб ты болтал вот так, без остановки.
– Вот и я о чем, – задумчиво протянул тот в ответ. – Я сам себя таким давно не видел. Она слушает меня. Умеет слушать.
– А мы разве не умеем? Мы же ловим каждое твое слово.
– Это другое. Вы знаете меня. Привыкли. А ей интересен каждый звук, который я издаю… Мне этого не хватало… У тебя там вроде в багажнике подушка была?

Амир снова вылез наружу, достал из багажника подушку и сунул Майклу в руки. Тот стянул перчатки, пощупал ее:
– Холодная какая… Если я положу ей это под голову, она проснется…

Перегнувшись через переднее сиденье, он прибавил температуру в обогревательной системе и, пошарив рукой над приборной панелью, сунул подушку под теплую струю воздуха. Потягивая кофе, Амир с любопытством наблюдал за ним, словно перед ним был какой-то особенно редкий вид животного. Или инопланетянин. Когда Майкл, решив, что подушка достаточно теплая, чтобы его гостье было комфортно на ней спать, осторожно подложил ее свернувшейся на заднем сиденье девушке под голову, Амир прикусил нижнюю губу и заглянул своему другу в лицо:
– Что ты собираешься с ней делать? Отвезти к себе домой?
– Не знаю… Веришь, мне почему-то стало страшно…
– Боишься, что она все-таки разболтает кому-нибудь?
– Я боюсь, что привяжусь к ней, – просто ответил тот, снова натягивая перчатки и складывая руки на коленях. – Я уже к ней привязался в какой-то степени, пока возил ее по городу в прошлый раз. Она млела от каждого моего прикосновения. Ты представляешь, каково это, когда твое прикосновение творит такое с девчонками?
– Они все падают в обморок, стоит тебе до них дотронуться, – недовольно пробурчал ассистент. – Это не повод… Это может быть опасно. Ты же знаешь, что поставлено на карту. Ты сможешь обманывать ее? Сможешь не сказать ей настоящую причину, почему ты здесь и почему позвал ее? А если она вдруг узнает, ты представляешь, что с ней будет? Девчонка влюблена в тебя по уши. Как и все они. Ты сломаешь ей жизнь.
– Я… постараюсь этого не допустить, – он снял очки, потер пальцами переносицу. Взглянул на Амира, слегка поджав губы. – Но мне нужно, чтобы кто-то побыл рядом. Кто-то вроде нее. Мне нужно, чтобы… Забудь. Считай, что это моя очередная глупая прихоть, если тебе от этого станет легче.
– Ох и нарываешься же ты, брат… И все-таки, почему она? Мы сотни раз ездили по городу, видели сотни девчонок, но ты побежал на то чертово колесо именно за ней. Открыл дверь и выпрыгнул за ней под дождь как десантник без парашюта. Что это было?

Майкл снова взглянул на спавшую рядом на сиденье Эрин. Рыжие прядки падали ей на лицо, свет фонарей с улицы чертил узкое закрытое пространство редкими мерцающими полосками, за пределами которых сохранялся мягкий полумрак, в котором ему было так комфортно дышать. Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал будто колыбельная:
– Впервые за все это время, что я здесь, я увидел кого-то, кого мне захотелось защитить. Закрыть руками, заслонить от дождя и ветра. Меня всю жизнь закрывали и защищали другие… и эта защита не всегда срабатывала… Может быть, мне удастся сделать это для кого-то, раз я не сумел защитить самого себя.
– Лучше бы о детях своих подумал.
– Мои дети в безопасности, – возразил Майкл. – Они далеко, но они в безопасности. И они никогда не будут одни. А она… Она выглядела так, словно от нее отвернулись все. Словно она сейчас попросту выбросится с моста в реку, потому что знает что-то, что рвет ее изнутри. И мне показалось, что я сумею защитить ее от этого. Сумею собрать ее заново, собрать все те кусочки, на которые она распадается, хоть и не подозревает об этом. Никто не должен распадаться на части только потому, что я… Что меня для других больше не существует. И собирая ее, я смогу собрать и себя. Я слишком много потерял по дороге сюда, к этому моменту. Я должен как-то восполнить эти потери, а иначе подаренное мне время пройдет впустую.
– Поэтому и пошел за ней?
– Поэтому и пошел. Осуждаешь, да?
– Кто я такой, чтоб осуждать тебя? – с горечью произнес Амир, допивая кофе и заводя машину. – Миллионы людей по всему миру распадаются на части, и ты не сможешь помочь им всем.
– Всем – не смогу. Но хотя бы одной…
– Делай как знаешь. Скажешь – буду держать над ней зонт, и строить заборы от ветра, и одеялом укутывать.

Майкл прикрыл рот рукой, сдерживая смех. Покачал головой:
– Нет, это моя задача. Просто не мешай мне, даже если мое поведение покажется тебе верхом глупости и абсурда. И остальных предупреди, чтобы не лезли. Хотя бы в пределах той свободы, которая мне еще позволена.

Амир помолчал с минуту, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, затем тронул рычаг переключения скоростей:
– Домой?
– Домой. И помягче на поворотах… разбудишь…





-Picture 2. Through Her Eyes-

You've stripped me down, the layers fall like rain
It's over now, just innocence and instinct still remain
-Red-

Turn around, they might be watching
And you never disappoint them
Hide your innocence before they see right through
You mustn't disappoint them
You need the danger just to feel your heart beat
You need to die just to find your identity
-Red-


Эрин проснулась от звуков рояля, игравшего где-то за стеной. Еще не открыв глаза, она сладко потянулась и только тут поняла, что понятия не имеет, где находится. Ночью она уснула в машине под плавный, размеренный поток рассказов Майкла, но теперешнее окружение машину никак не напоминало. И ее гостиничный номер тоже. Она приподнялась на локтях, разглядывая комнату. Обшитые светлым деревом стены, светлый паркет, изящная резная деревянная мебель, о цене которой даже подумать было страшно. Небольшая картина в позолоченной раме, ярким пятном выделявшаяся на фоне светлых стен. Под головой большая подушка. Еще две лежали рядом, на случай, если одной будет мало. Кто-то перенес ее сюда из машины, уложил на кровать, снял с нее куртку и ботинки, заботливо прикрыл легким одеялом. Она представила было, как Майкл расстегивает и стаскивает с нее куртку, как расшнуровывает ее ботинки – и ей вдруг стало жарко.

«Нет. Нет-нет-нет. Пусть бы это был не он…»

От мысли, что это мог сделать Амир или еще какой-нибудь чужой мужик из прислуги, ей стало еще хуже. Эрин болезненно скривилась, спустила ноги с кровати, аккуратно, на цыпочках подошла к двери, прислушалась. Толкнула дверь кончиками пальцев. Звуки рояля стали четче. Еще раз окинув комнату взглядом, она заметила у кровати свой рюкзак. Значит, они еще и в отеле побывали, забрали ее вещи. Лихорадочно соображая, не оставила ли она чего-нибудь слишком личного в пределах видимости, пока собиралась, она так же тихонько, на цыпочках пошла на звук. Мягко переступая, спустилась по дубовой лестнице с резными перилами. Дом выглядел скромнее «Неверленда», но в похожем стиле, за исключением нагромождения всяких мелочей, картинок, фотографий и манекенов, которые так любил Майкл. Рояль то гремел мощными аккордами, то разбрасывал звонкие арпеджио, эхом отдававшиеся в холле. Эрин подкралась к широко распахнутым двойным дверям и заглянула в гостиную. От увиденного сразу же перехватило дыхание.

Он был в пижамных штанах и мятой футболке. Черные кудри, о которых она так беспокоилась вчера, блестящими волнами беспрепятственно падали на плечи. Он сидел спиной к ней, и она видела только его покрытые редкими пятнами витилиго локти и длинные пальцы на клавиатуре, когда он забирался далеко в верхний или нижний регистр. Уже одно то, что она слышала, как он играет на рояле, было бесценным подарком судьбы – на публике он подобное умение никогда особенно не демонстрировал. Но когда он начал напевать какую-то мелодию, наслаивая ее на быстро сменявшиеся аккорды, сердце и вовсе приготовилось выпрыгнуть из груди.

Просыпаться по утрам под такой «будильник»… Да любая девушка убила бы, чтобы оказаться на ее месте.

Она привалилась к двери плечом, облизала губы. Только бы не спугнуть. В то же время ей до смерти, до визга хотелось увидеть его лицо без маски. Если повезет – то и без косметики. Пока он играл, мурлыча что-то себе под нос, она жадно рассматривала его, пользуясь моментом. Худой… Господи, какой же худой… В нескольких слоях одежды он казался гораздо плотнее, крепче. Под футболкой, наверное, все ребра пересчитать можно. Может, потому и таскал эти бесформенные штаны и майки, с кучей рубашек поверх, чтобы никто не разглядел, что с ним происходит. Но если человек так сильно худеет и при этом чувствует себя настолько плохо, что каждый день ходит по врачам за таблетками и уколами, то…

Он резко оборвал игру. Обернулся через плечо, увидел ее и тут же отвернулся снова:
– Я разбудил тебя? Прости.
– Нет, – соврала она. Осторожный шаг вперед. И еще один. Мягкий ковер на полу. По такому только босиком ходить. – Я не помешала?
– Э-э… Да, собственно, я уже закончил.
– Жаль, – она остановилась у него за спиной, так близко, что могла бы протянуть руку и коснуться его волос. Соблазн был так силен, что она на всякий случай заложила руки за спину, чтобы не поддаться ему. – Я бы хотела послушать еще. Что это такое? Пишешь новые песни?
– Нет, это… Это так, просто.

Она почувствовала, как напряглись его плечи. Ощутимо повеяло страхом. Молодая, симпатичная женщина прямо у него за спиной, и он боится, что она увидит его без всех защитных слоев, которые он носил как броню. Он был готов сорваться с места и убежать. Значит, на нем действительно сейчас нет косметики, и он не рассчитывал, что она проснется так рано и выйдет сюда.

– Где мы? – спросила она, чтобы хоть как-то отвлечь его от плана побега из гостиной.
– У меня дома. Ты заснула в машине, и я решил, что здесь тебе будет спать удобнее, чем в гостинице.
– Это ты отнес меня в спальню?
– Я.

Внутри все вспыхнуло. Запылали щеки, уши, шея. О-хо-хо…
– И ботинки, и куртку тоже ты снял?
– Ты предпочла бы спать обутой? Скажи спасибо, что я остановился на куртке. Мог бы и остальное снять, – в его голосе прозвучала легкая насмешка. Плечи слегка опустились. Немного расслабился. Эрин подняла брови, все еще борясь с желанием потрогать его волосы:
– Ты что, заигрываешь со мной?
– Ничуть. Можешь спросить Амира, я со всеми женщинами так разговариваю. Извини, мне надо…

Он уже поднялся со стула и сделал попытку обойти рояль, но Эрин решила, что или сейчас, или никогда – и поймала его запястье:
– Погоди, не убегай от меня.

Он повернулся к ней. Тряхнул головой, так, чтобы волосы упали в лицо:
– Мы как-то не с того начали. Я не думал, что ты встанешь так рано. Успел бы одеться. Прости, у меня такой вид…

По тону его голоса она поняла, что он вовсе не сожалеет об этом, а извиняется скорей из правил приличия. Но и показывать лицо желанием не горит.
– Майкл…

Его имя было подобно ожогу от капнувшего на кожу горячего воска. Он вздрогнул. Посмотрел на нее, тут же отвел глаза и стал смотреть в потолок, на стены, куда угодно – но не ей в лицо. Чуть поджал губы, приподнял подбородок:
– Надеюсь, одного раза тебе будет достаточно.

Она смотрела на его лицо и не могла отвести взгляд. Бледная, почти белая кожа, изящный изгиб смоляных бровей, татуаж на нижних веках, густые черные ресницы, высокие скулы, доставшиеся ему в наследство от какого-то далекого индейского предка, четко очерченный контур губ. Для чего ему мейкап? Этому точеному изваянию, искусно вылепленному сообща природой и пластическими хирургами, не нужны украшения. Она смотрела – и не видела ничего, что могло бы оттолкнуть, напугать, шокировать или смутить. Пожалуй, его коже не хватало увлажняющего крема, но и только. И ей снова до боли, до крика захотелось дотронуться до него, а не просто удерживать за руку, зная, что едва она разожмет пальцы – он тут же смоется из этой комнаты.

– Ну как? – не без ехидства спросил он, видимо, устав ждать, когда она отпустит его. – Теперь мне можно пойти и привести себя в порядок?
– А разве ты не в порядке?

Черная изогнутая бровь над правым глазом приподнялась, а в этом самом глазу появился подозрительный блеск. Ей определенно нравилось такое выражение его лица. И взгляд этот тоже нравился.
– Ты считаешь, что я нормально выгляжу?

Она пожала плечами:
– Ты у себя дома. Весь мир знает, что ты днями не вылезаешь из пижамы и мятых рубашек, а многие тебя даже видели в таком виде и в отелях, и в «Неверленд». В чем разница?
– Может быть, в том, что у меня в гостях девушка?
– И что с того? Мне тоже пойти надеть пижаму? Я непричесана, не переоделась с ночи и, страшно сказать, даже умыться еще не успела. Побьемся об заклад, кто из нас выглядит страшнее? – она рискнула улыбнуться и сделать еще один кро-охотный шажочек поближе к нему. Кажется, сработало: он тоже заулыбался. Эрин, все еще с трудом веря в то, что видела перед собой, чуть ослабила сжатые на его запястье пальцы:
– Впрочем, умыться мне все же надо. Пожалуйста, не делай ничего с лицом. Мы сегодня поедем гулять?
– Может быть, вечером.
– Тогда я еще и переоденусь. Не одолжишь мне какую-нибудь свою рубашку?

По-детски искреннее недоумение, отразившееся на его лице, выглядело забавно, если учесть, сколько ему лет.

– Зачем тебе моя рубашка?
– Я ехала на уикенд и посчитала, что переодеваться во что-то домашнее не будет времени и потребности. Ну не могу же я ходить в уличной одежде, раз уж мы остаемся тут до вечера.

Тут барьер сломался окончательно. Майкл какое-то мгновение смотрел на нее, затем вдруг громко, неприлично заржал. Эрин, улыбаясь, ждала, когда этот приступ смеховой истерии закончится.

– Что я такого сказала?
– Нет, ничего… Ох, видела б ты сейчас свое лицо, Эрин.
– А что не так с моим лицом?
– Хочешь, я скажу, о чем ты подумала? Ты подумала – «Если он сейчас не даст мне рубашку сам, я украду одну из тех, которые он носит каждый день, и по ночам буду класть ее под подушку».

Эрин, которая именно об этом и подумала, вдруг смутилась:
– Даже если и так – по-прежнему не вижу, что в этом смешного.
– Да вы все. Девчонки. Интересно, если бы я запустил вас в свою гардеробную, что бы вы выкрали оттуда в первую очередь – рубашку или трусы?
– Штаны, – рыкнула Эрин, густо покраснев. – Золотые! Заметь, сам спровоцировал.

Он примирительно поднял руки ладонями вверх:
– Ладно, не злись. Это так, шутка.
– Странные у тебя шутки. Обычно все твои коллеги и друзья говорили, что у тебя прекрасное чувство юмора.
– Наверное, «смерть» повлияла, – ухмыльнулся Майкл. – Как-то, знаешь ли, расхотелось шутить. Внезапно.

Ее уже несло, как автомобиль без тормозов. Расхрабрившись окончательно, она сделала еще шаг вперед, слегка приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он приложил ладонь к щеке. Посмотрел на девушку глазами олененка Бэмби:
– А это за что?
– Просто так. А если продержишься до вечера без грима в моем присутствии – поцелую в другую щеку. Если захочешь, конечно.
– Может, авансом? Ну, так, для верности? – в темных глазах плясали озорные чертенята. Эрин на мгновение зажмурилась. Таки флиртует! Еще и как. Тихо-тихо, незаметно, но задирается даже не словами – интонацией. Выражением лица и глаз. Покусыванием губ. Мучитель. Впрочем, чего она ожидала? Разве не этого?

– Для верности – вечером.

Он притворно вздохнул. И, похоже, окончательно расслабился:
– Тогда иди умываться. Завтракать будешь?
– Буду. А ты умеешь готовить?
– Мои дети думают, что умею, если разогревание полуфабрикатов в микроволновке и нарезание сэндвичей можно считать готовкой. А, еще кашу сварить могу. И сунуть курицу в духовку. И, пожалуй, сырные и рыбные палочки пожарить. Прикинь? Сделать салат. Французские тосты. А ещео-о-о…
– Все, я пошла умываться, – пробурчала Эрин, понимая, что еще пара-тройка фраз, сказанных таким тоном – и будет уже неважно, что именно он говорит, она просто повиснет у него на шее. Вот будет зрелище! Понятно, почему женщины так кидались на него, таким голосом можно перечислить ресторанное меню или прочитать таблицу умножения – и любая сама разденется.

Занятно. Наигранный, надуманный образ, выстроенный десятками видеоклипов, разлетался вдребезги под напором реальности. Нет, он не был наглым. Если бы был – они бы провели прошлую ночь в одной спальне. Он не был похабным, не был развратным. Но и милым мальчиком тоже не был. Он скорей… забавлялся. Примерял на себя очередную роль и смотрел на реакцию. И если реакция на какую-то из ролей придется ему по вкусу, он, вероятно, не откажется немножко побыть в ней, чтобы понаблюдать еще.

Приняв душ и переодевшись, Эрин, выходя из комнаты, обнаружила на дверной ручке… рубашку. Мягкая бордовая ткань, тоже пахнувшая его духами. Теми же, которыми был пропитан шарф. Не удержавшись, девушка на мгновение уткнулась в нее лицом, затем надела, завязала узлом на талии и снова спустилась вниз.

Майкл обнаружился на кухне за непотребным занятием – слизывал с пальцев джем. На столе перед ним стояла открытая банка, на тарелке разложены уже разогретые хрустящие тосты. Эрин подошла к столу и потянула банку и тосты к себе:
– Что, ложки уже отменили?

Он и ухом не повел. Слизал остатки джема с подушечки большого пальца, с хрустом сложил уже намазанный тост пополам:
– Можно подумать, ты никогда не облизывала пальцы за едой. Или мне не позволено быть человеком?
– Не кипятись. А где все? Мы что, одни в доме?
– Охрана в пристройке возле дома, и еще в полуподвальном помещении комната видеонаблюдения. Тут кругом камеры понатыканы.
– И нас снимают прямо сейчас?
– Конечно.

Эрин поежилась:
– Как-то неуютно… Для чего это нужно?
– Они хотят убедиться, что я не буду делать глупостей, когда остаюсь один, – фыркнул он и, откусив кусок тоста, отошел к рабочей поверхности у плиты, где стоял электрический чайник. Эрин с любопытством наблюдала за ним. Живой. Ходит, дышит, ест. Облизывает пальцы. Хозяйничает на кухне. Может, даже полы в доме моет. Трудно поверить, что этот человек в мятых пижамных штанах несколько лет назад собирал многотысячные стадионы, и люди падали в обморок, едва он выходил на сцену и сбрасывал куртку с одного плеча. Может, и сейчас бы собирал…

– Тебе чай или кофе? – он повернулся к ней с чашкой и чайником в руках и замер, уставившись ей в глаза. Она смотрела в ответ. Пять секунд, десять, двадцать… Наверное, они могли бы так простоять и полдня, если бы на кухню не зашел Амир. Он отчаянно зевал – возить Короля по городу всю ночь нелегкая задача, если и день тоже рабочий. Сделав вид, что ничего не заметил, он прошествовал мимо них к столу, намазал тост и себе, налил кофе:
– Куда поедем сегодня? Может, за город?

Майкл тряхнул головой, сбрасывая оцепенение:
– К Стоунхенджу? Неплохо оттянулись в прошлый раз.

Эрин сдвинула брови к переносице:
– А что было в прошлый раз у Стоунхенджа?

Амир сверкнул глазами:
– Это пусть он тебе сам расскажет. Лично мне до сих пор стыдно за его поведение.

Девушка повернулась к Майклу:
– Расскажешь?
– Ни за что. Я еще не сошел с ума настолько.
– Тогда расскажу я, – мстительно улыбнулся ассистент. Майкл поставил чайник и чашку на стол перед Эрин и театрально закатил глаза:
– Напугаешь девочку.
– Ничего, пусть знает, с кем связалась. Поехали мы, короче, к Стоунхенджу… Ну, место как место, ничего особенного, камни всякие…
– …которым, между прочим, не одна тысяча лет, – фыркнул Майкл. Амир замахал на него руками и взял себе еще один тост:
– Не мешай. Так вот, приехали мы туда, ну и ему в голову стрельнуло, что там, понимаешь, мистика всякая, энергии и прочее. Он скакал и приплясывал вокруг тех булыжников точно заправский индейский шаман, орал какие-то совершенно неприличные песни, которых даже я не знаю, хотя рос на улице, потом взобрался на камень пониже и выдал такую «Билли Джин», что фанатки бы обкончались, если бы увидели. А потом…
– Не надо! – взвыл Майкл и кинулся на него, чтобы заткнуть тому рот. Амир, ловко увертываясь из-под его рук и ухитряясь при этом еще и прихлебывать кофе, вещал тоном закоренелого доносчика:
– А потом он сказал, что теперь надо развести здесь костер, ухнуть в него побольше дури и посмотреть, не прилетит ли какой-нибудь дух на запах.
– Зачем? – удивилась Эрин, живо представив себе эту картину в красках и едва борясь с приступами хохота. Амир, отбиваясь от Майкла, состроил загадочное лицо:
– Он, видите ли, решил, что сможет вызвать бывшего тестя и сказать ему, что его дочь…

Майкл схватил стоявший на столе стакан с водой и вылил ее приятелю на голову. Тот едва не выронил чашку:
– Ну что ты как маленький, в самом деле? Давно мы тут битву едой не устраивали, а? Только ведь позавчера все отмыли.
– Это просто вода. Но мог быть и суп. Или соус. Скажи спасибо, что повар еще не пришел и не начал готовить обед.
– Дурак ты, – беззлобно отозвался Амир, вставая из-за стола и беря чашку с собой. – Вот погляди-ка, Эрин, человеку шестой десяток пошел, как бы прозаично это ни звучало, а он до сих пор занимается какими-то детскими глупостями.
– Иди отсюда, – сказал ему Майкл, подбирая со стола свой недоеденный тост. – Весь завтрак нам испортил своими байками.
– Но ведь правда же, чо. Хорошо, что туристов не было, представляешь, что бы они подумали, если бы увидели, как ты хватаешь себя за…
– Вали давай, – слегка покраснев, повторил Майкл и потянулся за стаканом, хоть и знал, что там уже ничего не осталось. Амир отсалютовал девушке чашкой и скрылся за дверью. Майкл провел рукой по волосам:
– Вот ведь идиот…
– Весело тут у вас, – отозвалась Эрин, наливая себе чай. – А ты говорил – скучно.
– Я не говорил. Впрочем, весело здесь бывает не всегда. Иногда бывает еще и очень грустно.
– Почему?

Он сел напротив, налил чаю. Долго, задумчиво жевал тост. И когда Эрин решила, что он уже не ответит на вопрос, вдруг сказал:
– Потому что мне не хватает всего этого. Я думал, что справлюсь. Смогу жить, как обычные люди. А у меня не получается. Наверное, в пятьдесят начинать жизнь сначала уже поздно. Я рвался ходить по улицам неузнаваемым, быть среди людей, и чтобы они при этом не видели меня, не знали, что я – это я. Теперь я этого добился… И сам не пойму, для чего мне это было нужно. Мне казалось, что я одинок в этих огромных домах, потому что знаменит и не могу выйти на улицу. Теперь я хожу на улицу, не боясь, что меня узнают – и чувствую все то же одиночество. Если не больше. Это несправедливо.

Она молчала, не зная, что ответить, как реагировать на эту импровизированную исповедь. Он потянулся за лежавшим в вазочке с фруктами яблоком, взял нож и стал резать его на аккуратные тонкие дольки – не потому, что хотел съесть, а для того, чтобы чем-то занять руки и не продолжать этот разговор. И Эрин это видела. Какое знакомое состояние… Он то прятался под многочисленными слоями шелухи, то резко сбрасывал ее, открываясь на несколько минут, чтобы тут же спрятаться обратно. И, похоже, сам не мог понять, чего хочет больше – открыться или оставаться тайной.

– Глупо получилось, – продолжил он после минутной паузы, раскладывая нарезанные дольки на тарелке, – мне пришлось «умереть», чтобы понять, кто я. И заодно осознать, что раньше мне было куда проще жить, хотя я думал, что было сложнее. Слишком много мыслей в голове, и деваться от них некуда. Только я и мои мысли. И жить незачем. Не для кого.
– Твоя семья знает, что ты жив? – осторожно спросила Эрин, внутренне сжавшись и приготовившись к взрыву. Взрыва не последовало. Майкл поднял на нее глаза:
– Они знают. Но мне от этого не легче. Хуже всего, что они знают, почему я сделал это. И я не думаю, что они когда-нибудь поймут и простят. Не все, конечно… Мама понимает. И Джермейн тоже. Джен обижена. И мои дети. Это самое ужасное. Мои дети… обижены на меня. Я чувствую.
– Ты видишься с ними?
– Да, но… Хватит, не хочу говорить об этом. Не хочу.

Эрин поднялась со своего места. Что она могла сказать ему? Что они все вообще могли ему сказать, много ли они знали о его жизни и о том, каково ему сейчас? Каково было стоять у трибуны на той конференции и врать, врать, врать, уже зная, что он больше не выйдет на сцену? Что они знали о нем? Ни-че-го. Только то, что он сам показывал, прикрывшись очередным образом, взятым из голов по уши влюбленных девочек, мечтающих о прекрасном принце. Наверное, они пришли бы в ужас, если бы увидели его вот таким. Если бы услышали эти слова. Ей нечего было ответить ему. Она просто обошла стол, тронула ладонями эти опустившиеся плечи под потертой домашней футболкой и, склонившись, поцеловала его в другую щеку.

– Это аванс до вечера, – шепнула она ему на ухо и повернулась, чтобы уйти, хотя внутри все вопило – «обними его, обними, обними, обними!»
– Эрин… Можно задать тебе вопрос?
– Какой?
– Посмотри на меня. Что ты видишь?

Она растерялась. Слегка приоткрыла рот, готовясь уточнить, но тут же забыла все, что хотела сказать.

Стоп-кадр.

Его глаза.

Он мог сколько угодно говорить о том, что жизнь утратила всякий смысл – но в глазах горела такая жгучая, неутоленная жажда жизни, что его слова не имели никакого значения. Он столько всего не успел, а времени – всего полвека, если повезет. В его глазах было все то, что он уже прошел и что только собирался проходить. Все, что он испытал, и то, чего хотел бы. Усталость, обида, гнев, отчаяние, страх – и вместе с тем неуемная любовь к приключениям, страсть и желание снова попасть туда, в старый, привычный мир, где он купался в восторженных воплях и взглядах поклонников. Назад в яркие снопы света, в многослойный, до блеска отшлифованный бит, отдававшийся в груди как биение второго сердца. Назад, во вспышки фотокамер, которые он так ненавидел и от которых прятался за темными очками, шляпами и масками на пол-лица. Назад, в ревущие толпы людей, пытавшиеся разорвать его на части, потому что не понимали, что это причиняет ему боль. Назад, туда, где он был центром гигантской империи, и вокруг него вращался весь мир.

Обычный человек может стать королем, но Королю чрезвычайно трудно, порой и вовсе невозможно стать обычным человеком.

– Что ты видишь? – повторил Майкл, не сводя с нее глаз. – Я хочу знать правду.
– Боюсь, тебе надо спрашивать не меня. Я не знаю правды. Я не знаю, какой ты. Могу только догадываться.
– Что ты видишь? – в третий раз, с легким нажимом спросил он. – Я хочу увидеть себя твоими глазами.
– Зачем?
– Именно потому, что ты не знаешь настоящего меня. Не можешь знать, что там внутри. Поэтому ты скажешь только то, что видишь. И это будет правдой, а не суждением.
– Я вижу, что ты устал, и тебе все надоело, – ответила Эрин. Ей хотелось плакать от всего того, что она видела в его глазах. – Я вижу, что тебе не с кем поговорить, поэтому ты цепляешься за первого попавшегося, только бы не оставаться одному. Я вижу, что ты злишься на самого себя за все то, чего не можешь добиться и чего не можешь получить. И я вижу, что тебе просто не хватает тепла. Обычного тепла, которое возникает между очень близкими людьми.
– У меня есть близкие люди, – возразил он, привставая с места, но Эрин движением руки посадила его обратно:
– В таком случае – что ты здесь делаешь? И что здесь делаю я?

Некоторое время он смотрел на нее, переваривая сказанное. Затем все-таки поднялся на ноги:
– Больше не спрашивай меня, зачем я позвал тебя сюда. Ты знала об этом с самого начала.
– Я могла только…
– Тс-с-с.

Он прижал указательный палец к ее губам, заставив ее замолчать. Взял ее руку, прижался губами к ее ладони, словно не замечая, что от его поцелуев она начинает дрожать:
– У меня есть кое-какие дела. За гостиной есть библиотека, прекрасная коллекция, редкие издания классики. Думаю, тебе понравится. Ты сможешь побыть без меня пару часов?
– Ну, я же как-то была без тебя все это время, – ответила она, не переставая удивляться резкой смене его тона и настроения. Изменчив как море. Как ветер в азиатской пустыне. Как небо, то покрывавшееся грозовыми облаками, то выпускавшее радугу.
– Хорошо. Поцелуй-ка меня еще раз.

Она приложилась губами к подставленной щеке, а сердце так бешено колотилось о грудную клетку, что ей казалось, что сейчас оно проломит ребра и вывалится наружу, прямо ему под ноги. Майкл улыбнулся:
– Я странный, да?
– Да.

Какой был смысл отрицать это?

Он удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям. Окинул ее беглым взглядом:
– Тебе идет эта рубашка. И этот цвет. Очень красиво.

И, отпустив ее руку, вышел из кухни. Эрин тупо глядела ему вслед, не зная, что и думать.

Странный? Да. Загадочный? Безусловно. Сумасшедший? Стопроцентно.
Но как же она любила его… Как любила…
И как хотела дать ему хоть немножко того тепла, которого ему так недоставало.




-Picture 3. Let It Burn-

Is your world just a broken promise
Is your love just a drop of rain
Will we all just burn our fire
Are you still there?
How long can you stand the pain
How long will you hide your face
How long will you be afraid
Are you afraid?
How long will you play this game
Will you fight or will you walk away
How long will you let it burn?
Let it burn
Let it burn
-Red-


Увидев, что Эрин снова одета в ту же легкую куртку, совсем не подходившую для прогулки по загородным окрестностям, Майкл недовольно наморщил нос:
– Нет, это же совсем никуда не годится. У тебя в самом деле нет с собой ничего более теплого?
– Повторяю, я не рассчитывала на такую «культурную» программу.
– Ясно. Ладно, тогда сначала займемся шоппингом.
– Что? Ты хочешь потащить меня по магазинам?! Майкл, нет! Я ненавижу магазины. Я терпеть не могу ходить за покупками, особенно если это одежда.
– Это я уже понял, – он скептически оглядел ее с головы до ног. – Можно подумать, ты родилась в джинсах и кроссовках. Я люблю, когда женщина выглядит женщиной, а не подростком без пола и возраста.
– Если ты заставишь меня лазить по кустам на каблуках и в платье, я тебя убью, – пригрозила Эрин. – И в тех же кустах и закопаю.
– По кустам – не заставлю. Не удивлюсь, если у тебя и дома не особенный выбор в шкафу, только джинсы, джинсы и джинсы.
– На себя посмотри, – огрызнулась девушка. – Пижама, пижама и пижама.
– Дома – да, – невозмутимо ответил он, заталкивая ее в машину и садясь следом, – но я знаю, как одеваться стильно. И одежда у меня… В моей гардеробной даже у самых неприхотливых начинается шмоточная лихорадка.
– Что, дизайнерское тряпье в единственном экземпляре?
– И такое тоже есть.

Амир бросил взгляд в зеркало заднего вида, на насупившуюся Эрин. Многозначительно хмыкнул:
– Я же говорил, он двинутый. И упрямый. Смирись, детка, он все равно сделает то, что задумал.

Она стрельнула глазами на соседа по заднему сиденью. Майкл, сегодня выглядевший как плод взбесившейся фантазии любителя эпохи семидесятых – буйная курчавая шевелюра, несуразных размеров очки, цветастый шарф на шее, ярко-салатовая рубашка под плотной коричневой замшевой курткой с бахромой, горчичного цвета брюки-клеш – и бровью не повел. Только демонстративно натянул перчатки и сложил руки на коленях.

– А ты, значит, в таком виде собрался шляться по загородным дорогам? Хочешь сказать, что не замерзнешь в этом?
– У меня в багажнике лежит парка. Не заговаривай мне зубы, от шоппинга не отвертишься.
– Извини, никак не могу представить тебя в таком виде где-то в лесу. Ты же говорил, что мы едем на пикник.
– Угу, в час ночи, – пробурчал Амир. На удивленный взгляд Эрин пожал плечами. – Раньше мы туда все равно не доберемся, если сначала по магазинам.


Машина припарковалась на Саут-Молтон-стрит. Невзирая на протесты, Майкл вытащил свою гостью наружу и, цепко ухватив ее за руку, толкнул дверь одного из магазинов. Быстро пошел вдоль рядов с одеждой, время от времени останавливаясь и выдергивая тремпели со стойки. Эрин обреченно следовала за ним:
– Может, ты дашь мне хотя бы выбрать самой?
– Нет, – отрезал он, суя ей в руки отобранную одежду. – Иди, меряй.

Несколько обескураженная его безапеляционностью девушка последовала за молоденькой продавщицей к примерочной. Продавщица, помогая ей развесить тремпели на крючках, хихикнула:
– По-моему, это очень мило, когда мужчина выбирает одежду для женщины.
– Не в этом случае, – буркнула Эрин, задергивая занавеску в кабинке и приступая к примерке. Уже на второй шмотке в груди плотным клубком свернулась такая масса противоречивых эмоций, что она не знала, что и думать. Вещи не просто подходили ей по размеру, не просто идеально сидели по фигуре, но действительно были интересными, стильными и хорошо сочетались между собой по цвету и фактуре.

«Как он это сделал? Он же даже размеров моих не знает!»

– Ну, где ты там? – раздался его голос у примерочной, а затем занавески раздвинулись, и он бесцеремонно сунул голову в кабинку. Снял очки. С видимым удовольствием окинул ее взглядом. – Вот, совсем другое дело. Разве я не прав?

Она вынуждена была признать, что так оно и было. Пока она рассматривала себя в зеркало, Майкл подхватил ее старые джинсы, свитер и куртку и скомкал в руках:
– А это я сейчас же выброшу.
– Не смей! В чем я поеду домой?
– Тебе этого мало? – изумился он, снова надевая очки. – Ладно, сейчас подберу что-нибудь еще.
– Нет! – взвизгнула Эрин, выскакивая из кабинки и хватая его за руку. – Ты что? У меня же отродясь не было такой одежды. Дома заметят, начнут расспрашивать, что я им скажу?
– Скажешь, что купила здесь, сама.
– Ага… по таким ценам? Да мне дома полгода надо работать, чтобы купить здесь хоть что-нибудь, – понизив голос, произнесла она, просительно заглядывая ему в глаза сквозь очки. – Пожалуйста, не выкидывай это. Я не смогу объяснить…
– Пообещай мне, что будешь носить то, что я купил. Скажешь, что тебе все это подарили… ну не знаю… Что ты здесь познакомилась с сумасшедшим нефтяным магнатом, который накупил тебе новой одежды, потому что хотел, чтобы ты сопровождала его на всякие встречи.
– Очень правдоподобно, – фыркнула Эрин, забирая у него из рук скомканные одежки. – Можно подумать, тут нефтяные магнаты табунами ходят по улицам.
– Не поверишь – так оно и есть, – ухмыльнулся он. – Там еще куртка на кассе. И перчатки. Давай, шевелись, у нас еще обувь в соседнем магазине.
– Я не пойду, – уперлась она, пытаясь задернуть занавеску, но он сгреб оставшиеся вещи и понес на кассу. Эрин услышала, как рассыпается в елейных комплиментах его вкусу продавщица. Он что-то отвечал ей, игривым кокетливым тоном, в котором звучал плохо скрытый смех. Тембр оставался тот же, но он слегка понизил голос, придав ему несколько грубоватый оттенок. Для заядлых фанов – узнаваемо, но ведь не все продавцы в мире являются его фанами.

«Да он же просто издевается над всеми нами!» – подумала Эрин, выходя из кабинки. К ней поспешила вторая продавщица с ножницами в руке, чтобы срезать этикетки и ценники. Майкл снял с прилавка легкую как перышко, но, несомненно, теплую куртку и набросил ее девушке на плечи:
– Вот, теперь можно гулять.

Расплатившись и забрав с прилавка пакеты, он устремился наружу. Эрин едва поспевала за ним. Сбросив покупки на руки Амиру, он снова цапнул ее за руку и потащил в следующий магазин.

– Послушай, – попыталась образумить этот шоппинговый психоз ошарашенная его скоростью девушка, – в самом деле… ну зачем все это? Я здесь всего на пару дней, а ты одел меня на год вперед.

Он зыркнул на нее. Чуть приспустил очки на кончик носа:
– Уверена?
– В чем?
– Что ты здесь всего на пару дней?

И, не дав ей опомниться, затянул в обувной магазин. К нему торопливо подскочил персонал. Видно, он здесь не впервые в этой маскировке, и его хорошо знали как очень состоятельного и щедрого клиента. Он быстро обшарил глазами полки, затем с сомнением глянул на ботинки Эрин:
– У тебя же 38 размер, да?
– Откуда ты знаешь?
– При моей-то профессии? – хохотнул он. – Я всю жизнь имел дело со шмотками. С самого раннего детства. И наши первые костюмы придумывал сам, и все последующие тоже. И вся моя обувь тоже придумана и сконструирована мной.
– Зачем? Вокруг ведь была масса профессионалов.
– Потому что только я сам могу придумать то, в чем мне будет удобно, – он еще раз оглядел полки, уверенно ткнул пальцем в несколько пар, разных по стилю и высоте каблуков. Ассистенты засуетились, ища нужный размер. Эрин, узрев то, в чем она, по его мнению, должна была сейчас отправиться с ним за город, запротестовала:
– Обалдел? На платформе – по грязи?
– Во-первых, не по грязи, там все цивилизовано. Во-вторых, сначала примерь, потом будешь возмущаться.
– Да я ноги себе повыворачиваю в этом.
– Примерь, – настойчиво повторил он. Эрин сдалась. И когда встала и прошлась по магазину в новых ботинках, вынуждена была признать, что он и впрямь разбирается в этом получше нее. Он коварно улыбнулся:
– А теперь скажи, что я был прав.
– Ладно, уел, – недовольно протянула она и тут же зажмурилась. Ботинки действительно были очень удобными. Гораздо лучше тех, в которых она сюда приехала. Стараясь не смотреть на ценник и не ужасаться, она наблюдала, как он расплачивается за все это великолепие, и думала, что надеть это дома попросту не посмеет, иначе придется отвечать на массу каверзных вопросов, вменяемого ответа на которые у нее не было.

Ждавший их у машины Амир выпучил глаза, глядя на Эрин. Майкл слегка сморщил нос, давя улыбку:
– Видишь, сразу стала на человека похожа.

Он сбросил пакеты в багажник, порылся в них, извлек из какого-то модную шляпу с узкими полями и надел ее Эрин на голову. Отступил на шаг, посмотрел, снова подошел и сдвинул ее чуть наискосок, чтобы тень падала на левую половину лица:
– Вот, теперь все как надо. Скажешь, плохо?

Она посмотрела на свое отражение в сверкающей огнями витрине:
– Да, недурно. Я только не пойму, зачем ты это делаешь.

Он вдруг взял ее за обе руки, сжал в своих огромных ладонях, доверительно наклоняясь к ее лицу:
– У меня очень давно не было возможности кого-нибудь приодеть. Я люблю дарить подарки. Пожалуйста, не лишай меня этого удовольствия.
– Мне не очень-то удобно… Я ведь ничего не могу подарить тебе в ответ.

Он снял очки. Сунул в карман. Уставился ей в глаза, слегка улыбаясь:
– Подари мне еще один поцелуй – я сам выберу, куда – и мы в расчете.
– Ты в маске и все равно его не почувствуешь, – сказала ему Эрин, у которой внутри уже все задрожало от его слов и интонаций. Он приложил указательный палец к своим губам:
– Если вот сюда – то почувствую.

Решив, что будет гораздо благоразумнее просто принять правила этой игры, не вдаваясь в столь нелюбимые им сантименты, она потянулась к нему и легонько чмокнула в губы. Сразу закружилась голова, а колени стали ватными. Может, если делать это чаще, то со временем она привыкнет?..

Майкл хитро прищурился:
– Ты явно пожадничала. Ладно, будем считать, что это задаток.
– Какой еще задаток? – едва соображая, что говорит, спросила Эрин. В голове клубился белесый туман, спутывая мысли, сердце противно стучало где-то в горле. Он взял ее под локоть и слегка подтолкнул к машине:
– Потом, когда я буду без маски…

«Сумасшедший… Как есть сумасшедший… Быть в пятьдесят лет таким мальчишкой?..»

Она так и не сумела определить, нравится ли ей такое поведение. Если бы это был любой другой мужчина, она бы решила, что он просто соблазняет ее, надеясь сегодня-завтра затащить ее в постель. Но в случае с Майклом ничего не было просто так. Он, похоже, любил действовать вразрез со стандартами, а потом втихомолку ржать, наблюдая, как теряются люди, ожидавшие от него шаблонного поведения, присущего его возрасту, полу и статусу.

Стоило ли «умирать», чтобы заниматься этим без помех?..


Он долго возил ее по каким-то окраинам, пока не остановился в лесопарке Эппинг у юго-восточной черты города. Эрин, слегка поежившись, выбралась из машины:
– Ты уверен, что ночью тут подходящее место для прогулок?
– Да я сто раз тут был.
– А если кто-нибудь увидит?
– Ночью? – он заливисто рассмеялся. – Ночью все нормальные люди спят. Только маньяки вроде нас шарятся.

Открыв багажник, он скинул свою вычурную куртку с бахромой, натянул парку, застегнулся до самых ушей, достал из багажника большой пакет, из которого, как показалось Эрин, выглядывал край не то пледа, не то одеяла, и пошел по дорожке, уходившей куда-то в лес. Эрин умоляюще посмотрела на Амира:
– Это точно безопасно? Я боюсь ночью по лесу…

Тот развел руками:
– Да он далеко не уйдет, будет в зоне слышимости, у него тут неподалеку любимое место. Если что – крикнете, я приду, и ребята следом.
– Какие ребята?

Он молча указал на стоявшую в паре десятков метров вторую машину с темными стеклами. Эрин даже не заметила бы ее, если бы он не показал.
– Я и не видела, что за нами кто-то ехал.
– Неужели ты думаешь, что мы катались бы без охраны? В черте города еще можно, но по кустам шляться… Иди, тут всего-то метров пятьдесят-семьдесят, и тропинка хорошая, обкатанная, не споткнешься.

Она сглотнула. Посмотрела на удалявшийся по дорожке силуэт. И пошла следом.



Дорожка оканчивалась у деревянной, видавшей виды беседки с широкими скамейками. Когда Эрин поднялась по скрипучим ступенькам, Майкл уже успел разложить там все, что было в пакете, включая и бутылку вина с двумя бокалами.

– Это еще что такое? – спросила она не без ехидства, присаживаясь на краешек.
– Ты никогда не ездила на пикники? Не пила вино на природе?
– Ездила и пила. Но не ночью же!
– Условности, условности, – хмыкнул он. – Ладно. Сейчас я тебя научу, как правильно расслабляться.

Его слова, хоть и совершенно обычные в данном контексте, были сказаны таким тоном и прозвучали так двусмысленно, что Эрин густо покраснела, возблагодарив небеса за то, что в беседке было темно. Майкл, уже устроившийся на скамейке, похлопал ладонью возле себя:
– Иди ко мне поближе.

Она села рядом. Он накрыл ее ноги краем пледа. Налил ей вина буквально на два пальца. Поколебавшись, она взяла бокал:
– Пьем за что-то или просто так?
– У тебя есть тост?
– Эм-м-м… Не знаю. Может, за мир во всем мире?

Он хрюкнул в свой бокал. Глаза уже привыкли к темноте, и она видела его широченную улыбку, от уха до уха. Нет, все-таки хреновая маскировка. Его так видно под всей этой бутафорией, что просто удивительно, как его до сих пор никто не спалил в городе. Но ей нравилось, когда он улыбался. После того, что она увидела в его глазах сегодня утром, она радовалась каждой его улыбке, каждому смешку, потому что все это говорило о том, что сломанное еще можно восстановить. Он слегка тренькнул бокалом о ее бокал:
– За мир – так за мир. Ничего не имею против.

Она сделала крохотный глоток. Вино было хорошее, не приторное, не слишком терпкое, приятно разгонявшее кровь в венах. Майкл сполз по скамейке чуть ниже, вытянув длинные ноги, и жестом пригласил Эрин сделать то же самое:
– А теперь смотри вон туда…

Она проследила за его рукой, указывавшей куда-то вперед и вверх. Под самой кромкой крыши, среди крон деревьев проступал четкий пятиугольный кусочек бархатного темно-синего неба и три звезды на нем.

– Почему-то все думают, что небо ночью черное, – прошелестел его голос где-то у нее над ухом. – Но на самом деле оно всегда синее. Смотри…

Она смотрела. И не могла оторвать взгляд, точно так же, как смотрела бы на его лицо. Ее затягивало в это небо как в водоворот, и в какое-то мгновение ей показалось, что она сейчас взлетит и провалится в этот бездонный пятиугольный колодец, манивший светом трех далеких, холодных звезд.

– Каждый раз я прихожу сюда, ложусь здесь и смотрю на этот островок в небе… и представляю, что когда-нибудь окажусь там, среди этих звезд, выстрою там дом и буду проливаться на землю дождями и солнечным светом… и снова подниматься вверх…
– Это красиво. Ты мог бы написать об этом песню.
– Уже написал. И не одну. Ты думаешь, зачем я сюда хожу?
– За вдохновением?
– Это место заменяет мне «Неверленд» и мое Дающее дерево, – сказал он тихо, словно делясь с ней какой-то сокровенной тайной.
– Ты скучаешь по «Неверленду»?

Он отпил из бокала. Чуть склонил голову к плечу, укладываясь поудобнее:
– Раньше скучал. Сейчас понимаю, что это уже не мое. Найду новый. Когда-нибудь.
– Не жалко было?
– Когда вкладываешь во что-то столько мозгов, души, сердца, труда и денег – всегда жалко. Но что поделаешь… Если бы я не научился отпускать от себя свои творения, я до сих пор был бы безымянным, и никто бы понятия не имел, кто я такой.
– Я все думаю о том, что ты сказал утром.
– А-а, забудь. Обычное нытье. Это я так, по старой памяти, люблю себя пожалеть. Я тебя напугал, да?
– Немного, – призналась она, отпивая еще глоток вина. – Это похоже на… На то, что я чувствовала месяц назад. Знаешь, как это было 25 июня? Словно во всем мире погас свет. И мы все остались в полной темноте.
– Не надо, не рассказывай мне об этом.
– Нет, послушай… Ты говоришь – жить незачем. А многие из нас жили тобой. У нас больше ничего не было. А у тебя есть работа, есть семья, дети. Есть музыка. Неужели этого мало?
– Эрин, никогда не говори со мной об этом, – в его голосе отчетливо слышалась плохо задушенная боль. – Никогда. Если любишь меня.
– Прости. Я просто хотела, чтобы ты знал, – ответила она, решив проигнорировать последнюю фразу.
– Я знаю. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, легко ходить тенью среди вас, зная, как вы убиваетесь? Когда я это понял, мне и в самом деле захотелось умереть по-настоящему… Только бы не видеть, не слышать.
– Я не думаю, что это легко. Я не знаю, почему ты это сделал, но… У тебя явно были резоны посерьезнее, чем просто закатить последнее «шоу», чтобы еще больше подстегнуть популярность.
– Эрин, хватит.

Она замолчала, напуганная металлом в его голосе. Наверное, и впрямь залезла слишком глубоко.

«Дура, дура, дура!»

Надо было как-то исправлять ситуацию. Слегка поежившись под пледом, она придвинулась к Майклу чуть ближе, почти касаясь плечом его плеча:
– Можно я буду иногда красть у тебя поцелуи?

Сработало. От него ощутимо повеяло теплом. Он глупо, по-мальчишески, хихикнул. Помолчал немного, а потом с ноткой наигранной грусти ответил:
– Если бы ты не спросила, это был бы приятный сюрприз и действительно украденные поцелуи. А теперь я все время буду этого ждать. Уже не так интересно.
– То есть, нельзя?
– Если сумеешь подловить меня так, чтобы я этого не ждал – кради.

«Жаль, что именно сейчас ты этого ждешь», – подумала Эрин. Ей до смерти хотелось поцеловать его. Плевать на маскировку. Ночь, беседка, кусочек звездного неба, шелест деревьев и вино очень к этому располагали. Не для того ли он и притащил ее сюда? Чтобы потом смотреть, как она борется с соблазном? Она почувствовала себя каким-то подопытным кроликом, над которым ставят все более изощренные эксперименты день ото дня. Он был одной сплошной тайной, и чем чаще она касалась этой тайны, тем острее ощущала клубившуюся тьму где-то в самой глубине. Где-то так глубоко, куда не проникал свет. Куда вообще ничего не проникало. Эта тьма пробивалась наружу лишь в его песнях – об убийцах, страшных полуночных историях, наркотиках, предательствах и опасных связях. Но он, так правдиво певший обо всех этих ужасах, носил на руках детей, тянувшихся к любому источнику света, и улыбался им нежнейшей из улыбок.

Свет и тьма. Как все это могло уживаться в одном человеке?

Майкл отставил опустевший бокал, неловко потянувшись, обнял Эрин за плечи и привлек к себе:
– Не замерзла? Придвигайся ко мне.
– Дешевая уловка старшеклассников, – парировала она, откидываясь на его руку и прижимаясь щекой (наконец-то, наконец-то!) к его плечу. Он улыбался, она слышала это по его голосу.
– У меня такое чувство, Эрин, что ты в каждом моем действии видишь какой-то подвох.
– Хочешь сказать, что никакого подвоха нет?
– Э-э-э… Мне соврать? Говорят, я умею.
– Если соврешь убедительно.
– Никакого подвоха, – беззаботно сказал он, чуть крепче прижимая ее к себе. Эрин рассмеялась:
– А говорил, что умеешь врать. Позер.
– Кто, я?!

Блин, ну почему на каждое его слово ей хотелось смеяться? Как будто он без остановки рассказывал анекдоты. Не привыкшая так много улыбаться и смеяться девушка чувствовала, что еще пару дней в его обществе – и у нее заклинит мышцы, отвечавшие за улыбку. Он повернулся и заглянул ей в лицо. В его глазах можно было утонуть. Она с трудом оторвала взгляд:
– Не гипнотизируй меня. Если ты чего-то хочешь от меня, лучше просто попросить, на меня это действует куда лучше, чем все эти хитрости и недомолвки.

Он чуть прищурился. Ей страшно захотелось, чтобы он сейчас был без маски. Всю эту игру эмоций и мыслей гораздо интереснее было наблюдать на его лице, а не угадывать под тонким латексным материалом. Она взяла его за другую руку:
– Как тебе все-таки это удается?
– Что именно?
– Оставаться волшебником в мире, в котором все волшебство уже умирает.

Он задумался. Слегка поиграл ее рукой, перебирая тонкие пальчики. Затем убрал руку с ее плеч, снял перчатки и, сложив ладони вместе, принялся медленно тереть ими друг о друга. Чем дольше он тер, тем больше Эрин начинало казаться, что она что-то видит в его руках. Какие-то мелкие огненные искры, проскакивавшие между пальцев. Повернувшись к ней, он разжал руки и тронул ладонями ее щеки. И в этот момент у нее в груди что-то вспыхнуло, словно загорелось сердце.

Стоп-кадр.

Она сидела на скамейке, забыв дышать, и смотрела ему в глаза, не моргая. Он держал ее лицо в ладонях, словно переливал в нее тот огонь, который успел собрать в себе, и неважно, оставит ли он себе хоть каплю. Именно этим он занимался всю свою жизнь – разжигал в себе огонь и протягивал свое пылающее сердце людям, держа его в ладонях. Кто-то принимал этот дар, кто-то – бросал под ноги и тут же забывал. Но он с упорством Сизифа, никогда не прекращавшего эту заведомо бессмысленную работу, все зажигал и зажигал его. И вкладывал этот огонь в сердца других.

Где-то треснула ветка. Эрин вздрогнула. Иллюзия рассеялась, но в груди по-прежнему горел костер, теплыми волнами разливаясь по венам. Майкл чуть сильнее прижал ладони к ее щекам напоследок и отпустил:
– Пусть горит.
– Что горит? – пытаясь прикинуться дурочкой, спросила она.

Он приложил руку к своей груди, ладонью над сердцем.

«Мистика какая-то… Откуда он может все это знать?..»

Он подхватил ее безвольно упавшую на колени руку, мягко раскрыл ее ладонь, погладил большим пальцем. Снова заглянул ей в глаза:
– Не хочешь украсть у меня поцелуй?
– Не хочу.
– Почему?
– Потому, что ты этого ждешь, – сказала она, постепенно успокаивая поднявшуюся в ней бурю.
– Ты боишься меня?
– Нет. По-моему, это ты боишься меня. Потому и делаешь все это. Проверяешь, как я среагирую. Чтобы знать, чего от меня ждать. И если бы я сегодня утром, после всех этих твоих историй на кухне, кинулась тебя обнимать, я бы не прошла тест, да?

Он пожал плечами:
– Признаюсь, я даже немного расстроился, когда этого не произошло. Почему-то мне этого очень хотелось.
– Я не буду девочкой на одну ночь, – отрезала Эрин, начиная сердиться. Правда или очередная отмазка, чтобы усыпить ее бдительность перед очередным «трюком»?
– Я и не хочу, чтоб ты ею была. Иначе не перезвонил бы тебе. У меня здесь полно девочек по вызову, если мне вдруг приспичит.

Вот это уже задевало. Эрин метнула на него косой ревнивый взгляд:
– Как удобно. Девочки на все случаи жизни. И поговорить, и потрахаться, и на звезды посмотреть.
– Не язви. Я, между прочим, пытаюсь хоть чем-нибудь привязать тебя к себе. Ну, хоть чуть-чуть. Неужели не действует?

Она злилась. Потому что таки действовало. Наверное, лет через двадцать непрерывного общения он надоел бы ей, но сейчас ей хотелось постоянно быть рядом с ним. Каждую минуту. И чтобы он ни на мгновение не переставал прикасаться к ней. Это уже походило на банальную зависимость, похлеще, чем от лекарств, сигарет или выпивки.

– Для чего тебе привязывать меня? – спросила она, безуспешно пытаясь скрыть горечь в своем голосе. – По-моему, тебе и стараться особо не нужно.
– Для того, чтобы ты не села в самолет послезавтра, а осталась здесь.
– У меня работа.
– Возьми отпуск, – невозмутимо парировал он.
– Моя семья, друзья…
– Уверен, они потерпят без тебя недельку-другую. Мне ты нужна больше, чем им.
– Зачем я тебе нужна?

Он поджал губы. Поднялся с места, принялся сворачивать плед и складывать в пакет. Эрин зябко дохнула на оставшиеся без тепла его ладоней руки и спрятала их в карманы:
– Майкл, я, кажется, задала тебе вопрос.
– Что ты хочешь, чтоб я сказал? – он складывал поверх пледа бокалы и закрывал бутылку с недопитым вином, стараясь не смотреть на нее. – Я хочу, чтобы ты осталась дольше, чем на два дня.
– Почему не можешь просто попросить и назвать мне причину? Зачем все эти хитрости?
– А, может, я не привык называть подобные причины вслух. Может, мне страшно. Или неловко. Или стыдно.
– Стыдно? Тебе? Что стыдного в том, если ты просишь кого-то побыть с тобой подольше?

Он повернулся к ней, держа пакет с вещами в руках:
– Ты видишь, как я живу? Под постоянным наблюдением, все время под какими-то масками. У меня уже крыша едет. Как ты думаешь, почему тебе позволили войти ко мне в дом? Думаешь, потому что я здесь босс, и они слушаются каждого моего слова? Черта с два. Ты продержалась месяц, никому ничего не рассказав, и только поэтому мне позволили встретиться с тобой еще раз. Мне здесь даже поговорить не с кем, потому что мне все время страшно, что я нарвусь на очередную психопатку, которая кинется ко мне на шею, едва узнает, кто я. Растрезвонит об этом на весь мир, и тогда все. Ты думаешь, все мне вот так легко простят то, что я сделал, так же, как простила ты?
– Мне нечего было прощать, – возразила Эрин, дрожа с головы до ног. – Это твоя жизнь, ты поступил так, как считал нужным, почему кто-то должен прощать или не прощать это?
– Потому что я уже много лет не принадлежу себе. И каждый мой поступок неотвратимо меняет чью-то жизнь.
– Так поэтому тебе стыдно?
– И поэтому тоже.
– Майкл, – она шагнула к нему. Опустила ладонь на его руку. – Ты не должен передо мной оправдываться. И вообще ни перед кем не должен. Я же сказала, если ты чего-то от меня хочешь, просто попроси.
– Ты останешься?
– Останусь. Если ты хочешь.
– Хочу. Завтра отдашь свой билет Амиру, он поменяет.

Развернувшись, он пошел прочь из беседки, к ожидавшей у кромки лесопарка машине. Эрин пошла следом, недоумевая. Она никак не могла избавиться от ощущения, что все это какая-то игра. Но ведь он только что на полном серьезе сказал ей, что ему фактически просто нужен кто-то, кто будет рядом, не пытаясь влезть к нему в постель, и с кем можно проводить время, не ныряя с головой в романтические бредни. Как тогда истолковать этот ненавязчивый, но почти непрекращающийся поток флирта? Привычка? Неспособность вести себя иначе, если на горизонте есть симпатичная девушка?

Назад они ехали в полном молчании. Он не придвигался ближе и не делал попытки завладеть ее рукой. Даже не смотрел в ее сторону. Амир, недоуменно поглядывая в зеркало, вопросительно задрал брови, встретившись глазами с Эрин, но та лишь насупилась и отвернулась к окну. Пусть думает, что они поссорились. Раз у него такое странное отношение к тем, кто его окружает, и он считает их чуть ли не тюремщиками, то…

Зайдя в дом, она направилась было к лестнице, ведшей наверх, но он остановил ее:
– Эрин, подожди.

Она обернулась. Он уже снял куртку, парик и теперь сдирал с лица маску, нетерпеливо дергая отслаивавшиеся края. Кожа под остатками латекса была покрасневшей, раздраженной. Еще одна из «прелестей» ходить среди людей инкогнито. Как он все это терпит? Любой бы сошел с ума.

«Может, он и сошел… Может, у него давно рвануло башню, и все, что происходило последние несколько лет, было симптомами… А мы ничего не хотели видеть, нас интересовало только то, когда он снова выйдет на сцену… Потребители. Долбанные потребители, нам и дела нет…»

Справившись со своей «личиной», он уронил все это на пол и шагнул к застывшей на первой ступеньке лестницы девушке:
– Извини, я там… наговорил всякой ерунды.
– Хватит извиняться. Я не могу это слышать. Пожалуйста, хватит.
– Больше не буду, – он поднял руки в обезоруживающем жесте. Слегка потер себе щеки. – Круто выгляжу, да? Мало мне было витилиго…
– Это сойдет? – она дотронулась кончиком указательного пальца до его щеки.
– К утру. Сейчас смою остатки, намажусь чем-нибудь. Но если тебе неприятно, можешь не смотреть.

Сейчас или никогда.

Она легко коснулась ладонями его щек и тронула губами его губы, воруя тот самый обещанный поцелуй. Легкий, как крыло бабочки. Дыхание ветра, стремительно ворвавшегося в приоткрытое окно и тут же рассеявшегося по комнате, не оставив следа.

Судя по тому, как вспыхнули его глаза, он не ждал этого.

Кружится голова, подгибаются колени. Жар пульсирует в кончиках пальцев и ладонях, переходя с его раскрасневшихся щек. Губы горят, словно их облизало пламя. Ей не надо было всматриваться в его лицо, чтобы понять, что он ждет продолжения, и если она сейчас сделает еще один шаг и поцелует его еще раз, то наутро проснется уже не в одиночестве.

– Спокойной ночи, – тихо произносит она, отворачивается и уходит вверх по лестнице, оставляя его стоять внизу и таращиться ей вслед. И если бы она обернулась на самой верхней ступеньке, то увидела бы, как он, проводив ее взглядом, потрогал свои губы кончиками пальцев и, улыбнувшись, опустил ресницы.






-Picture 4. His Mind, Her Soul-

What if I'm not the same
What if I never let go of the blame
What if you drag me back again
What if I would let you just pretend
I erase this memory
I escape this gravity
Is that how I used to be
Is that the price of my identity
What if I stand ashamed
What if I can't let go of the pain
What if I have something to lose
What if I've got nothing left to prove
-Red-


Несколько озадаченный тем, что произошло на лестнице, Майкл спустился вниз, в комнату видеонаблюдения, прежде чем отправиться спать. Амир полулежал в кресле, закинув ноги на стол, и неотрывно смотрел на один из мониторов. Майклу даже не нужно было смотреть, чтобы понять, где стоит эта камера.

– Слушай, прекрати пялиться на нее. Камеры там поставлены вовсе не для этого.
– А для чего ж тогда? Блин, она классная. Я тебе даже завидую… Вечно ты отхапываешь самых симпатичных.
– Выключи. И больше не включай.
– Да ладно тебе. Небось самому охота посмотреть. Ты помнишь, сколько раз мы шпионили за девками в твоих старых домах?
– Я тогда был значительно глупее.
– Ага, глупее… Скажи лучше – под дурью.

Майкл болезненно скривился. Окинул взглядом комнату и стоявшие вокруг стола мониторы:
– А где остальные? Пересменка?
– Типа того. Я все равно еще не ложусь, подежурю еще с полчасика. Досмотрю «шоу», – ухмыльнулся ассистент. Майкл внезапно ощутил, как где-то глубоко внутри закипает злость.
– Говорю же – выруби. Нехрен таращиться.

Амир сощурился:
– А ты чего на взводе? Или ты ее уже…
– Нет. Последний раз прошу – выруби камеру.
– Слушай, ну меня-то хоть не пытайся обманывать. Че, было уже что-нибудь? Целовались?
– Даже если бы что-то было, я бы тебе не сказал.
– Да брось. Ты с ней в лесу пробыл больше часа. Неужели даже не пощупал ни разу?

Майкл поджал губы. Не удержавшись, посмотрел на экран.
Лучше бы не смотрел.

На ней была только тонкая майка, почти не оставлявшая места для полета фантазии, и спортивные трикотажные шорты, соблазнительно облегавшие бедра и открывавшие хорошо прокачанный живот. Длинные ноги вытянуты поверх одеяла. Листает какую-то книгу, опершись локтем о сложенные друг на друга подушки. Волосы мягкими завитками лежат на плечах. Он тут же представил, как здорово было бы зарыться в них носом, пропустить легкие прядки сквозь пальцы.

«Нет. Нет-нет-нет. Мне не двадцать и даже не тридцать. И я могу с этим справиться».

Амир, отследив его взгляд, похабно ухмыльнулся:
– Во-от… Теперь ты видишь, о чем я? Как можно выключить такое? А когда она переодевается…
– Урод гребаный, – сердито бросил Майкл и выскочил из комнаты. Ему хватило нескольких секунд, чтобы взлететь по лестнице наверх. Даже не запыхавшись, ураганом пронесся по короткому коридору, разделявшему спальни наверху, и без стука ворвался в комнату. Наверное, его гостья и в самом деле безоговорочно доверяла ему, потому что дверь даже не была заперта. Эрин, испуганно вытаращившись на него, поджала под себя ноги, запоздало хватая покрывало с кровати, но он даже не посмотрел в ее сторону. Оглядевшись, схватил стоявший рядом с кроватью стул, подставил его в угол у двери и, взобравшись на него, одним рывком выдрал провода из крошечной камеры, закрепленной почти под самым потолком. Затем точно так же, не говоря ни слова, поставил стул на место и вышел вон.

Эрин, тяжело, надрывно дыша, смотрела на свисавшие с потолка проводки. Пора бы уже привыкнуть к тому, что он непредсказуем, подумалось ей. Но на деле так не получалось. И этот, можно сказать, джентльменский поступок… Нет, то, что он ворвался без стука, не делало ему честь, но он явно был против, чтобы охрана пялилась на нее. «Или сам смотреть не хотел, от греха подальше», – промурлыкал гаденький голосок где-то внутри. – «Наверняка ведь стоял там, в аппаратной, и пялился, а ты тут разгуливаешь в трусах. Ну просто красота-а-а!» Зачем тогда камеру вырубил, мог бы смотреть и дальше, возразила Эрин самой себе. «Ну, как же… Кто его знает, до чего он мог бы досмотреться… Может, совесть заела. В конце концов, он и против украденных поцелуев не возражал. А если бы ты не была такой дурой и прямо сейчас пошла и выяснила, в которой из этих комнат он спит…»

Окончательно расстроившись от этих мыслей, девушка снова принялась листать книгу, взятую из библиотеки. Он был прав – коллекция книг впечатляла продуманностью и размахом. Она пыталась читать, но мысли упрямо возвращались к событиям прошедшего дня. Как он держал ее за обе руки, стоя на улице у магазина. «Я люблю делать подарки. Пожалуйста, не лишай меня этого удовольствия…» Как поправлял ей шляпу. Как укрывал ее пледом, когда они сидели в беседке. Как заглядывал в глаза. Как она сама поцеловала его и, едва справляясь с соблазном продолжить, ушла наверх. Как пыталась унять болезненно колотившееся сердце, когда его лицо было так близко, а его рука обвивала ее плечи. Нет, так точно заснуть не удастся… Книга все-таки не очень интересная. Надо сходить в библиотеку, взять что-нибудь другое, чтобы зачитаться и заснуть над ней.

Выбравшись из постели, она накинула поверх своей импровизированной «пижамы» его рубашку, доходившую ей до середины бедра, и тихонько, на цыпочках вышла из комнаты. В доме было темно и тихо. Постояв несколько секунд в коридоре, она прислушивалась как могла, но никаких признаков его присутствия на этаже не обнаружила. «Наверное, спит», – решила она.

«Или сделал запись, как ты полчаса назад раздевалась и мерила новые шмотки, и теперь сидит в аппаратной и под лупу разглядывает», – отозвалось мерзопакостное существо внутри. Заткнись, прикрикнула на обладателя этого язвительного голоса Эрин, толкая дверь библиотеки и замирая на пороге. По-хорошему ей бы надо было быстро юркнуть назад за дверь и убежать обратно к себе в спальню. Майкл, уже переодевшийся в пижаму, стоял возле одного из стеллажей и водил пальцем по корешкам книг. Решал, что бы такое почитать. Такой… домашний. Полная противоположность тому, что они все так часто видели на сцене и на многочисленных светских раутах.

– Тоже не спится?

Он обернулся на ее голос. Слегка покраснел и отвернулся снова:
– Да как-то… Не получается.
– Я на минутку, только возьму другую книжку.

Могла бы и не говорить. Чертыхнувшись про себя и понимая, что ей бы не помешал дополнительной слой одежды, и желательно до пола, она поставила книгу на полку, взяла первую попавшуюся, стоявшую рядом, и быстро, по-кошачьи пошла к двери. И вышла бы, если бы ее не настиг жалобный голос Майкла:
– Послушай, ты не могла бы что-нибудь надевать сверху, когда выходишь? Я же не железный все-таки…
– Прости. Я не думала, что ты здесь. И… спасибо за камеру.

Сердце забилось в бешеном темпе, разгоняя по венам раскаленную лаву. Значит, она ему все-таки нравилась. Но какая выдержка! Другой бы, наверное, уже завалил ее прямо здесь, посреди библиотеки. А он упрямо отводит глаза, отворачивается, делает вид, что даже не смотрит в ее сторону. Она остановилась у самой двери, нерешительно переступила с ноги на ногу:
– Если ты все равно не спишь и не устал, мы могли бы еще поговорить. Или… ну, я не знаю… посмотреть кино? Я не смогу сейчас заснуть. Голова гудит.

Он вздохнул, все так же стоя спиной к ней:
– Только ты, пожалуйста, оденься… Я не уверен, что смогу совладать с собой, если еще раз увижу твои ноги.
– Боюсь, что вся одежда, которую ты мне сегодня купил и которую можно было бы носить дома, открывает их еще больше. Раз уж ты дал мне свою рубашку, может, одолжишь и какую-нибудь пижаму?
– Ты утонешь в моей пижаме.
– Не думаю. Ты так похудел, что, наверное, смог бы влезть даже в мои джинсы.
– Это что, намек на то, что я плохо выгляжу?
– Нет. Это намек на то, что тебе надо больше есть. Так ты дашь мне пижаму?
– Иди к себе. Я принесу.

«Странные у нас какие-то складываются отношения», – думала Эрин, возвращаясь в свою спальню. – «Он то открыто предлагает себя, то выпадает на мороз, стоит мне решить, что можно бы и согласиться». Она никак не могла понять, как же ей себя вести, когда он рядом. Делать вид, что они закадычные друзья, давным-давно знающие друг о друге все? Играть восторженную влюбленную дурочку? Так тут и играть не надо – она и без того влюблена, и он наверняка это чувствует. Отбросить все условности и просто залезть к нему в кровать? Или сохранять предельно вежливую, натянутую дистанцию, кафе, мороженое и никаких глупостей? Пока она раздумывала над этим, он поскреб в дверь:
– Приходи ко мне в комнату, если хочешь смотреть кино. Дверь в самом конце коридора.
– А я вроде видела внизу телевизор, – окликнула она его, подходя к двери.
– Самый большой – у меня. Тем, что внизу, никто не пользуется. Я даже не уверен, работает ли он.

На полу у двери обнаружилась аккуратно сложенная пижама бордового цвета. Такого же, как его рубашка. Правда, была тщательно выглаженной и ничем, кроме смягчителя для ткани, не пахла. Эрин надела ее прямо поверх трусов и майки. Штаны были не слишком велики, нужно было всего-то подтянуть завязки посильнее и закатать штанины, а вот в пижамной куртке она почти утонула. Чучело чучелом, подумала она, глядя на себя в зеркало. Зато в таком виде он наверняка меня не захочет и решит, что он в относительной безопасности.

Дверь в его комнату была распахнута настежь. Эрин с любопытством просунула голову внутрь, прежде чем зайти. Майкл сидел на краю кровати, скрестив ноги по-турецки. Увидев девушку в своей пижаме, привычно, широко улыбнулся:
– Ну у тебя и видо-о-ок…
– Молчи, бессовестный. Ты сам попросил меня остаться больше чем на два дня. Если бы я знала, я бы привезла с собой домашнюю одежду и пижаму, которая подходит мне по размеру.

Она прошествовала внутрь и тоже присела на кровать. Огляделась. Комната была вдвое больше, чем та, в которой спала она. Та же светлая обшивка стен, мягкий ковер на полу, огромная «королевская» кровать, но на прикроватных тумбочках, столиках, стульях и даже на полу в беспорядке были навалены книги, бумаги, фотографии и прочие мелочи, сразу дававшие понять, чья это комната. На стене напротив кровати висел гигантский плазменный телевизор. В открытой двери, ведшей в ванную, виднелась валявшаяся на полу одежда, в которой он сегодня ездил в лес. Эрин многозначительно поглядела на эту кучу тряпок, затем на Майкла:
– Ты всегда бросаешь вещи где попало?

Он недоуменно сдвинул брови, затем проследил за ее взглядом и качнул головой:
– Лень убирать. Завтра уберу.
– Здесь есть какая-то прислуга, кроме охраны и повара?
– Есть. Но они здесь не живут. Приходят убираться в доме, пока меня нет. Я обычно уезжаю на весь день и возвращаюсь, когда уже все прибрано.
– А они в курсе, кто именно здесь живет?
– Не уверен. Я и повара-то в глаза не видел. Думаю, он меня тоже. Меня всегда предупреждает охрана, когда он приходит и уходит, и я все время сижу здесь, пока он в доме.
– Это не жизнь, – задумчиво протянула Эрин, подбирая под себя ноги и обхватывая колени руками. – Неужели ты сможешь так жить?
– Не знаю, – он нервно провел рукой по волосам и взял пульт от DVD-плеера. – Что ты хочешь смотреть?
– Мне все равно. Выбирай ты.
– Тогда «Унесенные ветром».

Она улыбнулась:
– Твой любимый фильм?
– Один из любимых. Помню, когда увидел его в первый раз, мне все так понравилось, что я даже купил статуэтку Оскара, которую присудили этому фильму. Сейчас такое уже не сняли бы…
– Почему?
– Потому что такие чувства и отношения между людьми уже мало кого интересуют. Молодежи подавай секс, да побольше, чтоб герои вообще не слезали друг с друга. Ну, или кровищу какую-нибудь… Смачно так, расчленяют кого-нибудь прямо в кадре, и мозги о стенку – хрясь! А они сидят в зале, едят попкорн и еще и реплики отпускают… смеются… Хуже чем в анатомичке…
– Ты был в анатомичке?
– Был. Когда интересовался медициной. Давно, еще в восьмидесятых. Кошмар, в общем… Честно говоря, я расстроен нынешним положением кинематографа. Люди разучились снимать изящное красивое кино. Без крови и насилия. И без пошлостей.
– Почему же ты не занялся этим сам? Ты ведь хотел.
– Собирался. Но, как видишь, как-то вот взял и «умер». Теперь уже, наверное, и не займусь.

Он запустил видео и отполз к изголовью кровати. Разлегся на подушках:
– Ты так и будешь там сидеть весь фильм? Иди сюда, ко мне, здесь удобнее и лучше видно.

Она хотела отпустить какую-нибудь шпильку на эту тему, но вовремя вспомнила интервью с его второй женой, Дебби. Она рассказывала, как он возмущался, что люди неправильно истолковывают само понятие кровати и постели. Если ты зашел в комнату, а хозяин лежит на кровати и смотрит телевизор, нет ничего зазорного в том, чтобы забраться к нему на кровать, скинуть туфли и тоже смотреть. Поэтому Эрин безмолвно проглотила все слова, уже вертевшиеся на языке, и растянулась на кровати рядом с ним. Фильм этот она смотрела добрую сотню раз и могла бы наизусть цитировать реплики по ролям, но смотреть это с Майклом оказалось гораздо интереснее. Время от времени, отрываясь от экрана, она украдкой поглядывала на его лицо. Он выглядел уставшим. Все реакции на увиденное были только в глазах – они то тускнели, то загорались вновь, когда на экране появлялась Вивьен Ли.

– Тебе нравится Вивьен?
– Она очень красивая, – не отрываясь от телевизора и не поворачивая головы, ответил он. – И талантливая. Идеальная Скарлетт. Я даже представить себе не могу никого другого в этой роли.
– А такие женщины, как Скарлетт, тебе нравятся?
– В ней есть определенный шарм, – уклончиво произнес Майкл. Подбил подушку под головой повыше. – Жаль, что она столько лет тратила на иллюзорную любовь к мужчине, которого совершенно не знала и не понимала, тогда как рядом был человек, готовый свернуть ради нее горы, украсть, убить, все что угодно.
– Думаю, мы все бывали в такой ситуации. Я уж точно была. Думаю, и ты тоже.
– Был, чего уж там. Бесит просто… Какой я был дурак. Полжизни гонялся за какими-то образами, которые сам же себе и придумал… Ты была замужем?
– Нет.
– Жила с кем-то?
– Да.
– Почему расстались?

«Из-за тебя», – хотелось сказать ей, но она промолчала. Трудно было бы объяснить ему, почему парни ревновали ее к этому самому «иллюзорному мужчине», которого она совершенно не знала.

– Я могу понять Скарлетт, – протянула она задумчиво, уютно сворачиваясь клубочком. – Красивый идеал вдалеке всегда кажется гораздо заманчивее и лучше, чем то, что рядом. Даже если хватает ума признать, что этот идеал никогда не будет твоим и что он вообще не такой, каким кажется.

Он с подозрением уставился на нее:
– Это ты сейчас о чем?
– Это я в общем и целом. Ни о ком конкретно.
– Врешь. Ты имела в виду меня, да?
– Не будь эгоистом. Не все в этом мире вращается вокруг тебя, знаешь ли.
– Эрин, я, может, и дурак, но не настолько, чтобы не понять, когда мне врут. Я же все видел. Видел, как ты смотрела на меня, и месяц назад, и сейчас. Тогда я думал, что ты просто потрясена тем, что я оказался жив.
– А сейчас?
– А сейчас я думаю, что все не так просто. Я могу сколько угодно заигрывать с тобой, и ты с каждым днем будешь потихоньку уступать мне, пока не сдашься. Но я хочу не этого.
– Чего же ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты была мне другом. Чтобы ты привыкла ко мне и не падала в обморок каждый раз, когда я до тебя дотрагиваюсь. Чтобы могла разделить со мной какую-то часть времени, не рисуя себе при этом каких-то надуманных предлогов. И чтобы не видела в каждом моем движении намек на что-то большее, потому что его там нет.
– Если ты хочешь, чтобы я была тебе другом, прекрати флиртовать со мной.
– Про украденные поцелуи придумал не я, – быстро сказал Майкл, поворачиваясь на бок, лицом к ней.
– Не я первая начала браться за ручки, гладить ладошку, обнимать за плечи и заглядывать в глаза с намеком, – беззлобно огрызнулась она.
– Друзья держатся за руки. И в глаза друг другу заглядывают. И даже целуются иногда.
– Да что ты? В губы?
– Я целовался в губы со своими друзьями-женщинами.
– Уверена, что они расценивали это иначе.

Он вздохнул. Потер пальцами переносицу:
– Ладно. Я все вру. Я вовсе не хочу, чтобы мы оставались друзьями. Но чего именно я хочу и могу ли я этого требовать, я и сам еще не решил. Тебя устроит, если я просто скажу, что ты мне нравишься, Эрин?
– Ты мне это уже говорил. Что изменилось с тех пор?
– Ничего… Только, пожалуй, теперь мне труднее смотреть на тебя, если на тебе мало одежды.
– Значит, по дому я буду ходить в твоей пижаме. Сойдет?
– Обними меня.

Она подняла брови:
– Очередное предложение, в котором нет никаких намеков?
– Никаких намеков. Просто обними меня. И тогда я, может быть, смогу заснуть сегодня сам.

Эрин придвинулась к нему. Надо успокоиться, приказала она себе. Надо успокоиться, пока она еще не начала дрожать, иначе объятиями это не закончится. Но Майкл обхватил ее плечи одной рукой, другую положил ей на талию, и дальше все получилось как-то само собой. Ее руки обвились вокруг его тела, она прижалась щекой к его груди и услышала, как бьется его сердце. Чуть ускоренный пульс, немного неровный, но ничего из ряда вон выходящего. Этот приглушенный стук и его размеренное дыхание действовали как снотворное. Ее глаза стали закрываться. Чудеса… Еще пару дней назад она бы и предположить не смогла, что, оказавшись в его объятиях, попросту заснет, а не будет думать только о том, как бы вытряхнуть его из этой пижамы. Как-то все быстро и неожиданно… И как от него приятно пахнет…

– Ты не будешь выключать телевизор? – сонно спросила она, мысленно кайфуя от всей этой ситуации и ощущения его рук на своем теле.
– Он выключится автоматически, когда закончится фильм. Пусть играет дальше. Я часто засыпаю под телевизор.

Он потянулся куда-то ей за спину, ухватил край одеяла и потянул на себя, укрывая их обоих. Эрин решила было, что сейчас он оставит эту руку где-нибудь сверху, но он сунул ее под одеяло и опустил ладонь обратно на талию девушки. Не успев даже подумать о том, что все это казалось какой-то несбыточной сказкой, она уснула.

Ее счастье. Убедившись, что она спит, Майкл тихонько прошелся губами по ее волосам на макушке и крепче прижал ее к себе. Может, наутро ему станет понятно, чего же он все-таки хочет.



Она проснулась словно от толчка. Ей снились какие-то неясные тени, кружившие вокруг нее, и ощущения от них были угрожающие. Кто-то не хотел, чтобы она оставалась в этом городе и этом доме. Когда тени подхватили ее и сбросили в темный водоворот, такой длинный, будто он пронизывал все слои мироздания, она камнем рухнула вниз и, ударившись о дно, проснулась. Майкл полусидел-полулежал на нескольких подушках. На нем были очки для чтения, на коленях, прикрытых одеялом, лежала развернутая книга. Свет на тумбочке с его стороны был включен. Эрин приподнялась на локте и увидела, что его глаза были закрыты. То ли заснул над книгой, не успев отложить ее и снять очки, то ли медитировал. Она мельком глянула на часы. 11 утра. Какая-то безумная, безумная жизнь. Ее распорядок был начисто сбит его ночными прогулками, засыпанием далеко за полночь, а то и вовсе под утро. Она потянулась к нему, убрала книгу с его колен, затем попыталась осторожно снять с него очки, так, чтобы не разбудить, но он тут же открыл глаза:
– Я не сплю. Не осторожничай.
– Ты вообще спал хоть немного?

Он снял очки, аккуратно пристроил их на лежавшую на тумбочке книгу и потер лицо обеими руками:
– Нет. Не смог. Тебя приспал, а сам… Не получилось.
– Не надо было мне здесь оставаться, – расстроенно произнесла Эрин. – Может, тогда ты бы…
– Я все равно бы не спал, ты здесь ни при чем.
– Почему ты не можешь спать?
– Я уже говорил тебе. Слишком много мыслей. Я не могу это остановить. Это вне меня.
– А медитации?
– Они помогают не всегда и ненадолго. Я просто не могу расслабиться настолько, чтобы перестать думать. Я пробовал все – загонял себя в работу, пахал так, чтобы упахаться до ручки и свалиться от усталости, вырубиться до утра… глотал таблетки пачками… укладывался спать рядом с детьми, надеясь, что их мирные сны как-нибудь передадутся и мне… Знаешь, что мне говорили мои близкие друзья? – он издал короткий, нервный смешок. – Что в моей постели не хватает нормальной женщины, и поэтому я не сплю.
– И?

Майкл сокрушенно покачал головой, пряча лицо в ладонях:
– Были и женщины. Одно могу сказать – какой бы ни была женщина, это не влияло на мой сон. Мог заснуть. А мог и проваляться всю ночь, пялясь в потолок. Никаких закономерностей, которые можно было бы использовать. Ничего не работает.
– Но ведь это же… это уже…
– Что? – он исподлобья зыркнул на нее. – Это уже надо лечить? Да, надо. Давно надо было. Я никого не хотел слышать. Считал, что это надуманная проблема. Что если я просто отмахнусь, это уйдет. Но оно не уходило. Только усугублялось.

Она помолчала некоторое время, размышляя над его словами. Помочь ему в таком состоянии не смог бы никто, кроме него самого, да еще грамотного, опытного психокорректора. Никакие друзья, никакие женщины, ни один человек на земле не смог бы вытряхнуть его из всего того, во что он сам же себя и загнал. А уж то, что он сейчас был вынужден сидеть здесь практически взаперти, не общаясь ни с кем, тем более не способствовало улучшению.

– Только не вздумай меня жалеть, – сказал он, четко уловив направление ее мыслей. – Терпеть не могу, когда меня жалеют.
– Я не жалею, – соврала она, понимая, что это прозвучит неубедительно.
– Жалеешь. Как и все, – он выбросил из-под головы одну подушку, смял оставшиеся, откинулся на них затылком. Посмотрел на лежавшую рядом девушку. – Эрин, я сложный человек. У меня препаршивый характер. Со мной не уживается никто, потому что у меня рано или поздно начинаются приступы паранойи, и мне начинает казаться, что я окружен предателями. Мои друзья бы рассказали тебе, сколько раз я их обижал, сам этого не понимая. Я не злой и не делаю это специально. Я просто вот такой. И в моем возрасте, наверное, меняться уже поздно. Не могу сказать, что хотел бы меняться. Но я меняюсь, я это чувствую.
– Зачем ты мне все это говоришь?
– Я говорю это, чтобы ты знала, чего ждать. И не убегала, если это случится. Не испугалась. Потому что бывают моменты, когда я просто себя не контролирую, а потом жалею о том, что сказал или сделал. Особенно сейчас, когда хотя бы поговорить с кем-то – уже удача, не говоря уже о том, чтобы жить с кем-то под одной крышей.
– Я не понимаю…
– Не надо сейчас пытаться понять. Просто побудь со мной. Мне нужно, чтобы кто-то был со мной, не пытаясь проводить со мной сеансы психоанализа и не делая выводов о том, какой я на самом деле. Потому что если меня сейчас начать разбирать по косточкам, вылезет такое, от чего я убегал всю жизнь и чего по сей день не признаю в себе и признавать не хочу. Это больно. Все то, с чем я живу много лет – больно. И многого из того, что я сделал, я не могу себе простить. Пока не могу. На это нужно время. Время, которого у меня, увы, осталось немного.

Эта последняя фраза нехорошим грузом повисла в воздухе, но переспросить и уточнить, что он имел в виду, Эрин не решилась. Она смотрела ему в глаза, подложив руку под голову, и понимала, что ей, по сути, от него и впрямь ничего другого не надо – только быть рядом. Она уже даже не была уверена, что ей хочется какой-то романтики – пока он не «оживет» настолько, чтобы снова начать ее соблазнять. Наверное, если бы он попросил, она бросила бы все и осталась бы здесь. Ухаживала бы за ним до гробовой доски. И взамен бы ничего не просила – только быть рядом.

Он взял ее за руку. Привычным движением раскрыл ее ладонь, прижал к своим губам и отпустил:
– Я сейчас попробую поспать. Дом твой, делай что хочешь. На кухне есть еда. Только держись подальше от Амира, если он зайдет, и не ходи вниз.
– Мне остаться с тобой?
– В этом нет необходимости. Просто не выходи из дома. Мне нужно, чтобы в доме кто-то был. Кто-то… свой. Так мне спокойнее.
– Майкл… Ты все время был такой скрытный. Почему же начал открываться сейчас? Ты ведь меня почти не знаешь.
– Потому что если не начну открываться, меня разорвет изнутри. Я слишком долго носил все это в себе. Думаю, именно поэтому я и не могу спать. Сейчас, когда я высказал тебе все это, мне стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Поэтому мне нужно пару часов, возможно, я и впрямь смогу заснуть.
– Я не буду тебе мешать, – тихо произнесла она и, выбравшись из постели, пошла к двери. У порога обернулась.

Стоп-кадр.

Свет от лампы на прикроватной тумбочке очертил на подушках бледно-золотистый круг. Оттененное черными волнистыми прядями лицо. Покрытые редкими темными пятнами руки поверх сбившегося одеяла. Он смотрел на нее несколько секунд, затем отвел глаза, устремив взгляд в потолок прямо над собой. Из уголка глаза медленно скатилась крошечная прозрачная капля и пропала в сбившихся на подушке черных волосах. Отвернувшись, он дотянулся до выключателя, погасил свет, и комната погрузилась в темноту, сплетенную из только что сказанных слов, каждое из которых ножом вонзалось в сердце, оставляя незаживающий кровоточащий шрам. И шрамы эти останутся в ее душе навсегда, что бы между ними ни произошло потом.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Эрин вышла из комнаты и тихонько прикрыла за собой дверь. Если такая крошечная часть того, что творилось у него в голове, так разъедала ей сердце, то что будет дальше, она даже боялась представить.





-Picture 5. Tempest-

And this is how it feels when I ignore the words you spoke to me
And this is where I lose myself when I keep running away from you
And this is who I am when I don't know myself anymore
And this is what I choose when it's all left up to me
Breathe your life into me
I can feel you
I'm falling, falling faster
Breathe your life into me
I still need you
I'm falling, falling
Breathe into me
Breathe into me
-Red-

What if I let you win?
What if I make it right?
What if I give it up?
What if I want to try?
What if you take a chance?
What if I learn to love?
-Red-



Пока он спал, Эрин, переодевшись, приготовила завтрак на его огромной кухне, а затем, налив себе кофе, отправилась обратно в библиотеку. Некоторое время бродила там, доставала книги с полок, листала, возвращала обратно. Мысли неотступно вертелись вокруг комнаты наверху. Она провела рядом с ним так мало времени… Так мало… А он куда-то торопился, словно боялся, что чего-то не успеет. Он стремительно распахивал душу, а потом, сам испугавшись своей открытости, снова забивался назад в свою раковину, и понять, что он чувствует, она могла только по его глазам. Странный мужчина… Она никогда не встречала ничего и никого подобного, и это приводило ее в замешательство. Она страшно боялась причинить ему еще больше боли, чем он уже испытывал, доставить еще больший дискомфорт своим присутствием. Он то тянулся к ней, то отсылал прочь. Сам признал, что питает к ней какие-то симпатии, но она, сколько ни билась, не могла понять, что же привлекло его в ней. Задать ему этот вопрос в лоб ей тоже было страшно – слишком уж откровенно. Или, может, она просто боялась услышать ответ. Ему определенно был нужен кто-то, кто умел бы его слушать, не задавая лишних вопросов. Она подходила к окну и, оставив чашку на подоконнике, дышала на оконное стекло, пока оно не запотевало настолько, чтобы на нем можно было рисовать, и выводила бессмысленные, ничего не значащие значки. Ей хотелось кричать. Невозможно, невозможно, чтобы одному человеку выпало так много страданий и непонимания. Невозможно, чтобы он так и не смирился, не сжился со своими мыслями, ранившими его настолько глубоко, что от этой боли он не мог спать. Выбить бы это стекло сейчас. Заорать, выбить, выбить все стекла в этом доме вместе с той преградой, которую он возводил между собой и теми, кто пытался ему помочь. Она знала, что это невозможно. Ей это было бы не под силу, по крайней мере, не сейчас. Снова возвращалась к книгам. Улыбалась сама себе, когда находила в какой-то из них карандашные пометки, сделанные его рукой – этот почерк она бы узнала среди тысячи подобных. Даже странно… Такой гармоничный человек, с такой потрясающей координацией – и пишет как курица лапой. Впрочем, кто-то из его друзей говорил, что Майкл грациозен и скоординирован только в танцах, да еще, пожалуй, в метании водяных бомбочек, а на спортплощадке и в компьютерных играх, где надо управлять персонажем – сплошная катастрофа.

Засмотревшись в окно, Эрин заметила, что рядом с библиотекой, справа, прямо за стеной, есть еще одно помещение в пристройке. Она пристально осмотрела стены, но никаких дверей не увидела. Подхватив с подоконника чашку и отметив примерное местонахождение комнаты, чтобы сориентироваться, вышла из библиотеки и двинулась влево, ища вход. Дверь оказалась замаскированной портьерами, мимо которых она уже ходила несколько раз, но ей и в голову не приходило, что там могла быть еще одна комната. Охваченная любопытством, она надавила на латунную прохладную ручку. За дверью оказался рабочий кабинет. Еще больше стеллажей с книгами, уютные диванчики, темный паркет и такой же темный дубовый письменный стол у окна, по поверхности которого были разбросаны открытые книги, журналы, альбомы и различные письменные принадлежности. Эрин приблизилась к столу, с сомнением потрогала лежавший сверху журнал. Он был открыт на статье, в которой говорилось о силе позитивного мышления и о том, что человек может смоделировать для себя любую ситуацию, если приложит определенные усилия и научится пропускать через себя энергию космоса, как бы посылая на такую ситуацию запрос. Заинтригованная, девушка взяла журнал и уже хотела забраться с ногами в стоявшее у стола глубокое кресло, чтобы почитать повнимательнее, как тут ее взгляд упал на то, что было под журналом. Коричневый кожаный переплет, когда-то, видимо, еще и тисненный золотом, но почти все уже истерлось и осыпалось. Обложка забрана в золотые уголки. От этой вещи ощутимо веяло какой-то стариной, таинственностью, силой. Похоже на блокнот или альбом для рисования. Эрин осторожно подцепила обложку кончиками пальцев и открыла его. Плотная кремовая бумага, и по виду, и по тактильным ощущениям стоившая слишком дорого, чтобы ее можно было купить в обычных канцелярских магазинах. Рисунки, сделанные чернильным карандашом, захватили ее. Здесь были и какие-то невиданные чертежи и конструкции, напоминавшие ей декорации к This Is It, и силуэты людей в вычурных, детально прорисованных костюмах, и зарисовки некоторых из тех домов, которые Майкл показывал ей, когда возил по городу. Увлекшись, она листала страницу за страницей, разглядывая это великолепие, отмечая инициалы Майкла в углу каждого рисунка и проставленные под ними даты. Были даже портреты его детей. Все трое радостно улыбались с кремовой поверхности, улыбались так заразительно, что Эрин не сдержалась и улыбнулась в ответ. А вот следом за портретами начались наброски, заставившие ее задрожать.

Человек в длинном темном плаще, стоявший на набережной Темзы, на фоне Тауэрского моста. Выбивавшиеся из-под шляпы черные кудри сомнений не вызывали. Майкл. Сунул руки в карманы и, кажется, смотрит куда-то на другой берег с выражением безутешной тоски на лице. Разорванное потоком воды пространство. Берег, на который ему хода нет, даже несмотря на то, что мост совсем рядом, и любой может перейти по нему, если захочет.

Следующая страница. Белый силуэт сиявшего огнями London Eye на темном небе, косые струи дождя, падавшие на мостовую, прикрывшиеся зонтами прохожие, и прямо на мосту, посреди пустого пространства – фигурка бегущей девушки в промокшей одежде. Мокрые волосы облепили лицо. Рисунок тоже был чернильный, черно-белый, но художник, не удовлетворившийся черно-белой графикой, нанес несколько штрихов приглушенного красновато-оранжевого цвета на волосы девушки, выделив эту деталь, словно она была для него очень важной.

Эрин, оцепенев, уставилась на рисунок. В висках застучало. Сглотнув, она перевернула страницу.

Старый дом, блестевшая каплями дождя машина у обочины и два силуэта на тротуаре, мужчина с выбивавшимися из-под шляпы черными кудрями и женщина. Держатся за руки. Свет фонаря, несколькими бликами отразившийся на поверхности машины, делит рисунок пополам, оставляя мужчину в тени, отчего женская фигурка выглядит еще выразительнее, еще четче. Волосы женщины и здесь выделены цветом.

Следующая страница. Глаза Майкла, в которых отражаются силуэты бегущих детей и его собственный силуэт, застывший в танце. Стены кабинета вдруг раздвигаются, и она чувствует, что еще немного – и она провалится в параллельное измерение.

На следующем рисунке – беседка, пятиугольный кусочек неба над ней, а в беседке – опять-таки уже знакомые фигурки мужчины и женщины. Мужчина протягивает к своей собеседнице сложенные лодочкой ладони, в которых танцует маленький язычок пламени, озаряя их лица. Эрин уже не может контролировать себя. Ее с ног до головы бьет мелкая, противная дрожь, вымораживая внутренности. Но остановиться она не в силах. Хватается за край страницы и, едва не теряя сознание, переворачивает ее.

Круг света, падавший на лицо, утопавшее в белоснежной подушке. Сведенный агонией разлет черных бровей. Блестящие дорожки слез на щеках. Застывший в дверях женский силуэт.

Она смотрит на его инициалы, стоявшие в уголке рисунка, и дату. Нарисовано два дня назад. Возвращается к рисунку с рыжеволосой девушкой на мосту.
Сделанного за неделю до ее первой поездки в Лондон.

Стены, пол, потолок – все исчезает. Рисунок оживает, дышит под пальцами, накаляя пространство вокруг. Она понимает, что надо перевернуть страницу, посмотреть, есть ли там еще картинки – и не может. Шумит в ушах. Ноги становятся ватными, и она, выпустив альбом из рук, беззвучно падает в кресло, сбивая стоявшую на самом краю чашку с недопитым кофе на пол.

Она не знала, сколько просидела в этом кресле, уставившись на раскрытый альбом. Подняв руки, осторожно ощупала занемевшее лицо. Щеки были мокрыми, на губах застыла соль, а сердце в груди дрожало и болело, словно его стиснули раскаленными щипцами, оставившими неизлечимые ожоги на поверхности. Мыслей не было. Ни одной. В голове – вакуум. Она боялась думать, боялась предполагать. Если бы не лежавший сверху журнал со статьей и не тот факт, что эти наброски были сделаны тем же человеком, зажегшим огонь в ее груди вчера ночью, она бы опрометью выскочила из дома, в чем была, и бежала бы до самого аэропорта, подстегиваемая ужасом. Если бы это было создано кем-то другим…

Но рисовал Майкл. Сомнений не было.
Как, как он это сделал?..

Первым порывом было встать, взять этот альбом, подняться наверх и швырнуть ему в лицо. Потребовать каких-то объяснений. Но хочет ли она их слышать? Хочет ли знать, как именно это было сделано и зачем?

Дрожащими руками она закрыла альбом. Вернула журнал на место, стараясь разложить его так же, как было до этого. Наверное, надо было заглянуть дальше, но она не могла себя заставить сделать это. Может быть, потом… попозже… завтра… или через неделю… «Если через неделю я все еще буду здесь…» Надо притвориться, что она ничего не видела, ничего не знает, ничего не трогала. Прикусив губу, она пробежала глазами страницу со статьей. Даже если бы такие вещи существовали, неужели это было бы так просто – взять, смоделировать нужную тебе ситуацию… или нарисовать… и она сбудется? Бред. Бред, бред, бред. Тогда все люди только бы тем и занимались, что моделировали себя президентами, королями, миллионерами, в роскошных домах и с роскошными партнерами под боком.

«Но ведь он рисовал совсем не это», – шепнули где-то в глубине сердца. – «Он пытается нарисовать… счастье. Совсем немного. Маленькие кусочки, порциями, дозированно. Подержать за руку понравившуюся женщину. Дотронуться до ее лица. Впустить ее в свой мир. Он не изображает себя властелином мира... А если не счастье, то, по крайней мере, избавление от одиночества, хотя бы на какое-то время».

От этого ей стало еще горше и еще больнее.
Почему-то на ум пришел Гарри Поттер, увидевший в Зеркале сокровенных желаний свою семью, тогда как другие видели себя обретавшими бессмертие.

Это было уже чересчур. Закрыв лицо руками, она заплакала навзрыд.

За дверью послышались шаги. Эрин, вздрогнув, подскочила в кресле, взгляд заметался по комнате, ища укрытие, но дверь распахнулась, и в комнату вошел Амир. Девушка поспешно вытерла лицо рукавом и, склонившись, стала собирать с пола осколки чашки:
– Ты меня напугал.
– Это ты меня напугала! – рыкнул он, подходя ближе. – Сплю себе, никого не трогаю, тут мне звонят из аппаратной и верещат, что у тебя тут истерика, и они не знают, что делать.
– Нет у меня никакой истерики, – буркнула Эрин, выпрямляясь с осколками в руках, нервно оглядывая углы и потолок на предмет установленных камер. – Я просто… осматривала дом.
– И рылась в его письменном столе, – понимающе хмыкнул ассистент. – Ты знаешь, что это его кабинет, и входить сюда – табу?
– Настучишь ему на меня? – она иронически задрала бровь, стараясь не смотреть на выглядывавшую из-под журнала кожаную обложку. Амир сделал еще шаг, вдвое сокращая расстояние между ними:
– Может, и не настучу… Если расскажешь, что ты делала ночью в его спальне.
– Пусть охрана расскажет. Наверняка ведь все видели.
– Его спальня – единственная комната в доме, где нет камер. Впрочем, теперь камер нет и в твоей комнате.
– Какой тогда смысл следить за ним круглосуточно, если в его комнате нет камер? Мало ли чем он там может заниматься.
– Ничем он там не занимается из того, что положено делать в спальнях. Почти не спит. Шатается по дому сомнамбулой. Я надеялся, что если в доме появится женщина, то он… Тебе не удалось приспать его?
– Нет. Он… Он что-нибудь принимает?
– Ты имеешь в виду снотворное? Нет, на него все это уже давным-давно не действует, а то, что помогало ему засыпать в последние месяцы, едва не убило его.
– Едва не убило? – Эрин задохнулась от гнева и возмущения. – _Едва_ не убило?! Да весь мир поверил, что…
– Оставь свой праведный гнев для телешоу, – оборвал ее Амир, делая еще шаг и хватая ее за плечи, как куклу, да так резко, что она от испуга выронила осколки. – Ты что, думаешь, все было так радужно, как он тебе тут щебетал? Он чуть коньки не отбросил у нас на руках! Если бы не ребята из той охраны, мы бы и впрямь его уже похоронили. Едва сумели откачать. Привезли сюда, разобранного на атомы и молекулы. Он две недели приходил в себя. А потом целыми днями сидел здесь, в этом кабинете, и рисовал. Десятки, сотни листов изрисовывал, сжигал, садился снова. Мы думали, он сошел с ума… И если ты хоть слово, хоть полслова вякнешь кому-нибудь об этом – я тебя из-под земли достану и убью, поняла?

Она рывком сбросила с себя его руки:
– Я вас не боюсь. И если бы я хотела рассказать кому-то, я бы уже это сделала. Я хочу помочь ему, неужели не ясно?
– Мне – не ясно. Все вы одинаковые. Вам срать на него. Вы хотите только одного – трахнуть его и похвастаться этим перед подружками.
– А почему тебя так это задевает? – ехидно прищурилась Эрин, сканируя взглядом его перекошенное злостью лицо. – Или тебе завидно, что ты родился не в том теле и не можешь сделать это сам?
– Сука… Да ты… Ты нихрена не понимаешь! Ты… Ты здесь надолго не задержишься, это я тебе обещаю.
– Это ты здесь не задержишься, если будешь и дальше ставить вокруг него барьеры вместо того, чтобы помочь ему!

Они сверлили друг друга глазами какое-то время, и ни один из них не отводил взгляд. Затем Амир вдруг тряхнул головой, широко улыбнулся, во все тридцать два зуба, и, ослабив хватку, слегка потер ее плечи:
– Что, я тебя напугал?

Эрин, обескураженная этой резкой сменой, хлопнула ресницами:
– Так это что, был спектакль?
– Вроде того. Должен же я был проверить твою мотивацию. Не обижайся. Моя работа – защищать его от связей, которые могут ему навредить.

Она сделала медленный, глубокий вдох. Так же медленно выдохнула:
– Придурок… А если бы он услышал это?
– Он не услышит. Не от меня. И если ты умная девочка, то и от тебя тоже.
– Ты знаешь, что он рисовал?
– Нет. Этим он ни с кем не делится, а мы лишний раз не лезем. Но если он тебе вдруг покажет, буду признателен, если ты поделишься этим со мной.
– Я не буду за ним шпионить, – пробурчала она, снова приседая и подбирая выпавшие из рук осколки чашки.
– Я не прошу тебя шпионить. Но если он скажет или покажет тебе что-то, что будет свидетельствовать об изменениях в его состоянии, я бы хотел об этом знать. Он не очень-то разговорчив.
– Амир, что произошло 25 июня?
– Спроси его. Пусть расскажет сам. Мне об этом говорить не позволено.
– Для чего он здесь? Почему Лондон? И почему он совсем один в этом доме? Это что, тюрьма?
– Об этом мне тоже говорить не позволено. Если он захочет, он тебе расскажет. Я – не могу. Не имею права. Но если позволишь, я дам тебе совет.
– Какой?
– Не привязывайся к нему. Если не устоишь – трахайся с ним, изображай любовь, если хочешь, но не привязывайся. Он этого не выдержит, и ты этого не выдержишь. Для твоего же блага.

Развернувшись, он вышел из комнаты, больше ничего не объяснив.

Эрин потерла лоб ладонью. От всего этого у нее дико разболелась голова. Надо было вытереть пролитый кофе, чтобы Майкл не узнал, что она сюда заходила. Она взяла со стола несколько листов простой чистой бумаги, промокнула ими лужицу, кое-как подтерла остатки и, скомкав испачканную бумагу, отправилась на кухню, чтобы выбросить все это. Едва она успела избавиться от «улик», на кухню зашел Майкл. Вид у него был несколько помятый, волосы взлохмачены, и он, похоже, не собирался что-то с этим делать. Он одарил Эрин своей фирменной улыбкой, от которой где-то глубоко в груди заметно теплело, прошествовал к холодильнику, достал оттуда графин с соком, налил себе стакан.

– Поспал немного? – спросила она его, споласкивая испачканные остатками кофе руки в раковине.
– Угу. Хочешь, поедем вечером гулять?
– Куда на этот раз?
– Не знаю, – он глотнул сока. – Я еще не решил. Можем сходить в театр. Или в оперу. Ты любишь оперу?
– Не особенно.
– Как, ты не любишь оперу? Да ты что? Это же… Это же такой красивый вид искусства.
– Ну, вот так. Предпочитаю слушать твои песни.
– И на том спасибо, – фыркнул он. Прошел было мимо нее к столу. Вернулся. Склонился и бесцеремонно ткнулся носом ей в шею, шумно втянул воздух. – Что это такое? Что на тебе за духи?
– J’Adore от Диор.

Он вдохнул еще раз. Хмыкнул:
– Нет, это не Диор, это явно какая-то подделка. Я знаю эти духи, и пахнут они совсем не так. Но мне нравится.

Поставив стакан на стол, он обеими руками зарылся девушке в волосы, смял их, отвел в сторону и приложился губами к ее шее. Эрин вздрогнула:
– Что это ты делаешь? Мы ведь только ночью об этом говорили.
– Это был такой порыв, – сквозь улыбку сообщил он ей на ухо, поправляя ей волосы и проводя ладонями по ее плечам. От его прикосновений начинала гореть кожа.
– Ты же говорил, что не любишь сантименты, – попыталась осадить его Эрин.
– Сантименты – не люблю, а целовать женщин – очень даже.

Нахал. Нет, ну какой нахал!

– Я смотрю, сон тебе на пользу не пошел.
– Почему же… Я, кажется, даже выспался.
– За два часа?
– Для меня и это – большой прогресс.

Разгоревшееся было от его прикосновений сердце снова болезненно сжалось. Она повернулась к нему – и оказалась с ним лицом к лицу, так близко, что его дыхание обжигало ей губы. Он кокетливо повел бровями. В его темных глазах плясали уже не просто чертенята, а настоящие солидные черти.

Ох, не к добру это…

– Самое время украсть у меня еще один поцелуй, – шепнул он ей, прежде чем накрыть губами ее губы, и она снова проваливалась, проваливалась в бездонную пропасть, так стремительно, что захватывало дух. Не в силах больше сопротивляться, она обвила его шею руками, запуская пальцы в его волосы, и ответила на поцелуй. Майкл на мгновение стиснул ее в своих объятиях, затем так же быстро отстранился:
– Я смотрю, тебе это тоже начинает нравиться. А, Эрин?
– Что ты хочешь от меня услышать?

Он тронул ее за подбородок:
– Я хочу услышать, насколько сильно я тебе нравлюсь.
– А так, без слов не видно?
– М-м-м… Как-то не очень…

«Гори оно все синим пламенем…»

Она теснее прильнула к нему и, придерживая его лицо в ладонях, поцеловала сама – жадно, настойчиво, так, чтобы не осталось и тени сомнения в том, что она уже не смыслила жизни вдали от него. Стены снова исчезали, как по волшебству, оставляя над ними только серый купол осеннего неба, в которое было так легко упасть и назад уже не вернуться. Вверх, вверх, вверх. Он вдохновенно отвечал на каждое движение ее губ, обвив ее руками, удовлетворенно отмечая, что тоже готов провалиться в эту пропасть и больше не «всплывать». По крайней мере, до следующего утра. Где-то в области сердца, там, где так долго была холодная пустота, внезапно стало тепло.

И даже жарко.
И если он сейчас не остановится, то…

Отключив разум, идя на одних лишь инстинктах, он крепче прижал ее к себе и с жаром впился в ее рот. К черту условности. К черту все эти идиотские ограничения, непонятно кем и для чего придуманные.

«Гори все синим пламенем…»

– Так-так-так, – послышалось где-то справа от них. – Вот ни на минуту нельзя одних оставить. Этак нам придется повыкручивать камеры по всему дому.

Эрин отлепилась от Майкла и уткнулась носом ему в плечо, пряча раскрасневшееся лицо. Он с явным неудовольствием смотрел на ухмылявшегося Амира:
– Тебе что, делать нечего, только пасти меня? Иди, куда шел.
– Я шел сюда. Собирался позавтракать. Но если кухня теперь считается зоной боевых действий, ты хоть предупреди, я буду заказывать еду на вынос и носить кофе в термосе. Кстати, а чего вы на кухне-то? Там, наверху, отличные кровати. Очень удобные.

Эрин, вспыхнув, вырвалась из рук Майкла и выскочила из кухни. Когда ее быстрые шаги затихли в холле, Майкл скрестил руки на груди и уставился на приятеля:
– Вот обязательно тебе каждый раз портить мне все на свете?
– Да ла-адно, – сощурился тот. – Хочешь, поспорим, как быстро она тебе даст – до обеда или ближе к вечеру?
– Твои колкости здесь совершенно неуместны.

Амир шагнул вперед, всматриваясь в его лицо. Покачал головой:
– Так я и знал. Ты втюхался. Как я это прозевал?
– Ничего я не втюхался. Я не в том положении, чтобы…
– Ты безнадежен, – Амир закатил глаза и пошел налить себе кофе. Снова обернулся, сканируя взглядом лицо Майкла. – Стоит появиться какой-то мало-мальски симпатичной девке, и ты уже готов. Что с тобой происходит? Давно не влюблялся? Забыл, что ничего хорошего из этого не получается?
– Слушай, вот тебе есть дело до этого, а? Вот честно… Почему бы вам всем просто не оставить меня в покое? – начиная сердиться, бросил Майкл, приглаживая растрепанные волосы обеими руками. – Я не знаю, что это такое. Я не уверен даже, что смогу ее полюбить. Но когда она рядом и смотрит на меня вот так, у меня внутри уже не так пусто. И не так холодно. Можешь ты это понять?
– Могу, а чего ж… У нее красивые ноги, шикарная задница, охрененный рот, я бы сам не отказался…
– Сволочь ты все-таки, – огорченно сказал ему Майкл и, отвернувшись, побрел прочь из кухни – переодеваться для очередной вылазки в город. Ему нравилось обниматься с Эрин. Нравилось ощущение, возникавшее внутри, когда она заглядывала ему в глаза, касалась ладонями его плеч. Целовала – легко, ненавязчиво, словно накладывала целительный бальзам на открытые раны.

Забытое ощущение тепла.

«Мне нельзя в нее влюбляться… Нельзя. Что я ей скажу потом? Это похоже на последнюю попытку надышаться перед волной цунами…»

Перед этим забытым ощущением тепла он устоять не мог. Это было слишком ценным подарком, чтобы пренебрегать им, что бы ни случилось потом.

«Нельзя. Ты слышишь? Нельзя!»

Сердцу не прикажешь. Он мог сколько угодно давить в себе эти эмоции и чувства – они только становились острее, накапливались, а потом прорывали таким мощным потоком, что сбивали его с ног. Ее руки на его плечах. Нежные теплые губы. Сияющие глаза. Такая живая. Такая… настоящая. Он не мог сопротивляться.

«Так скоро. Так скоро… У меня так мало времени. Что я ей скажу?..»

У него не было ответа. Все, что он мог сделать – это закрыть глаза и выпустить в небо отчаянную мольбу об отсрочке, чтобы успеть насладиться этим подарком сполна.


Совершенно выбитая из колеи утренними происшествиями, Эрин сидела в ложе у самой сцены одного из лондонских театров, но сюжет упорно ускользал от ее понимания. Майкл, верный своим идеям, потащил ее на какую-то оперу, но ни музыка, ни пение, ни происходившее на сцене действо ее не трогали. Она была слишком погружена в себя и свои мысли, чтобы по достоинству оценить этот шедевр. С самого утра он больше ни разу не прикоснулся к ней, даже когда они садились в машину. И ни разу не упомянул то, что произошло. Может, так даже лучше. Побольше барьеров, мстительно думала она, стараясь не смотреть в его сторону. Давай, строй вокруг себя еще одну стену, да повыше, чтобы никто случайно не перепрыгнул, а потом не жалуйся, что никто снаружи не слышит, как ты царапаешь ногтями камни в попытке выбраться оттуда. Возведи вокруг себя целый форт, чтоб уж наверняка. Она злилась на себя, что так легко сдалась, и на него, что он от момента к моменту казался все более соблазнительным. Ходячая загадка, sex on two legs, несгибаемая, непрошибаемая воля, не привыкшая ни под кого прогибаться, но ломавшая всякого, кто не прогнется под него. И вся эта гремучая смесь – в такой хрупкой, тонкой оболочке, которую могло унести более или менее сильным порывом ветра. Обнимая его ночью и утром, она ощутила, насколько сильно он похудел по сравнению с тем, что она видела на экране за полгода до всех этих событий. Что же он с собой сделал? Зачем он это сделал? Неужели и в самом деле хотел умереть, только бы не выходить на сцену снова? Но ведь все его соратники, братья по музыке, говорили прямо противоположное. Хотел, стремился, работал, ждал.

«Может, он прав. Может, мне не надо пытаться понять, а просто любить его. Вот таким. Со всеми этими прибабахами, сколько бы их в итоге ни оказалось».

Это было невероятно сложно. Если вообще выполнимо.

Она повернула голову и посмотрела на него. Он не отрываясь глядел на сцену, ловил каждый звук, каждую ноту, зажигавшую свет в его глазах, погружаясь в музыку словно в океан. И только тут до нее дошло.

На нем не было маскировки. Вообще никакой. Он приехал в театр в очках и намотанном вокруг лица шарфе, а под шарфом – никаких масок, накладных усов, носов и бород. Ничего, под чем он мог бы спрятаться. Сейчас на нем не было даже шарфа. Только он сам.

Сквозь возникший в потоке ее мыслей провал хлынуло все то, что делалось на сцене. Она задрожала, когда поняла, что музыка уже проникла внутрь и вскрыла сердце, и остановить это было уже невозможно. Всхлипнув, она откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками.

Его руки обвились вокруг ее плеч. Он прижал ее голову к своей груди, что-то тихо, успокаивающе шепча, но она не разбирала слов. Погасить этот поднявшийся в ней ураган было не под силу даже ему. Его нужно было просто переждать, перетерпеть, дать ему побушевать вдоволь, пока он не рассеется под ласковыми касаниями пальцев обнимавшего ее мужчины.

Майкл не стал ждать. Обернувшись, он сделал знак своей охране, поднял рыдавшую взахлеб девушку за плечи и повел прочь из ложи, на улицу.

Телохранители суетились вокруг них, предлагая помощь, чай, кофе, воду, позвонить доктору, но он разогнал всех и, усадив ее на заднее сиденье, присел перед ней, поглаживая ее руки и коленки:
– Если бы я знал, что ты так среагируешь на оперу, я бы выбрал что-нибудь другое. Какой-нибудь ужастик, например. Там уж точно плакать не с чего.

Она хрюкнула сквозь слезы. Ну вот, опять он за свое. Стоит ей расчувствоваться – он тут же выдает какой-нибудь прикол и заставляет ее смеяться. Впрочем, реветь тут же перехотелось. Психолог доморощенный… Он снял перчатки, потянулся к ней и обеими ладонями вытер остатки слез с ее щек:
– Все? Или хочешь поплакать еще?

Она мотнула головой, отталкивая его руки от своего лица:
– Оставь меня в покое. Почему ты без маскировки? Совсем с ума сошел? Тебя же узнают.
– Угомонись. Иногда я могу себе это позволить. Люди слишком сильно верят в то, что слышат по телевизору, им и в голову не придет, что я – это я. Я же умер. Забыла?

Она забавно, по-детски потерла глаза:
– Я, наверное, сейчас выгляжу абсолютным пугалом… Еще и косметику размазала…

Он достал из кармана белоснежный носовой платок с какими-то вензелями и вышитой монограммой в уголке и аккуратно стер потеки подводки у нее под глазами:
– Теперь нормально. Улыбнись-ка мне.

Она улыбнулась. Шмыгнула носом:
– С тобой точно не соскучишься… Зачем ты делаешь это со мной?
– Я ничего с тобой не делаю. Но ты закрываешься от меня еще похлеще, чем я закрываюсь от тебя. И если мне придется таскать тебя на все оперы этого города, чтобы помочь тебе открыться – я так и поступлю.
– Открыться? Вот это ты называешь «открыться»? Я после такого в себя неделю приходить буду.
– А я тебе помогу, – каверзно улыбнулся он, подхватывая ее под коленки и отодвигая ее вглубь машины, чтобы сесть рядом. Пристроил ее ноги у себя на коленях, обхватил за талию, подтянул поближе к себе. Амир сел за руль. Посмотрел в зеркало:
– Куда?
– Без разницы. Просто езжай. И в зеркало не смотри.
– А ехать мне как без зеркала? – огрызнулся тот, заводя машину.
– Используй боковые, – безразлично отозвался Майкл и, повернувшись к Эрин, припал губами к ее губам. Она не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Он целовал и целовал ее, крепче прижимая к себе, пока она не начала дрожать в его руках.

– Не надо, – шепчет она едва слышно, когда он на мгновение отрывается от нее, чтобы дать им обоим вздохнуть. – Не надо… Я не смогу… У меня не получится…
– У тебя уже получается, – одними губами произносит он, прежде чем снова начать терзать ее рот. Она пытается уцепиться за его запястья, путается пальцами в его волосах. Он ловит ее руки, отводит в стороны, чтобы она не мешала ему, быстрыми, отточенными движениями разбирает складки шарфа, расстегивает ее куртку, скользит губами по ее шее. Эрин умирает от каждого прикосновения, часто, глубоко дыша. Невозможный. Такой невозможный. Кто мог бы устоять перед ним, когда он, не говоря ни слова, каждым жестом, каждым движением, каждым поцелуем заставлял поверить в то, что влюблен? Пусть даже и всего на двадцать минут…

– Ну вы там, полегче, – подает голос Амир. – До дома не доедете.
– Заткнись и веди машину! – рычит Майкл, крепче стискивая в объятиях оглушенную его настойчивостью девушку. Ему нужно удержать в ней это пространное, призрачное состояние, чтобы она не опомнилась, пока они не доберутся до дома, не выскользнула из рук, не закрылась снова. Он возводил вокруг себя стены, наблюдая, как она пробивается сквозь них, одну за другой, и в бессильном отчаянии останавливается перед следующей, забывая при этом о своих собственных стенах. Потому что только так она тоже могла открыться – ломая чужие барьеры. Чтобы у них что-то получилось вдвоем, этот процесс должен был быть двусторонним.

– Не надо, – снова шепчет она, пытаясь задержать его руки, проникавшие ей под одежду. – Только не так… Не здесь…
– Именно так и именно здесь, – отвечает он и закрывает ей рот поцелуем, чтобы она больше ничего не успела сказать. Забирает у нее дыхание, отдавая взамен кусочек пылавшего сердца. Она вздрагивает под его пальцами, стонет в агонии, чем раззадоривает его еще больше. Машина все катится и катится вперед, последний охваченный огнем островок в кромешной тьме, последнее пристанище, уже распадавшееся под натиском урагана, последний рывок в небо перед падением. Мир остановился. Мир исчезал. И этот сумасшедший, единственный в своем роде мужчина заново воссоздавал его, рисуя его своим дыханием и кончиками пальцев, заключая его в очертания ее тела. Этого не умел больше никто. Он использовал их тела как холст, щедрыми мазками накладывая яркие краски, зажигая звезды одним прикосновением, вытаскивая из параллельных измерений то, в чем ему так долго было отказано и без чего он больше обходиться не мог.

Эрин не помнила, как они оказались дома. Не помнила, как попала в спальню, и даже не поняла, чья она – его или ее. Он срывал с нее одежду как в бреду, нетерпеливо дергая не поддававшиеся молнии, пуговицы и крючки, и просто рвал их, если не мог расстегнуть, а потом сжимал ее в объятиях с такой страстью, что у нее перехватывало дыхание. Белоснежная, пахнущая его духами постель. Его обжигающие вздохи и стоны. Он брал ее с жадностью человека, столкнувшегося с недозволенным и боявшегося, что у него в любую минуту могут это недозволенное отнять. Напрочь утратив контакт с реальностью, она металась под ним, изнемогая от желания, вонзаясь ногтями в его плечи, оглушенная его исступленной любовью, на самом краю, по лезвию бритвы, в огненном потоке, не оставлявшем после себя вообще ничего. До упора. Без остатка. Без какой-либо надежды на сохранение себя в прежнем качестве. Это было похоже на откровение, которое дается только раз в жизни, да и то не всем, потому что принявший его человек наверняка сойдет с ума, не выдержав этого огня. И когда она понимает это, по телу уже катится опаляющая волна, уничтожая остатки стен, которые они так старательно строили, каждый в своем сознании, а его голос на высоких гортанных нотах смешивается с ее голосом, причудливыми аккордами разрезая темноту.

Стоп-кадр.

В самом центре уже рассеивавшегося огненного вихря – переплетенные в тесных объятиях тела, черные кудри, смешавшиеся с мягкими рыжеватыми локонами, разметавшимися по подушке. Майкл отдыхает, опустив голову ей на плечо, медленно, глубоко дыша. Приподнимается, заглядывает ей в глаза. Бережно, едва касаясь, проводит губами по ее лицу. Она обхватывает его за шею и притягивает его к себе, возвращая его голову к себе на плечо. Зажмуривается.

«Я ни о чем не буду думать. Я ничего не буду ждать. Мне больше ничего не нужно».

Майкл, прижимаясь к ней, думает о том, что, наверное, ему нужно было бы что-то сказать, как-то объяснить свое поведение и эту внезапную атаку, совершенно опустошившую их обоих, но когда пытается подобрать слова, понимает, что слов у него, по сути, и нет. В такие моменты все свои ощущения можно передать только молчанием, потому что слова развеют это невесть откуда взявшееся волшебство, ставшее для него очередным подарком небес. И он молчит. Слегка поглаживает ее руку, обвивавшую его шею, успокаивая еще бившую ее дрожь. В голове – ни единой мысли.

Кажется, сегодня он и впрямь сможет заснуть.







-Picture 6. Fire-

Can I be dreaming once again?
I'm reaching helpless I descend
You lead me deeper through this maze
I'm not afraid
I'm lost in you everywhere I run
Everywhere I turn I'm finding something new
Lost in you, something I can't fight
I cannot escape
I could spend my life lost in you
-Red-

I'll never be the same
I'm caught inside the memories, the promises
are yesterdays and I belong to you
I just can't walk away
'cause after loving you
I can never be the same
-Red-


Эрин проснулась одна. Долго лежала, глядя в потолок, приходя в себя. Ночью у нее едва хватило сил, чтобы осознать, что произошло – Майкл, безошибочно прочувствовавший ее состояние, не дал ей ни секунды на размышления, и в итоге она попросту вырубилась, так и не сказав ему ни слова. Остаток ночи она спала в его кровати, прижавшись к нему, и ей хотелось надеяться, что ему тоже удалось заснуть хотя бы на несколько часов. Повернувшись на другой бок, она увидела на соседней подушке полураспустившуюся красную розу, живописно лежавшую поверх сложенного вдвое листка бумаги. Потянула записку к себе, развернула. Все тот же смешной почерк, буквы вкривь и вкось. «You’re beautiful». И гигантская, размашистая подпись на пол-листа. Увидев этот совершенно неуместный здесь автограф, она рассмеялась. Некоторые привычки действительно не искореняются – он привык подписывать любой клочок бумаги, попадавший ему в руки.

Выбравшись из постели, она собрала с пола свою одежду. Часть ее пришла в негодность, когда он, охваченный неистовым нетерпением, разодрал застежки, оторвал пуговицы. Бешеный, как есть бешеный. Знали бы женщины, что он вытворяет в кровати, бегали бы за ним еще больше. И откуда только в этом тощем теле берутся силы на все это? Забрав с подушки записку и розу, она отправилась к себе в комнату, принимать душ и одеваться. Долго думала, что надеть, затем выудила из разноцветного вороха купленных им одежек мягкую, приталенную трикотажную тунику длиной чуть выше колена, которую можно было носить как платье.

В гостиной гремел рояль. Усиленные реверберацией аккорды плавно перетекали из одного в другой. Голос Майкла парил поверх них как птица над поверхностью горного озера. Белые, сверкающие на солнце крылья над серебристой гладью. Эрин остановилась в дверях, затаила дыхание, чтобы не выдать свое присутствие и не помешать ему. Слушать его пение вживую, безо всяких микрофонов, усилителей и многослойных аранжировок было сказкой. Ничто не отвлекало от его голоса. Ничто не мешало погружаться в него и позволить ему беспрепятственно проникать внутрь. Она тихонько опустилась на пол, поджав под себя ноги, обхватила колени руками, прислонилась плечом к открытой двери. Если бы он играл и пел целый день, она бы сидела вот так, не шелохнувшись, и слушала, слушала, слушала. Ни одной из этих песен, которые он пел сейчас, она никогда не слышала раньше. Вероятно, написал только что или совсем недавно. Все они несли в себе его четкий, узнаваемый стиль: изящные гармонии, красивые, до боли в сердце красивые мелодии, чувственный, немножко игривый текст. И этот безупречный чистый вокал, съезжавший в легкую хрипотцу на низких нотах. Да, это можно было слушать бесконечно.

Он понял, что его слушают, лишь на третьей или четвертой песне. Оборвал игру, развернулся в пол-оборота. На нем были его излюбленные пижамные штаны приглушенного синего цвета и белая футболка с V-образным вырезом на груди. Его глаза сияли, на щеках играло легкое подобие румянца. Поди ж ты, ожил! Когда она увидела его здесь, на этом же месте, несколько дней назад, он был больше похож на бледную тень, готовую в любую минуту пересечь грань, отделявшую этот мир от мира призраков. Интересно, что сказал бы Амир, если бы увидел его сейчас. Наверное, отпустил бы очередную пошлую шутку: вот, мол, что нужно, чтобы поднять мертвеца из могилы – как следует покувыркаться в постели. Впрочем, Эрин не считала это своей заслугой. Наверное, на ее месте могла оказаться любая другая, а эффект был бы тот же. Ей не слишком приятно было думать об этом, но она понимала, что на такое кратковременное помешательство его толкнула вовсе не любовь. Надо было быть законченной идиоткой, чтобы поверить в подобное. Даже играть с такой мыслью было бы опасно.

«Я не буду думать об этом. Я не буду ничего ждать. Пусть он будет моим ровно столько, сколько нам отведено».

Он широко, призывно улыбнулся:
– Ты нашла мою записку?
– Нашла. Очень мило. Ты спал?
– Спал. До самого утра.

Он поднялся со стула, вразвалку подошел к Эрин, протянул ей руку, поднял ее на ноги и привлек к себе. Сцепил пальцы у нее на талии:
– Мне было очень хорошо. Спасибо.
– Пожалуйста, – ответила она, едва сдерживая улыбку. Это звучало так забавно, особенно если учесть, чем именно они занимались ночью. Он погладил ее по спине, скомкал в пальцах рыжие пряди, падавшие ей на плечи:
– Хочешь сегодня куда-нибудь?

Она задумалась, слегка покусывая губы. Обвила руками его шею:
– Не особенно. Не хочу суеты.
– Я тоже. Можем остаться дома. Хочешь, я приготовлю тебе завтрак?
– Ты? Завтрак мне? – изумилась она. – Ну, прямо фан-сервис – и постель, и цветочки-записочки, и завтрак.
– Ты все-таки та еще язва, – сообщил он ей, ухмыляясь. – Что в этом такого? Могу, кстати, прямо в постель и принести.
– Это что, намек? – она слегка задрала бровь. Он качнул головой:
– И когда ты перестанешь искать в моих словах и действиях какие-то намеки… Если я чего-то хочу, я беру и делаю. Безо всяких намеков.
– Это я уже поняла. По твоей выходке в машине.
– Да, как раз хотел извиниться, что не дотерпел и прямо при Амире… Не сдержался.
– Никакой выдержки, – съехидничала Эрин. – Представляю, что подумал Амир.
– Что он там подумал – это его проблемы. И если он будет что-то вякать за моей спиной, скажешь мне, я его урою. Поцелуй меня.

Чопорно сложив губы бантиком, она легонько чмокнула его в кончик носа. Майкл поднял брови:
– И это что, все? Как-то слабенько.
– Ты обещал мне завтрак. Если я сейчас поцелую тебя как следует, позавтракать мне вряд ли удастся.
– Это верно. Ладно, завтрак – так завтрак. Но после завтрака я потребую плату.
– Кру-у-уто! – восхитилась Эрин, слегка дергая его за прядь волос. – Король поп-музыки, оказывается, ничего не делает бесплатно. Даже завтраки. Каковы расценки?
– Молчала бы уже, – наигранно-обиженным тоном ответил он, выпуская ее талию из кольца своих рук. – Я подарил тебе целую гору одежды, и ночью вот тоже… расстарался… Но ведь помогло же, правда? Я надеюсь, плакать ты больше не будешь?
– Только если ты снова не потащишь меня в театр.
– Да ну тебя... Второго такого «прорыва» я не выдержу, у меня и так весь вечер сердце кровью обливалось от твоих слез.

Она посерьезнела. Поймала его за обе руки, заглянула в глаза:
– Это действительно так или ты просто по приколу сказал, для красного словца?
– Эрин, я, может, и самый известный человек на земле…
– …и самый скромный, к тому же, – парировала она. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу:
– Не перебивай. Так вот, может, я и самый известный человек на земле, но когда при мне плачут, я готов наизнанку вывернуться, прыгнуть с крыши, переплыть море – в общем, что угодно, только бы не видеть этих слез.
– И всегда останавливаешь их таким способом?
– Нетушки, – он закатил глаза. – Если бы я каждый раз пытался так утешать всех девочек, плакавших при мне, я бы умер от истощения.
– О… Так, значит, мне повезло, и это был эксклюзив?

Он чуть прищурился, пытаясь определить, шутит ли она или говорит всерьез. Тряхнул головой:
– Я еще сам не решил, кому из нас повезло больше. Пожалуй, все-таки мне.
– Почему?
– Потому что я, наконец, сумел нормально поспать ночь. Пошли на кухню, а то я сейчас передумаю насчет завтрака. Ты на меня так смотришь, что я едва сдерживаюсь.


Они вместе позавтракали, и Эрин каждый раз улыбалась, глядя, как он облизывает пальцы или играет с едой, словно ему было пять, а не пятьдесят. Он определенно чувствовал себя комфортно. Больше не предпринимал глупых попыток спрятать лицо, притвориться кем-то другим. Он просто делал то, что ему нравилось. Но перед глазами упорно вставали нарисованные им картинки, спрятанные в кабинете. Если он действительно изображал на них то, что хотел получить в жизни, то для счастья ему не хватало не так уж и много. Непонятно только, почему на эту «вакансию» бывшей рядом с ним женщины-друга попала именно она. Допивая кофе, она задумчиво подперла рукой голову:
– Знаешь, мне кажется, ты меня обманул.
– В чем?
– Когда мы встретились месяц назад, ты мне сказал, что я не первая, кто тебя узнал и с кем ты заговорил на улице.
– Я не врал.
– Возможно, я действительно не первая, с кем ты заговорил. Но если бы тебя кто-то узнал, ты бы и сейчас поддерживал с ними знакомство, и не сидел бы здесь один. Нет?
– Я же не обязан поддерживать знакомства со всеми, кто меня узнает, Эрин, – терпеливо возразил он. – Я не помню и сотой части людей, с которыми встречался по жизни.
– Спорить не буду. Но почему именно я, Майкл? Ты так и не ответил мне внятно на этот вопрос.
– Я тебе уже говорил. Ты мне понравилась.
– А другие?
– А что другие? Они милые, приятные люди. Я разговаривал с ними. Некоторые меня узнавали. Правда, никто ни разу не назвал меня по имени, не сказал мне, что узнал меня, я просто видел это по их глазам. Они так боялись спугнуть меня, что предпочитали молчать. Но их отношение менялось, едва они меня узнавали.
– Ах, вот оно что… Значит, я первая сказала тебе в лицо, что знаю, кто ты?
– Разве ты не помнишь, как все было?
– Помню. И все же хочу уточнить некоторые детали.

– Я удивился тогда, – он отставил чашку, потянулся через стол и накрыл ее руку ладонью. – Действительно удивился. Пока мы сидели в кафе, я чувствовал, что ты меня узнала, но не был уверен, поэтому просто выжидал. Даже сам с собой пари заключил – скажешь ты мне об этом или нет.
– И что?
– Я его проиграл. Ты оказалась храбрее, чем я думал. И, упреждая твой уже надоевший мне вопрос – отчасти поэтому и перезвонил. Я знаю, о чем ты думаешь, Эрин. Ты боишься, что у тебя не хватит мужества быть мне другом. Но тогда тебе его хватило, чтобы назвать меня по имени, и я не хочу, чтобы ты его потеряла. Оно тебе пригодится потом, по жизни. Это очень ценное качество, от которого иногда зависит абсолютно все.

Эрин поднялась со своего места, обошла стол. Прижалась к спине Майкла, опустив руки ему на плечи:
– Хоть ты мне и говорил, чтобы я не искала в твоих словах какие-то намеки, мне все же кажется, что ты пытаешься обо мне заботиться.
– Н-ну-у… Я действительно о тебе забочусь. Ты сейчас живешь в моем доме, я за тебя отвечаю. Это нормально, – он чуть запрокинул голову, глядя на нее снизу вверх. – Кстати, сколько тебе лет?
– 28.
– Хм… Я думал, тебе меньше. Ты выглядишь моложе своего возраста.
– Разочарован?
– Нет. Мне, в общем-то, без разницы, сколько тебе лет, лишь бы под статью не попадало, – усмехнулся он. Эрин повела бровями:
– Ну, об этом можешь не беспокоиться. Могу паспорт показать, для верности.
– Твой паспорт я уже видел. Просто на возрасте внимание не акцентировал.
– Когда это ты видел мой паспорт?
– Когда мы с Амиром забирали из отеля твои вещи.
– Что еще ты видел? – с подозрением спросила она, уже зная ответ.
– Я видел все, что у тебя в рюкзаке. И если ты достаточно долгое время была моей фанаткой, то знаешь, что у меня есть такая вредная привычка – рыться в чужих вещах, чтобы лучше понять их обладателя. Да не бойся, я ничего не взял. Все лежит там, где и лежало.
– Балбес…

– Уж какой есть. У тебя там были такие симпатичные кружевные трусики, с розовым бантиком, почему ты их не надеваешь?
– О, Боже, Майкл… Ты сейчас вгонишь меня в краску.
– Что я такого сказал? Я все равно их уже видел. Пойди надень их.
– Прямо поверх тех, что на мне сейчас? – саркастически уточнила она. Он развернулся на стуле и, с совершенно безразличным лицом задрав ей платье, несколько секунд рассматривал ее:
– Эти тоже ничего. Но те мне понравились больше. Надень.
– Какая разница, что на мне надето под платьем? Я не собираюсь разгуливать тут в одних трусах.
– Я и не прошу. Но мне нравится, когда на женщине красивое белье. И я уж точно буду знать, что оно на тебе есть, всякий раз, когда буду смотреть на тебя.
– Надо же, какой эстет, – проворчала она, пряча улыбку в уголках губ. – Я потом надену, попозже.
– Смотри, я же потом проверю. Где моя плата за завтрак?
– Чего изволите, Ваше Величество? Мне станцевать канкан? Или приватный танец на коленях?
– Для начала мне достаточно и поцелуя, – протянул он, мечтательно закрывая глаза. – Но приватный танец – тоже неплохо. Давненько никто не исполнял для меня такое.
– О, что я слышу… Великие тайны королевского двора.
– Блин, вы все странные. То все считали, что я был девственником до 35 лет, потом решили, что я извращенец, теперь вот мне уже и приватный танец нельзя. Я че-ло-век, понятно? У меня внутри кровь, кости и прочие органы. Я потею, болею, пью, ем, ругаюсь матом, занимаюсь сексом, а иногда еще и порнуху смотрю, прикинь? А, раньше еще и траву покуривал. О-о, кошмар, кошмар! – он театрально закатил глаза и очень комично изобразил падение в обморок.
– Не заводись. Я просто тебя подначиваю. Так ты расскажешь мне, кто исполнял для тебя приватный танец?
– Нет. Такие рассказы – исключительно для мужской компании.
– Зануда. Между прочим, девушки очень любят слушать истории для мужских компаний.
– Я знаю. Но все равно не расскажу.

– А если так? – Эрин склонилась, убрала волосы с его плеч и тронула губами его шею, прошлась от ключицы до мочки уха, оставляя на его коже несколько легких, нежных поцелуев. Он блаженно зажмурился:
– Это очень приятно, но нет. Опять же, упреждая следующий вопрос – что бы ты ни сделала, все равно не расскажу. Но ты пытаешься меня отвлечь. Мы, кажется, говорили о плате за завтрак, а ты отмазываешься.
– Ты так и не назвал окончательную цену.
– М-м-м… Ну, для приватного танца, пожалуй, рановато. Начни с поцелуя, а там будет видно.
– А того, что я только что сделала, недостаточно?
– Нет. Не отлынивай.

Она погладила его скулы кончиками пальцев, провела губами по его губам, прежде чем поцеловать. Целоваться с ним было одним сплошным удовольствием. Стоило только начать – и остановиться было уже невозможно. Целуя его, можно было увидеть все звезды и спутники на орбите, все планеты вселенной, вырваться за пределы физического тела, ослепнуть от выжигающего сияния солнца и камнем рухнуть обратно вниз. И каким-то непостижимым образом остаться при этом в живых. Леди и джентльмены, пристегните ремни, сейчас взлетаем, время полета не ограничено, крутые виражи обеспечены, о прохладительных напитках можете забыть.

А заодно забыть и о том, кто ты и кем был раньше, до этих поцелуев, потому что повтора больше не будет.

Впрочем, в этот раз он остановил ее сам. С явным сожалением пробежался пальцами по ее волосам, взял за плечи и мягко отстранил от себя:
– Все, хватит, не то весь день пойдет насмарку. Мне надо немного позаниматься.
– Чем?
– Танцами. Я занимаюсь каждый день. Ну, так, чтобы форму не терять.
– После еды?
– Кусок тоста с медом и стакан сока – это не еда. Это не мешает.
– Мне можно посмотреть?
– Нет. Я стесняюсь.
– Стесняешься? Ты стесняешься? А на сцене перед стотысячной толпой как? Еще и вытворяешь там такое, от чего девчонки в обморок падают.
– Сцена и тренировочный зал – разные вещи. А то, что я вытворяю… Ну, надо же им о чем-то мечтать по ночам.
– Ты хоть представляешь, как это сводит с ума?
– Примерно представляю. О, я придумал нам занятие на сегодня. Мы будем пить вино, и ты расскажешь мне, каково это – смотреть на меня на сцене, когда я танцую.
– Я не буду тебе о таком рассказывать. Это слишком личное.
– Да брось. Ты ночью трогала меня со всех сторон, и не расскажешь мне, что ты чувствуешь, когда я на сцене делаю всякие неприличные вещи?
– Не расскажу.

Он прикусил губу. Лукаво сверкнул глазами:
– Если расскажешь – я тоже расскажу тебе кое-что. Из историй, предназначенных для мужской компании.
– Это наглый шантаж.
– О, да, да, да-а-а. Но я любопытный, поэтому готов пойти на жертвы. Ну, так как?
– Ладно. Но ты расскажешь первым.
– Идет.
– У тебя тут есть интернет? Мне надо написать письмо на работу, попросить отпуск. Или уволиться, если мне его не дадут.
– Нет, никаких интернетов. Сам не лазаю и тебе не советую. По крайней мере, не здесь. Позвони. Можешь пойти к ребятам внизу, взять у них мобильник, у тебя наверняка роуминг, а он прожорливый.
– Что ты имеешь против интернета?

Он слегка сморщил нос в легкой гримаске отвращения:
– Против интернета в целом – ничего не имею, замечательная придумка. Но там развелось слишком много грязи, и меня это очень расстраивает. Забивают драгоценный эфир всяким дерьмом. Поэтому я туда не хожу. Не скучай без меня, пока я буду заниматься.
– И не подумаю.
– И не вздумай подглядывать за мной.

Она показала ему язык. Майкл, не задумываясь, ответил ей тем же. Широко улыбнулся и, развернувшись спиной к двери, выплыл из кухни идеальной лунной походкой.



Время тянулось бесконечно медленно. Эрин пыталась читать, но оглушительные звуки музыки и мощный бит, доносившиеся из зала где-то на первом этаже, прорывались сквозь стены, и ее так и подмывало прокрасться туда и подсмотреть. Скорей всего, он бы не заметил, но могла заметить охрана. Кругом эти проклятущие камеры, в туалет сходить страшно – вдруг и там кто-нибудь пялится. Как он может жить под этим постоянным наблюдением? Он же всю жизнь возмущался, что люди пытаются нарушить его уединение и право на личную жизнь, а тут сам дает добро на этот беспрестанный контроль. Безуспешно поборовшись с собой полтора часа, она спустилась к охране, позвонила домой, тщательно следя за интонациями и словами. На работе поворчали, но на внеплановый отпуск согласились, а вот мама оказалась менее сговорчивой. Каким-то шестым чувством, материнским чутьем почуяла, что дочь осталась в чужой стране из-за мужчины, и ничего хорошего ей в этой связи не светит.

– Рин, не надо тебе там быть. Возвращайся домой.
– Мама, все нормально. Не переживай. Я действительно не могу сейчас вернуться, у меня тут есть кое-какие дела, только и всего.
– Не надо тебе там быть. Кто бы он ни был.
– О чем ты? Я же говорю – у меня здесь есть дела.
– Я знаю, какие это дела. Это неправильно. Возвращайся.
– Мам, я не могу. Мне нужно здесь закончить. Когда закончу – вернусь.
– Когда ты закончишь, может быть уже поздно.
– Мам, перестань. Ну что ты вечно себя программируешь на какие-то катастрофы? Со мной все в порядке. И я достаточно взрослая, чтобы о себе позаботиться.
– Да как-то уж чересчур взрослая. Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Покусывая губы, Эрин выключила телефон, стерла номер из исходящих звонков и вернула трубку охраннику. Тот мельком посмотрел на нее и отвернулся, но девушка успела заметить, что в его глазах блеснуло и погасло сожаление.

Когда терпеть и ждать стало совсем невмоготу, она все-таки пошла на первый этаж, на звуки музыки. Определить, откуда именно она несется, было сложно – стены буквально вибрировали от басов. Как только не глохнет от такой громкости? В конце концов, ей удалось найти нужную дверь, и, увидев ее, Эрин едва не расхохоталась. Нет, ну каков хитрец? Велел ей не подглядывать, а сам нарочно оставил дверь приоткрытой, как специально, будто знал, что она все равно не удержится от соблазна и придет. Если бы не хотел – закрылся бы изнутри, чтоб без вариантов. Но едва она осторожно толкнула дверь кончиками пальцев, музыка смолкла, и на пороге возник Майкл – разгоряченный, мокрый с головы до ног, в разодранной на груди майке, поверх которой была небрежно наброшена рубашка с оторванными чуть ли не с мясом пуговицами. Он тяжело дышал, словно пробежал десятикилометровый кросс. С его волос и пальцев капало.

– Хрена себе! – только и вырвалось у девушки, ошеломленно уставившейся на него. Он повел плечами, словно сбрасывая тяжелый груз:
– Я так и знал, что ты не утерпишь. Но я уже закончил, так что подсмотреть тебе не удастся.
– Я соскучилась, – сказала ему Эрин, вовремя выходя из ступора. Он вытер мокрые руки о штаны и взял ее запястье:
– Как ни странно – я тоже. Дай мне минут десять, душ принять, и я весь твой.
– Буквально или фигурально?

Он по-хулигански сверкнул глазами:
– Во всех смыслах.

Ей очень хотелось спросить, не хочет ли он, чтобы она приняла душ вместе с ним, но она сдержалась. Он, видимо, подумал о том же. Несколько секунд выжидающе смотрел на нее, но когда встречного предложения не последовало, тряхнул головой, отчего капли пота полетели во все стороны:
– Прости, на меня иногда находит. Выпадаю в астрал.
– И что там, в астрале?
– Такие картины, которых тебе лучше не видеть, – улыбнулся он и, отпустив ее руку, бодрой рысью направился на второй этаж. Эрин проводила его исполненным жадности и вожделения взглядом, глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Быть рядом с ним – все равно что стоять у пышущего жаром костра и ощущать, как пламя облизывает кожу, обжигая, но не причиняя заметного ущерба. Каждое движение – как спецэффект. Каждое прикосновение – как маленькая смерть. Каждый вздох – новая жизнь. В нем можно было потеряться как в лабиринте, но она не боялась этого. Можно сказать, даже хотела этого. Пропасть, исчезнуть, потонуть в нем, даже если обратного пути не будет.

Она ждала его, сидя на полу в гостиной, где кто-то как специально развел огонь в большом камине, что, безусловно, придавало комнате некую тихую, светлую уютность. За окном барабанил ливень. Хорошо, что никуда не пошли, быть в такую погоду на улице не слишком приятно. Майкл, одетый в очередные совершенно убойные красные пижамные штаны с микки-маусами и чинно застегнутую почти на все пуговицы бордовую рубашку поверх футболки, пришел из кухни, неся с собой бутылку белого вина и два бокала. Эрин, увидев его, прыснула в ладонь:
– Боже, ну и штаны. Где ты только их берешь?
– Не нравится? – он смешно наморщил нос. – У меня есть еще с Дональдом Даком. И рыбками.
– А с котиками нету? Или с медвежатами?
– Надо поискать. Наверное, есть и с котиками. Но я предпочитаю Микки. В нем есть особый шик, не находишь?

Не в силах больше сдерживать рвущийся наружу смех, она повалилась на ковер и захохотала. Слезы текли по щекам, она размазывала их ладонями и едва ли не каталась по полу. Майкл, ничуть не смутившийся от того, что стал причиной такой смеховой истерики, улыбаясь, ждал, когда она придет в себя.

– Я очень плохо на тебя влияю, – сообщил он ей, когда она, отсмеявшись, снова приняла сидячее положение и, изящно выгнувшись в талии, аккуратно поджала под себя ноги в пушистых серых носочках. Ему нравилась эта мягкая, кошачья грация, с которой двигалась девушка. Это не любовь, говорил он себе, глядя на нее. Она хорошая, нежная девочка, но это не любовь, не может быть любовью. Любовь – это пламя. Любовь – это костер в ночи. А у него в душе, при виде этих сияющих глаз, горевших, несомненно, очень глубокими чувствами к нему, был только спокойный, ровный свет далеких звезд. Она была сладким гласом соблазна и одновременно – тихим устьем реки. Он мог бы купаться в ней до скончания времен, просто потому, что это было приятно и не отнимало у него ощущение внутреннего комфорта. Она не мешала ему, когда была рядом, а если выходила из комнаты, ему спустя какое-то время хотелось, чтобы она вернулась обратно.
Это не может быть любовью. Не так скоро.

Но он отчаянно, до боли жаждал, чтобы это все же была она.

Чтобы по самые уши, до края небес и выше, не спать, не есть, не дышать. Или дышать, но только ею. Он немного завидовал ей, потому что видел такую любовь в ее глазах. Завидовал и понимал, что никогда не признается ей в этом. Его слишком долго, часто и упорно ломали, чтобы он снова мог позволить себе вот так влюбиться, до синих соплей, поцелуев под дождем и желания петь ей серенады под балконом.

Но ему так хотелось. Так хотелось.

Чтобы отвлечься, он откупорил бутылку, разлил вино по бокалам, протянул один ей:
– На чем мы там остановились, не помнишь?
– Ты обещал, что расскажешь мне историю для мужской компании.
– А, ну да, – он глотнул вина, задумчиво поболтал остатком в бокале. – Что бы ты хотела услышать?
– У меня еще и выбор есть? Огласи весь список.
– М-м… Про тот приватный танец я тебе, конечно, не расскажу – мне до сих пор стыдно за свое поведение, – будничным голосом произнес он, словно говорил что-то вроде «небо голубое, а солнце греет». – Могу рассказать, как я впервые поцеловался с девушкой по-настоящему. Или как по пьяни чуть не трахнул какую-то фанатку прямо в машине.

Она смотрела на него большими, круглыми от изумления и любопытства глазами:
– Ого… По пьяни… Я даже представить не могу, какой ты, когда пьян.
– Лучше и не представлять – приятного мало. Ну, пьян – это сильно сказано, конечно. Так, выпили две бутылки вина на троих. Но по мозгам дало хорошо.
– А если я захочу услышать обе истории?
– Тогда я потребую в обмен что-нибудь еще, – он окинул ее взглядом. – Кстати, ты надела те трусики?
– Надела. Но тебе не покажу.
– Когда мне захочется посмотреть, думаешь, я стану спрашивать у тебя разрешения?
– Не уходи от темы.

Он слегка свел свои идеальной формы брови к переносице, залпом осушил бокал и налил себе еще, ровно половину от того, что выпил только что:
– Сейчас расскажу. Мне надо немножко набраться, для храбрости, а иначе я сгорю со стыда.
– По-моему, ты просто набиваешь себе цену.
– Ничуть, – он уселся поудобнее, спиной к камину, скрестил ноги по-турецки и заговорил этаким небрежным голосом завсегдатая дешевых кварталов, словно вжился в очередную роль. – Мне было лет семнадцать или восемнадцать, точно уже не помню. Дружил с одной девчонкой. Блондинка, волосы до задницы, роскошные, так и хочется зарыться в них носом. Длинные ноги, шикарные сиськи, в общем, все как надо. Ну, так, несерьезно все было, больше баловались, чем встречались по-настоящему, у обоих ветер в голове и скорей неуемное любопытство, чем какие-то чувства. На сиськи я, конечно, поглядывал, но кто б не смотрел, когда такое перед глазами постоянно… Эрин, прекрати краснеть, я не буду рассказывать, если ты будешь так реагировать.
– Я постараюсь, – неудержимо заливаясь краской и прижимая ладони к щекам, ответила она. Сколько же в нем этих персонажей, если каждый раз, когда она считала, что уже видела и слышала все, он показывал ей новую грань? Майкл снова глотнул из бокала и продолжил:
– В общем, оттягивались по дискотекам, когда Джозефа не было в городе, потому что иначе мне бы влетело. Моим братьям такие вещи всегда сходили с рук, а я постоянно попадался, потом огребал.
– Почему?

– Потому что я фронтмен группы и обязан поддерживать определенный имидж. Такой милый сладкий мальчик, кажущийся доступным, но таковым не являющийся. Наверное, я таким и был, потому что, хоть мне и было любопытно, в отрыв с девчонками не уходил ни разу, разве что за братьями наблюдал, как они трахались, думая, что я сплю. А попробовать-то хотелось. Наивный был, страшное дело. Девочки меня целовали в щеки, щипали за задницу – мол, ах, какой милашка, иногда в губы чмокали, но вот чтоб так, по-настоящему поцеловаться – как-то не получалось. А тут такая девушка, внимание проявляет. Флиртовали на грани фола. Я стеснялся до жути, но надо ж было изображать из себя мачо, я же крут, я Майкл Джексон… перестань хихикать, а не то больше ничего не услышишь… Ну и, значит, поехали мы на дискотеку, я за рулем, уже не помню, чья тачка, наверное, Джермейна. Припарковались кое-как, вроде бы выходить надо, а она сидит рядом и та-ак смотрит… вот как ты в первый день знакомства… У меня сердце вылетает, в горле комок, меня трясет, вспотел так, что самому противно. И тут она начинает ко мне наклоняться, прижимается ко мне этим своим четвертым размером – у меня душа в пятки, естественно, но виду ж не подаю, прикидываюсь шлангом, мол, не понимаю, чего это она. А она начинает меня целовать, трется об меня грудью, и когда засовывает язык мне в рот – классно, кстати, было – у меня так встает, что я испугался, что сейчас что-нибудь протараню этой штукой… Эрин-н-н-н! Прекрати сейчас же!

Она снова каталась по полу, мотая головой и похрюкивая в ладони. Майкл, с трудом сохраняя некое подобие серьезности и время от времени касаясь указательными пальцами уже образовавшихся на щеках ямочек – признак того, что сейчас его тоже порвет в хлам – урезонивал ее:
– Я тут тебе такое рассказываю, прямо крик души, а ты ржешь.
– Кри-и-ик души-и-и! – визжала Эрин, утыкаясь носом в ковер. – Ты ненормальный, ненорма-а-льный!
– Смотри, я не буду продолжать.
– Нет! Я хочу знать, что было дальше.
– Тогда перестань ржать и сядь нормально.

Она вернулась в исходное положение, обхватила колени руками и слегка приподняла подбородок, покусывая губы:
– Ну, ты девушке-то ответил? Прямо такой момент истины, ты ж не мог его упустить?
– Не упустил, конечно. Шанс на миллион был. Пока она была занята моим ртом, я успел пощупать ее за сиськи, – все тем же будничным тоном продолжил Майкл и наигранно всплеснул руками, когда Эрин снова взорвалась хохотом. – Все, я не буду больше рассказывать. Ты невменяемая.
– О-о-о! – выла она, давясь от смеха. – Прямо и не верится, что это реальная история. Ты ничего не выдумал?
– Все так и было. Честное слово.
– А что было потом?
– Да ничего особенного. Я бы предпочел, конечно, чтобы она сделала со мной что-нибудь еще, но тут в стекло постучал какой-то мудак и стал орать, что мы припарковались неправильно и загораживаем ему проезд. Пока я парковался заново, настрой уже пропал.
– Жаль… А мог бы прямо там ей и…
– Фу, Эрин, как грубо. Мне же всего семнадцать было, и я, при всем любопытстве, страшно всего этого боялся. Думаю, даже если бы нам тогда не помешали, я бы все равно до главного не дошел.
– Но это тебе не помешало пощупать ее за сиськи.
– Любой парень на моем месте сделал бы то же самое.
– Бьюсь об заклад, если бы там был кто-то из твоих братьев, она бы так просто из машины не вышла.
– Это само собой. У моих братьев была очень дурная слава – они охотились за каждой проходившей мимо юбкой, а меня считали тихушником.
– Хрена себе, тихушник – девушку мацал в машине.

Он покачал головой:
– И зачем я тебе это рассказал, ты же меня теперь со свету сживешь. Впрочем, в тот вечер мне, конечно, обломилось еще кое-что, когда мы все-таки попали на дискотеку…
– Расскажи-и-и-и!
– Ни за что. Ты опять будешь ржать.
– Я не хотела, правда, но ты так смешно рассказываешь, ты бы видел свое лицо.
– Ладно, шутки шутками, твоя очередь.
– А как же вторая история?
– О чем? А, про фанатку в машине? Глупо было, и рассказывать толком нечего. Надрались с ребятами и поехали приключений искать.
– С какими ребятами?
– У меня в охране пара ребят была, клевые, мы дружили. Когда у меня выпадал перерыв в работе, отдыхали вместе за вином, кино смотрели, приколы всякие устраивали. Дурь, в общем. Я много никогда не пью, так, пару бокалов, если всю ночь сидим – ну, может, бутылку, это ведь немного на 8-9 часов. А тут как-то быстро все получилось, я выпил больше, чем обычно, чую – нажрался в дым, последняя пара бокалов явно лишняя была, а ребята ржут с меня, подначивают – типа, нифига ты, Майк, сейчас не сделаешь в таком состоянии, если мы пойдем за телками. А я чего, мне море по колено. Пошли, говорю им, я вам сейчас покажу, who’s bad. Сели в машину, выехали за ворота, а там девчонки стоят. У ворот всегда кто-нибудь стоял, никогда такого не было, чтоб я подъехал, и было пусто. Я затащил одну в машину и тут же, при ребятах, едва не отымел.
– Но ведь не отымел все-таки.
– Причина была банальной – на заднем сиденье было мало места, и я так и не сумел как-то ее пристроить, чтобы было удобно это сделать.

– А-а-а-а! – Эрин уже едва ли не билась в истерике. – Прекрати, прекрати, у меня сейчас просто лицо треснет пополам! Я не привыкла так смеяться.
– Тебе смешно, да? А представляешь, как мне было обидно! Если бы она была в юбке, у меня бы получилось, но на ней были узкие джинсы в обтяг. Я не смог даже стащить их с нее. С тех пор ненавижу, когда девушки носят джинсы.
– Ой, не могу-у-у-у!
– Честно говоря, я рассчитывал на несколько иной эффект от моих рассказов, но я рад, что тебе весело, – улыбнулся Майкл, допивая бокал. Отсмеявшись, Эрин шумно выдохнула, потерла ладонями раскрасневшиеся щеки и потянулась за своим бокалом:
– Ох, ты меня просто убил. Я вот тоже думала, что от таких рассказов будет другой эффект. Ты умеешь быть смешным даже в совершенно несмешных вещах. Как тебе это удается? Если бы кто-то другой вот так рассказывал о своих похождениях, это выглядело бы откровенным бахвальством, а у тебя все как анекдот.

Он пожал плечами. Подлил ей еще немного вина:
– Это сейчас смешно, когда я об этом вспоминаю, а тогда это было даже грустно. Мне о-о-очень хотелось трахнуть ту девчонку.
– Мог бы вывезти ее в кусты и разложить там. Или доехать до дома.
– До дома – долго, а кусты – не мой метод. Непрактично.
– Представляю, как она расстроилась. Такое многообещающее начало и такой облом.
– Да, ей явно было еще грустнее, чем мне, когда ребята высадили ее из машины. Все, твоя очередь.
– Ты в самом деле хочешь это услышать?
– Мне интересно, что заставляет девушек раздеваться во время концерта до трусов и падать в обморок.
– Неужели никогда не пересматривал свои концерты и не улавливал связь?
– Пересматривал. Но я-то вижу совсем другое. Я смотрю другими глазами. Я ищу лажи, ошибки и неверно сыгранные или спетые ноты, чтобы в следующем выступлении такое не повторилось. Сколько ты уже слушаешь мою музыку?
– С 14 лет.
– Это очень долго. Ты была хоть на одном концерте?
– Нет. Не повезло.
– Эффект от видео всегда слабее, чем от живого концерта. Но все же… Рассказывай.
– Это трудно объяснить. И как-то даже неловко.
– Неловко? Я тут ей рассказываю про сиськи и прочее, а ей неловко рассказать, что она чувствует, глядя на меня на сцене. Охренеть просто… Допей вино.

Она послушно сделала глоток. И еще один, для верности. Снова сцепила руки на коленях:
– У тебя в программе есть определенные номера, когда… когда ты ведешь себя как сплошной ходячий секс.
– Надеюсь, это не Heal the World.
– Издеваешься, да? Это обычно ближе к началу шоу, пока ты еще свежий и бешеный, а к финалу как-то успеваешь успокоиться, ощущения уже другие
– Слава Богу. Ну, и?
– Я не знаю, специально ли ты делаешь такие телодвижения или просто работаешь в потоке, но, честно говоря, смотреть на это просто невозможно. В голову сразу начинают лезть всякие фантазии. Костюм в облипку, все линии тела открыты, ты мокрый, тяжело дышишь, закрываешь глаза – а нас там внизу просто сносит. Особенно когда ты начинаешь покачивать бедрами и хвататься за промежность. Это все, смерть. Мозг взорван.
– Забавно. Но, знаешь, я всегда на сто процентов был уверен в том, что секс будет отлично продаваться, несмотря ни на что. Хоть и не ставил перед собой такую цель. Ты мне поверишь, если я скажу, что делал это не специально?
– Нет, не поверю. Если бы это было спонтанно, это бы не повторялось так часто, в одних и тех же моментах на каждом шоу.
– Черт… Таки спалился. Ладно. Это зависело от костюма?
– Да. От брюк в частности.
– Понятно, что не от носков. И что, на первом месте золотые штаны, да?
– Так тебе давно все известно, нахал. Зачем же у меня спрашиваешь?
– Пока я еще лазил в интернет, частенько захаживал на всякие форумы, читал всякую чушь, которую вы там пишете. Когда скучно и нечем заняться, из этого получается занимательное чтиво. Одно время я даже пытался составить список мест, где вы бы хотели меня отыметь. Почему-то лидировал мой лимузин. И я обязательно должен был быть в этих штанах. Но если б вы знали, как в них жарко и тесно, вы бы, может быть, хотя бы посочувствовали мне. Ради вас же старался. А тебе лично какой костюм нравится больше всего?

– Белая тройка, которую ты надевал, когда тебе предъявляли обвинения в 2004 году.
– Я имел в виду сценический. И я вижу, что ты очень не хочешь говорить об этом, но мы договорились, я свою часть договора выполнил и хочу получить компенсацию. Говори.
– Лаковые штаны и желтая рубашка из «Мунвокера», – сказала она, не сводя глаз с его лица. Он закатил глаза:
– Это старье? В This Is It у меня были костюмы куда круче. Неужели ничего не понравилось?
– Костюмы красивые. Сложные. Роскошные. Но, во-первых, не было ни одного фото или видео, где ты был бы в них… их, кажется, так и не дошили? А, во-вторых, ни один из этих костюмов не настраивает на секс так, как лаке черного цвета.
– Вот блин… А я ведь даже не знаю, где сейчас эти штаны… Наверное, были где-то в гардеробной, если я не подарил их какому-нибудь аукциону на благотворительность. Жалко. И что бы ты хотела со мной сделать, когда видела меня в них?

Эрин открыла было рот, чтобы что-то сказать, но дверь в гостиную открылась, и на пороге возник Амир:
– Майк, на пару слов.
– Ты не видишь, что я занят?
– Это срочно.

Не меняя позу и не делая никаких попыток подняться, он повернул голову:
– Ты не расслышал? Я занят. Все потом.
– Это срочно, – настойчиво повторил Амир, беглым взглядом осмотрев комнату, стоявшие на полу бокалы и разом напрягшуюся Эрин. Майкл, мгновенно изменившись в лице, медленно, несколько заторможенно поднялся на ноги, пересек комнату и двинулся на своего ассистента, вытесняя его из дверного проема в холл:
– Я занят. Меня нет. Ни для кого. Я умер! Уехал в неизвестном направлении! Ушел в астрал! Ты понял?

Его лицо дышало раздражением и гневом. Эрин зажмурилась. Вздрогнула, когда с грохотом захлопнулась дверь. Затем послышался треск и звон. Она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Майкл, схватив со стола тяжелый латунный подсвечник, со всей дури шарахнул им по торчавшей в углу камере наблюдения, разнеся хрупкий предмет на мелкие детальки, а затем проделал то же самое со второй камерой в противоположном углу.

– Достали, достали, достали, – шипел он сквозь зубы, дрожа от негодования, сжимая подсвечник в руке как дубину. – Хватит вам моих тайн, хватит, хватит, хватит!..

Эрин встала с пола. Обошла бутылку и бокалы, приблизилась к стоявшему посреди комнаты Майклу. Медленно обошла и его, остановилась у него за спиной, провела пальцами по его волосам. Так же медленно собрала их, отвела в сторону, поцеловала его в шею. Он судорожно, хрипло вздохнул и выронил подсвечник.

– Ты хотел знать, что мы чувствуем, когда ты танцуешь. Это огонь. Ничего, кроме огня. Становится очень жарко. Так жарко, что хочется с головой залезть в ледяную воду, – она снова обошла его, остановилась, опустила ладони ему на плечи. – Хочется выскочить на сцену и прикоснуться к тебе, – тонкие пальцы скользили вдоль застежки его рубашки, расстегивая пуговицу за пуговицей. – Хочется зарыться руками тебе в волосы и покрывать тебя поцелуями с головы до ног, услышать, как ты стонешь, содрать с тебя все эти нелепые шмотки и завалить прямо там, на глазах у всех, – она стащила рубашку с его плеч, уронила ее на пол и обвила руками его тело. – Хочется, чтобы ты принадлежал только мне одной. Чтобы только я могла тебя обнимать и трогать где захочу и когда захочу.

Она припала губами к его губам. Оторвалась с таким тяжким вздохом, словно это и впрямь было подобно смерти:
– От этих ощущений никуда не спрятаться. От тебя невозможно отвести взгляд. Притяжение до того сильное, что сознание выключается. Ты так близко и вместе с тем так далеко, и каждое твое движение – нож в сердце, потому что дотянуться до тебя невозможно. Хочется повторять все движения твоих рук, когда ты гладишь себя. Хочется ловить твое дыхание губами. Хочется увидеть твои глаза и твое лицо, когда ты…

Он застонал. Ее руки нырнули под его футболку, погладили его спину, чуть задержались на пояснице, прежде чем соскользнуть ниже.

– Ри-и-н-н-н… что ты со мной делаешь…
– А что я делаю?
– Я собирался ржать с твоих рассказов так же, как ты ржала с моих, – прерывисто дыша, прохрипел он, зарываясь обеими руками ей в волосы. – Но теперь я не могу думать ни о чем другом… Как кстати я разбил здесь камеры…
– Маньяк, – прошептала она ему на ухо, слегка прихватывая его зубами. – Но тебе придется потерпеть. Я еще не закончила свой рассказ.
– О, Господи… Говори.

Теперь, в полумраке, подальше от камина, когда камеры были разбиты, Эрин почувствовала себя гораздо увереннее. Охватывавшее ее поначалу смущение растворилось как вода в песке. Она очерчивала руками линии его тела, нашептывая ему на ухо непристойности и улыбаясь, когда он попытался стащить с нее платье, чтобы побыстрее добраться до ее кожи. Он дрожал с головы до ног, пока она раздевала его, и умирал от острого, болезненного кайфа, когда она отмечала поцелуем каждое пятно витилиго, оставшееся на его теле. Его срывало и уносило куда-то в темноту, обволакивавшую его мягкими волнами, пока эта рыжая кошка, едва сдерживавшая свои порывы, плавными движениями рук, губ и всего тела снимала с него один защитный покров за другим, добираясь до самого сердца. И когда внутри разорвался огненный шар, кипящей лавой растекаясь по венам, он с изумлением понял, что ровный, спокойный свет, бывший в нем сегодня утром, уступил место этому пламени, ревущей стеной поднимавшемуся до самой кромки небес.

Тому пламени, которое всегда было в самом центре его естества и которое помогало ему создавать свои лучшие песни.
Тому пламени, которое он так хотел напоследок ощутить в себе хотя бы еще один раз.

– Боже, – шепчет он одними губами, потрясенный, – Боже… Спасибо, спасибо, спасибо…

Стоп-кадр.

Огонь в камине по ту сторону пространства рисует замысловатые тени прошлой жизни на потолке и стенах. Давно утративший все иллюзии и надежды темноглазый мужчина, задыхаясь от эмоций и слез, прижимает руку к груди, в которой пульсирует вновь пламенеющее сердце. Лежавшая в его объятиях девушка, лаская его взглядом, легко касается кончиками пальцев его лица, ловит губами серебристые капельки, скатывавшиеся по его щекам. Тени разлетаются в стороны и вновь сплетаются в чувственном, древнем как мир танце. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх…

– Рин, – зовет Майкл, сглатывая подступивший к горлу комок, – я не знаю, как тебе это удалось, но ты только что совершила невозможное.
– Я уже поняла.

Он хотел еще что-то сказать, но она прижала указательный палец к его губам:
– Нет. Я вижу, что ты хочешь сказать. И видит Бог, я мечтала о том, чтобы услышать это от тебя, но сейчас я этого слышать не хочу.
– Почему?
– Потому что ты говорил эти слова столь многим людям и так часто, что они утратили смысл. Нет, я верю, что ты говорил их от всего сердца. Но я не хочу их слышать сейчас, потому что они превратят то, что между нами, в рутину, во что-то, что у тебя было с миллионами других людей – неважно, женщин ли, мужчин, детей, стариков. Я не хочу их слышать. Пожалуйста, молчи.

Он подчиняется. Чуть позже, когда эта дрожь во всем теле прекратится, и он сможет нормально дышать, он отнесет ее в постель на руках, вот так, в чем мать родила, совершенно не заботясь об оставшихся в доме камерах и охране, подбадривавшей его где-то там, в аппаратной, похабными репликами, улюлюканьем и свистом. А сейчас он может только прижимать ее к себе и воссылать небесам одну молчаливую благодарность за другой.

За небо без крыши.
За музыку выше.
За кареглазую бездну…






-Picture 7. Shadows-

Nothing left to say
What's standing in your way?
You had the chance to never walk alone

I can’t do this on my own
I got nothing left to show
Open up your arms, I need you here
-Red-

Shadows growing in my mind
Ones I just can't leave behind
I'm not strong enough to pay this ransom
-Red-

I'm still the same, pursuing pain.
Is it worth all that I've gained?
We both know how this will end,
But I'd do it again
-Red-


Он просыпался, томно, сладостно вытягиваясь на постели, утопая головой в мягкой подушке, нежась в складках невесомого пухового одеяла, ощущая, как каждая клеточка его тела наполняется счастьем. Эйфория. Чистый, щемящий восторг. Таких моментов в его жизни когда-то было много, и почти все они были связаны с пробуждением в «Неверленд», его фантастическом ранчо, которое он создавал с такой любовью и желанием поделиться своим счастьем с миром. В последние несколько лет этих моментов становилось все меньше, пока они не исчезли совсем, оставляя ему по утрам только чувство мертвящей, давившей на голову усталости и боли в натруженных мышцах и связках, никак не желавших принять то, что их хозяин вернулся к интенсивной физической нагрузке. Боль, стремительно превращавшаяся в агонию сродни предсмертной и не дававшая ему сделать вдох. Впервые за много дней он проснулся без этой боли, и сам факт того, что он ПРОСНУЛСЯ, доставлял ему искреннюю, незамутненную радость. Как сытый, довольный кот, Майкл перевернулся с одного бока на другой и зарылся лицом в сбившиеся рыжие волосы девушки, спавшей на соседней подушке. Нашел под одеялом мягкие линии ее тела, обхватил за талию, прижался со спины. Она вздохнула. Не открывая глаз, повернулась к нему, обвила рукой за пояс и запечатлела поцелуй у него на груди, прямо над сердцем.

– Доброе утро, – шепнул он, поглаживая ее плечи. – Как ты?

Она долго не отвечала. Грелась в его объятиях, скользя кончиками пальцев по его спине. Он слегка потормошил ее:
– Эй… Скажи что-нибудь.
– М-м-м… Я сплю…
– Хочешь, чтобы я тебя не будил?

Она потерлась щекой о его грудь, крепче обхватила за пояс:
– А нам обязательно сейчас вставать?
– Нет. Можем валяться хоть весь день.
– Это хорошо. Ты мне весь мозг вынес ночью, я ничего не соображаю и, кажется, совсем ничего не хочу.
– Совсем-совсем ничего? А меня?

Она открыла глаза, задрала голову, чтобы посмотреть на его лицо:
– Тебя я хочу всегда. Но не прямо сейчас.
– Я этого не переживу, – притворно вздохнул он, теснее прижимаясь к ней всем телом. – Тебе понравилось?
– Совершенно идиотский вопрос для мужчины с таким опытом траханья фанаток по машинам, гримеркам, гостиничным номерам, кустам, спальням…
– Я понял, понял, – улыбнулся Майкл, не в силах удержаться и тиская ее соблазнительные формы. Она беззлобно шлепнула его по запястьям:
– Ну-ка, хватит. Разошелся… Сколько тебе лет, в конце концов?
– Много. Слишком много. Но когда я этим занимаюсь, то вроде как не больше двадцати…
– Это хорошо или плохо?

Он перестал тискать ее. Оперся локтем на подушку. Свободной рукой погладил Эрин по щеке:
– Мне правда давно уже не было вот так… беззаботно, что ли. Словно передо мной заново открылся весь мир, мне двадцать четыре, и я готов покорить все вершины одним махом. И мне не страшно идти вперед.
– И ты считаешь, что это моя заслуга?
– М-м-м… Я думаю, что это наша заслуга. Общая. Рин, я не хочу тебе врать. Я не думал, что дойду с тобой до такого. Максимум на что я рассчитывал – это провести несколько дней как в старые добрые времена. Оттянуться без каких-либо обязательств, тем более, ты тоже это понимала, и я видел это. Мне приятно баловать тебя и делиться с тобой кусочками моей прошлой жизни. Я попросил тебя остаться подольше, потому что мне действительно нравится быть рядом с тобой, и отпускать тебя через два дня я был не готов.
– Что изменилось?

Майкл слегка прикусил губы. Вздохнул, словно собирался с силами, чтобы сказать что-то, чего говорить не хотел. Эрин вся сжалась, как пружина, готовая вот-вот выстрелить. Он, почувствовав это, успокаивающе провел кончиками пальцев по ее лицу сверху вниз:
– Вчера мне показалось, что мы зашли слишком далеко, чтобы возвращаться назад. Я вижу и чувствую, что ты любишь меня, действительно любишь, и я думал, что сумею остаться беспристрастным, как и во многих подобных случаях до этого. У меня не получилось.
– Майкл, я вчера уже сказала тебе, что не хочу ничего слышать на эту тему.
– Подожди, дай мне закончить. Твоя любовь разбудила меня. И дала мне возможность нормально спать по ночам, как бы парадоксально это ни звучало. Я чувствую, что меня охраняют. Берегут меня, мои чувства и мои сны. Поэтому и хотел сказать тебе спасибо. Надеюсь, хотя бы благодарность от меня ты принять можешь, раз уж не хочешь принять все остальное?
– Я делаю это не ради благодарности, а потому, что просто люблю тебя, вот и все.
– Я это знаю. И не могу не реагировать на это, не могу оставаться равнодушным. Поэтому и попрошу тебя сейчас кое о чем. Если ты готова.
– Мне немного страшно, – призналась она, слегка передергивая плечами. – А вдруг я не смогу это выполнить?
– Думаю, что сможешь, – он выдержал паузу, нервно облизал губы. – Я прошу тебя подарить мне время. Две недели, три недели, месяц, два – сколько получится. Я хочу провести их рядом с тобой. Но при этом я ничего не могу тебе обещать – ни любви до гроба, ни свадебных колоколов, ни чего-то такого… В общем, ты понимаешь. Я могу тебе дать только это… То, что между нами сейчас. Это все, что у меня есть.

Она облегченно вздохнула и легонько ткнула его кулачком под ребра:
– У-ух… Ну ты любитель драматических эффектов. Ты меня напугал! Еще и лицо такое сделал… Бессовестный.
– Эрин, мне нужен ответ. Прямо сейчас. Я не отличаюсь терпением в таких делах.

Она потянулась к нему, взяла его лицо в ладони, прижалась губами к его губам. Он ответил ей, зажмурившись, ладонями придерживая ее руки на своем лице.

– Да, – шептала она между поцелуями, – да, да, да…

Он открыл глаза. Лукаво прищурился.
И в мгновение ока подмял ее под себя.



Судьба подарила им три безоблачных недели. Майкл возил ее в Ирландию, где они провели несколько дней в одном из старых замков, пока он работал над какими-то записями в студии. Они катались по всей стране, любуясь волшебными пейзажами, гуляя по берегам озер, поднимаясь в горы, и не проходило ни дня, чтобы Эрин не удивлялась тому, что он показывал ей во внешнем мире и самом себе. У него и впрямь был тяжелый, сложный характер, настроение менялось само по себе, без каких-либо внешних причин, он мог заразительно, безбашенно и искренне веселиться, а потом вдруг уйти в себя, погрузившись на самое дно, и в такие часы трогать его было опасно – малейшее трение приводило к взрыву, сметавшему все вокруг. Он мог всю ночь осыпать ее нежнейшими поцелуями, бережно баюкая ее в своих руках, а наутро плеснуть ей в лицо холодной водой и бесцеремонно выдернуть из постели, просто потому, что ему наскучило ждать, пока она проснется сама. Он мог целый день без устали носиться по окрестностям на машине или верхом на взятой напрокат лошади, а следующий день проводил на диване у камина за чтением, уютно свернувшись в груде подушек и пледов. Он любил вот так сидеть с книгой, медленно потягивая вино, блаженно вздыхая, когда Эрин, подойдя сзади, нежно массировала ему плечи. Она вытягивалась поперек дивана со своей собственной книжкой, кладя голову ему на колени, и часы бесшумно текли вперед прохладной, освежающей рекой. Он любил дразнить и провоцировать ее, а когда она начинала злиться – задиристо хохотал, довольный собой и тем, как легко он сумел заставить ее потерять контроль. Когда у него было особенно хорошее настроение, он включал музыку так, чтобы дрожали стекла, и, подхватив Эрин за талию, танцевал с ней все подряд, начиная от строгих, чопорных вальсов и заканчивая такими грязными танцами, что она не могла сдержаться и валила его на месте, слушая его заливистый, громогласный смех и изнемогая от его обжигающих прикосновений.

Он учил ее жить сегодняшним днем и не смотреть ни назад, ни вперед.

– Но если бы ты не смотрел вперед, не заглядывал в будущее, ты не смог бы создать свои шедевры и достичь таких успехов, – говорила она ему, накручивая на палец прядь его волос. Его глаза, светившиеся тихим, молчаливым обожанием, звездами мерцали в свете камина. Ни у кого, решительно ни у кого в мире больше не было таких ярких, живых глаз, как у него.
– Безусловно, когда речь идет о бизнесе, о карьере – я смотрю вперед, – отвечал он, беря ее руку и прижимая ее ладонь к своей щеке. – Но в жизни от этого один сплошной вред. Живи сейчас, Рин. Живи этим моментом. Тогда, если завтрашний день никогда не наступит, ты будешь знать, что прожила этот день не зря. Ни один день не должен быть прожит зря.

Они гуляли по еще не покрывшимся снегом полям, и он, запрокинув голову, широко раскинув руки, кружился в танце под этим невероятным осенним небом, развернувшим над ними свой бархатный бледно-голубой купол, а потом, задыхаясь от восторга, падал в уже начинавшую желтеть и подсыхать траву. Он радовался каждой мелочи, как ребенок, с неуемной жадностью впитывая все, что посылали ему эти безумные, наполненные бесконтрольной свободой дни. Даже Амир, неотступно следовавший за ними с группой телохранителей и регулярно пытавшийся внести какой-то раздрай в их безмятежный отдых, не мог лишить его этой свободы.

– Ты совсем потерял голову, – говорил он Майклу, когда они были за пределами слышимости Эрин. – Зачем ты это делаешь? Зачем внушаешь надежду себе и ей?
– Я ни на что не надеюсь, – отвечал тот, глядя на приятеля глазами Бэмби. – Я просто живу. Не ломай мне кайф. Только не сейчас.
– Ты поломаешь ей жизнь.
– Наоборот. Я подарю ей эту жизнь заново, и каждый раз, когда ей будет плохо, эти дни, проведенные здесь, со мной, будут давать ей силу идти дальше.
– Ты сам не знаешь, что творишь, Майк. Она не просто влюблена в тебя, как какая-нибудь группи. Она любит тебя всем сердцем, и если ты уйдешь, она умрет. Остановись. Ты сломаешь ее.
– Нет. Я восстановил ее не для того, чтобы снова сломать. Она будет жить за меня. Жить так, как не сумел я. Я научу ее ничего не бояться. Ни боли, ни холода, ни одиночества. У меня получится.

Амир долго смотрел на него. Долго, пристально, словно пытался понять, что скрывается под этой дышавшей таким кратковременным счастьем оболочкой. Сокрушенно покачал головой:
– Боюсь, у тебя ничего не выйдет… Пережить такое дважды не сумел бы никто.
– У меня получится, – упрямо, решительно ответил Майкл. – У меня получится.



Вернувшись из студии, где он заканчивал очередную демо-запись, Майкл обнаружил Эрин на кухне. Она сидела за столом, сцепив руки перед собой. Рядом стояла недопитая чашка с кофе. Коробка конфет, которую он подарил ей с утра, чтобы ей было не так тоскливо ждать его, лежала рядом нетронутой. Бледное, напряженное лицо, покрасневшие глаза. Его сердце отчаянно затрепетало. Он стремительно пересек кухню и накрыл лежавшие на столешнице руки девушки ладонями:
– Что случилось?
– Майк, мне нужно уехать.
– Почему? Что случилось?
– Я звонила маме. Она заболела. Я должна вернуться домой.

Он опустился на соседний стул. Облизал губы:
– Конечно. Я понимаю. Мама – это мама. Это святое.

Она подняла на него глаза. Тяжко, горестно вздохнула:
– Я не могу…
– У нее что-то серьезное?
– Я толком не знаю. Там, на месте выясню. Но я не могу уехать отсюда. Не могу.
– Почему? Я буду звонить тебе каждый день. И ждать здесь. Если тебе нужны деньги, то…
– Ты не понимаешь. Я боюсь, что если сяду в самолет, то больше тебя не увижу.
– Глупости, – отрезал Майкл, изо всех сил пытаясь скрыть появившуюся в голосе легкую дрожь и такую же дрожь в сердце. Задавить эту панику в зародыше. – Глупости. Конечно, ты меня увидишь. Я буду тебя ждать. С твоей мамой все будет хорошо, я обещаю. Я помогу, если что-то будет нужно.

Она вцепилась в его руки так, словно боялась, что их сейчас разлучат:
– Это не глупости. Меня никогда не обманывали предчувствия. Даже когда случилось твое 25 июня… Я знала. Шестым чувством, нутром чуяла – что-то не так. Как только объявили о том, что первые концерты переносят, я уже все поняла. Я все знала, но боялась признаться себе, потому что стоило мне подумать об этом, допустить хоть крохотную тень этой мысли – меня охватывал такой ужас, что я буквально переставала дышать.
– Ну, это же исключительный случай, Рин. Перестань себя изводить.
– Майкл, что случилось 25 июня? Я не спрашивала, потому что считала, что это твое личное дело. Но после всего этого просто не могу иначе.
– Ничего особенного не случилось, – он пожал плечами. – Я понял, что не смогу выполнить то, что на меня взвалили. Цена за возвращение на вершину слишком высока. Это было бы трагично для всех – и для меня, и для моей семьи, и для всех, кто пришел бы на эти концерты.
– И поэтому решил подстроить свою смерть?

Он вздохнул. Нежно сжал ее руки в ладонях:
– Не подстроить. Я не собирался ничего подстраивать. Все случилось само собой. Я пытался заснуть, и меня действительно отравили лекарствами настолько, что я едва не умер. Но меня откачали. Мне повезло.
– Почему тогда…
– Те, кто окружал меня, тоже знали, что я не выдержу этой нагрузки. Организаторы концертов спускали все на тормозах, им было безразлично, какой дрянью меня накачивают утром и вечером, лишь бы только я вышел на сцену и откатал программу. Все очень серьезно, Эрин. Я не мог спать. У меня открылись старые травмы, а после приема обезболивающих я не мог работать. Меня «встряхивали» лекарствами, потом кололи что-то другое, что позволило бы мне расслабиться и заснуть. Если тебе интересны процессы, происходящие при этом в организме, можешь залезть в интернет, поискать, почитать, там все написано. Рано или поздно я упал бы прямо на сцене или просто не проснулся. Собственно, так и случилось.
– Это действительно был пропофол? Так, как говорили в новостях?
– Да. На тот момент это было единственным, что могло меня вырубить. Это не сон, конечно. Скорей кома. Но для меня других вариантов не было. Эрин, я не наркоман. Я могу обойтись без всего этого, если у меня в жизни нет никаких стрессов и сильных нагрузок. Но когда они есть…
– Я никогда не считала тебя наркоманом. Даже тогда, когда ты сам признался, что у тебя зависимость от демерола. Что произошло потом?
– Меня откачали. Мои близкие люди и помощники, знавшие всю подноготную, приняли решение за меня. Как они все это организовывали, я не в курсе – как ты знаешь, интернета здесь нет, телевизор я не смотрю, только DVD. Газет тоже не читаю, не видел ни одной с того дня. Мне лишь позволили попрощаться с детьми и семьей, а потом вывезли сюда. С тех пор я никого из них не видел, но того, что мне высказали при прощании, достаточно, чтобы понять их чувства. Поэтому я под постоянным контролем. Чтобы не пытался с кем-то связаться. Мне позволили перезвонить тебе, потому что ты оправдала оказанное тебе доверие и проявила недюжинную храбрость и выдержку в общении со мной.

Эрин некоторое время смотрела на него с приоткрытым ртом, пытаясь переварить информацию. Мозг упрямо отказывался это принимать.

– Ты же… Ты сказал мне, что видишься с детьми.
– Я солгал. Мое окружение действовало из лучших побуждений, они избрали наиболее гуманный способ положить всему этому конец, однако то, что со мной сделали, жестоко не только по отношению к моим детям, но и ко мне тоже. Не проходит и дня, чтобы я не думал о них. Я не могу жить без своих детей, Эрин. Я уверен, что у них все будет хорошо, о них позаботятся, хоть и не так, как заботился бы я, но я просто не могу без них жить, и это убивает меня.
– Что же ты собираешься делать дальше? – прошептала она едва слышно. Голос ей не повиновался. В глазах стояли слезы.
– Просто жить. Как получится. Как сумею. Пока что вариантов у меня нет. Может быть, со временем они появятся, но пока я могу просто жить. Один день за другим. Потихоньку. Шаг за шагом. Ты видела, каким я был, когда ты только приехала сюда, и ты видишь, какой я сейчас. Разница есть?
– Есть. И довольно ощутимая. Если б ты еще вес набрал…
– Вот, – Майкл улыбнулся, прижимая ее руки к своим губам и умоляя всех богов на свете, чтобы она поверила ему, – раз есть разница, значит, процесс идет, что-то движется. Может быть, вскоре появятся и варианты. Как считаешь?

Она вытащила правую руку из его ладоней, вытерла глаза:
– Да. Наверное, так и будет.
– Хорошо. Улыбнись-ка мне. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда при мне плачут. Что бы ни произошло – я не хочу, чтобы ты плакала, особенно из-за меня. Слышишь? Одного раза было вполне достаточно.

Она улыбнулась. Взяла его руку, прижала к своей щеке. Поцеловала раскрытую ладонь:
– Ты будешь меня ждать?
– Конечно. Ты хочешь поехать сегодня?

Она колебалась, тянула с ответом, явно разрываясь между беспокойством за мать и отчаянной страстью к сидевшему напротив мужчине. Он, уловив эту бессловесную борьбу, взял проблему на себя:
– Давай так – Амир позвонит в аэропорт, узнает, когда есть ближайший рейс, и отталкиваться будем от этого.

Она кивнула. И неожиданно для себя успокоилась. Майкл сходил в аппаратную и через 5 минут вернулся оттуда с таким выражением лица, будто задумал какую-то каверзу:
– Ты полетишь рано утром. У нас впереди вечер и вся ночь.
– И ты, конечно, уже что-то придумал, да?
– А то. Иначе это был бы не я…


Они ужинали при свечах, и Майкл был в ударе. Смешные и непристойные истории, такие милые в своей непристойности, сыпались и сыпались градом. Когда они переместились в гостиную, на свое излюбленное место перед пылающим камином, он раскрутил ее на забавную игру на раздевание – каждый по очереди рассказывал какую-то историю из своей жизни, а другой должен был определить, правдива ли она или придумана. Эрин, понимая всю абсурдность этой игры и уже зная, к чему она приведет, согласилась практически без протестов.

– Как мы будем определять, правда это или нет, а, умник? – лишь спросила она, потягивая вино и порадовавшись, что надела сегодня больше слоев одежды, чем он. Майкл хитро ухмыльнулся:
– А никак. Исключительно по принципу «верю-не верю».
– Но я ведь могу и соврать, сказать, что история действительно правдивая или неправдивая, чтобы вытряхнуть тебя из одежды.
– Я могу сделать то же самое, – парировал он, сверкая глазами и кусая губы, отчего у нее сразу же затуманивался взгляд. – Так что в твоих же интересах говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Чтоб все по-честному.

Они начали играть, и уже на третьей истории Эрин была готова раздеться сама, только бы прекратить этот наглый, бессовестный акт соблазнения. Он уже успел снять с нее три предмета одежды, а сам ухитрился проиграть только рубашку и при этом снимал ее так, словно всю жизнь работал стриптизером. Эрин бесхитростно рассказывала ему эпизоды из своей жизни, он безошибочно объявлял их правдой и стаскивал с нее очередную шмотку. Но угадать, придумал ли он что-то или нет, было практически невозможно – его воображение и умение вживаться в любую роль не оставляли ей ни единого шанса.

– Я поняла, зачем ты это сделал, – сказала она ему, когда на ней остались только трусы и майка, а он по-прежнему оставался в пижамных штанах и футболке. – Ты просто хотел послушать о моей жизни побольше, но при этом, если будет слишком скучно слушать – таращиться на меня.
– Какая проницательная девочка! – восхитился Майкл, подползая к ней поближе и попутно допивая свой бокал. – Но у тебя уже не осталось путей к отступлению. Если ты сейчас не угадаешь, правду ли я рассказываю или вру – последние вещички долой.
– Нахал. Рассказывай свою историю.

Он жадно поедал ее глазами, и по его лицу уже было видно, что он собирается с ней сделать после того, как снимет оставшееся, но игра есть игра. Желание подразнить ее еще немного было сильнее всего остального.

Пожалуй, единственный мужчина в мире, который не ставит желания своего тела над всеми прочими.

– Я действительно настоящий волшебник, – сказал он, слегка расправляя плечи. – У меня волшебные руки. Когда я был маленьким и рисовал всякие детские глупости, я очень быстро понял, что то, что я нарисую, может воплотиться в жизни, надо только приложить немножечко усилий. Think it, see it, believe it, make it happen. Поэтому теперь, когда я уже поднаторел в волшебстве, все, что я рисую, сбывается.

Эрин задрожала всем телом. Это было уже как-то слишком… не от мира сего. Но ведь она знала, что это правда. Она сама видела рисунки. Вопрос только в том, знал ли он о том, что она их видела.

Майкл выжидающе смотрел на нее:
– Ну? Правда это или нет?
– Что бы я ни ответила – ты все равно скажешь противоположное и заставишь меня раздеться окончательно. Может, ну ее нафиг, эту игру?
– Э, нет. Раз уж мы играем, значит, должны доиграть до конца.

Эрин потянулась к нему, оперлась руками о его колени и скользнула губами по его лицу:
– Это правда.

Он смотрел ей в глаза, не моргая. Медленно, так медленно, словно действовал в полусне, подцепил свою футболку кончиками пальцев и одним рывком вывинтился из нее. Затем обхватил девушку обеими руками и увлек за собой на пол. В сознании метались темные тени, то становясь четче, то отодвигаясь на второй план. Все то, чего он так боялся всю свою жизнь и что упрямо задвигал поглубже, снова прорывалось наружу. Это не могло, не могло быть правдой. Эта девушка безошибочно, каким-то непонятным ему чутьем улавливала в нем самое сокровенное, то, о чем он предпочитал не говорить. Он вдруг осознал, что цена за это непомерное, безмятежное счастье последних нескольких недель и впрямь слишком высока, потому что это в самом деле дорогого стоит, а у него не осталось ни сил, ни ресурсов, чтобы заплатить эту цену, чтобы купить хотя бы еще один день. У него был шанс больше никогда не сталкиваться с одиночеством. У него был шанс больше никогда не просыпаться от боли. У него был шанс уехать на край света, забрать с собой эту девочку и никогда, никогда не возвращаться к прошлой жизни, к этим теням, неотступно следовавшим за ним и не дававшим ему покоя.

Но сил на это у него уже не было.

Он любил ее весь вечер и часть ночи, стараясь не думать об этих тенях. Любил яростно, порывисто, горячо, словно пытался вытеснить, выбросить из себя все то, что мешало ему дышать, все то, что мешало ему делать правильный выбор и каждый раз ввергало его в бездну. Он знал, что никогда не будет жалеть об этих последних неделях, как бы больно ни было потом, никогда не будет жалеть о том, что открылся этой рыжей кошке и позволил ей проникнуть в его сердце, но при этом понимал, что не может оградить ее от этих теней. От всей той темноты, которая всегда будет присутствовать в нем и в конечном итоге, когда ее накопится слишком много, отпугнет ее. Он слишком привык к этим теням и этой тьме, чтобы избавиться от них навсегда.

Но он ни о чем не жалел, и если бы ему дали выбор снова рвануть из машины под дождь за этой девчонкой или проехать мимо, отвернувшись в другую сторону – он бы рванул. Без вариантов.



Майкл провожал ее до аэропорта и долго целовал ее на заднем сиденье машины, сражаясь и с ее слезами, и со своими собственными.

– Ты только не задерживайся надолго, – шептал он, с жадностью вороша ее волосы, пропуская мягкие прядки сквозь пальцы. – Если с мамой ничего серьезного, позаботься о ней и возвращайся ко мне. Я буду ждать.
Она выскользнула из машины. Обернулась через плечо.

Стоп-кадр.

Его лицо в полумраке салона сияло белизной, словно где-то глубоко внутри него горел мощнейший источник света, способный пробить любую темень подобно маяку. Достать до самых звезд и выше, рассеять любой страх. На этот свет летели все, летели очертя голову, не думая о последствиях. Сверкающие капельки дождя на стекле. Его рука, лежавшая на груди, ладонью над сердцем. И эти глаза, которые, казалось, смотрели в самые потайные уголки души.

– Я люблю тебя, – прошептала Эрин, улыбаясь ему. Он послал ей воздушный поцелуй:
– Я люблю тебя больше.

Крылья вырастают как по мановению волшебной палочки. Он подарил ей эти крылья уже давно, но она понятия не имела, что они у нее есть. И как бы она ни запрещала ему говорить эти слова, считая, что они слишком затерты и стали обыденными – именно они раскрывали эти крылья. Именно они становились восходящим потоком воздуха, помогавшим ей воспользоваться ими.

Она взлетела. И уносивший ее прочь самолет не имел с этим полетом ничего общего.


Майкл, дождавшись, когда ее самолет оторвется от земли, вернулся в машину, откинулся на заднее сиденье и, прижав обе руки к груди, судорожно вздохнул. Амир, обеспокоенно обернувшись к нему с водительского места, увидел, как его лицо перекосила гримаса нечеловеческой боли.

– Идиот! – взвыл он, перегибаясь через спинку сиденья, чтобы добраться до Майкла. – Идиот, идиот, идиот!.. Сколько ты уже это терпишь?
– Пока она была рядом, я не замечал… просто не замечал…
– Где таблетки? – Амир с бешеной скоростью рылся по его карманам, пока не нашел маленький пластиковый флакончик, спрятанный во внутреннем кармане пальто. – Как долго ты ничего не принимал?
– С того момента, как она приехала…
– Три недели?! Ой, больной… Я тебя сейчас сам прикончу! Ты соображаешь вообще, а? У тебя там хоть какие-то мозги еще остались, или она вытрахала все? Ты, возможно, лишил себя последнего шанса на то, чтобы эта история закончилась без последствий!
– В них не было нужды… В них действительно… не было нужды… о-о-о…

Майкл в агонии впивался пальцами в его запястье, пока тот зубами открывал флакон и вытряхивал из него белую капсулу. Едва ли не насильно впихнул ее в рот своего подопечного. Эти темные глазищи на побелевшем лице рвали его на части.

– Амир, что мне делать? – прошептал он, сползая по сиденью и сворачиваясь клубком. – Как мне с этим бороться? Все оказалось… серьезнее, чем я думал.
– Не знаю. Ты, надеюсь, ничего ей не сказал?
– Нет…

Амир долго сидел, уставившись в одну точку, слушая хриплое дыхание, доносившееся с заднего сиденья.

– Тебе действительно было легче, когда она была рядом?
– Я не принимал лекарства три недели, потому что никакой боли не было. Не знаю, ее ли это заслуга или чья-то еще, но... Ами-и-и-р…
– Ну что мне, бежать за самолетом? – в отчаянии воскликнул тот, чуть не плача. – Поднимать всех, возвращать рейс? Или что? Что ты хочешь, чтоб я сделал? Скажи, я сделаю! Я все для тебя сделаю! Все, что ты захочешь! Ты, сумасшедший, двинутый на всю башку сукин сын! Что ты хочешь, чтоб я сделал?

Майкл только теснее свернулся в клубок, утыкаясь лицом в сиденье. Его плечи вздрагивали. Амир, бросив на него беглый взгляд, отвернулся. Вытер стоявшие в глазах слезы:
– Я отвезу тебя домой. Ты выпьешь все, что тебе прописали. А потом будем ждать. Если с ее матерью ничего серьезного, она вернется к концу недели, я купил ей билет с открытой датой.
– Амир…

Боже, этот нечеловеческий, жуткий хрип в его голосе просто убивал.

– Амир, я не доживу… я не доживу…
– Доживешь! – со злостью, сквозь зубы прошипел тот. – Если потребуется, я сам поеду за ней и притащу ее обратно, но ты, мать твою, проживешь весь тот срок, что тебе оставили. Гадом буду. И ни днем меньше, понял? Ни днем меньше!

Майкл закрыл глаза, плотнее вжимаясь лицом в сиденье, чтобы приятель не видел текших по его щекам слез.

Убежать от теней прошлого невозможно.









-Picture 8. Courage-

Afraid it won't come 'round again
Afraid to move on
Wishing I could go back when
Everything was easier and meaningful to me
Wanting all we left behind
Like it's the answer
An hour glass we can't rewind
Holding back the life that I've denied for so long
-Red-

I'd give it all to you
Letting go of me
Reaching as I fall
I know it's already over now
Nothing left to lose
Loving you again
I know it's already over, already over now
-Red-


Всю неделю после возвращения из Лондона Эрин жила как в бреду. Пока водила мать на обследования, пока суетилась вокруг нее, обеспечивая ей максимальный комфорт, пока моталась по городу в поисках нужных лекарств, мысли неотступно возвращались назад, в туманный город, в котором почти каждый день шел дождь. По ночам она не могла спать, до утра ворочалась в кровати, изнемогая от этой сладкой щемящей боли где-то глубоко внутри. Она привыкла к нему. Привыкла и привязалась, несмотря на предупреждения Амира. Она уже ни дня не могла провести, не подержав его за руку, не заглянув ему в глаза, не скользнув губами по его губам. Его дыхание на ее лице. Его серьезный взгляд поверх очков, когда он, задумавшись над чем-то, что только что прочел в книге, отрывался от страниц и смотрел на сидевшую рядом девушку. Его голос, разносившийся по дому по утрам, когда он писал песни, сидя за роялем в гостиной. Она привыкла засыпать в его руках и просыпаться, видя его лицо на соседней подушке, и теперь не могла обойтись без всего этого. Это было хуже наркомании. Все то, чего она так боялась, когда летела в Лондон второй раз, сбывалось прямо на глазах.


Ее мама, наверное, ужаснулась бы, если бы узнала, что ее дочь проводила все ночи последних трех недель в постели мужчины почти вдвое ее старше.

Майкл исправно звонил ей каждый день, иногда даже по несколько раз, и она, прячась от матери, висела с ним на телефоне по 30-40 минут, не в силах отказать себе в удовольствии послушать его голос. Порой ей казалось, что он звучит несколько заторможенно, но когда она спрашивала его об этом, он отшучивался:
– Я просто еще не проснулся. Пока тебя нет, я все время сплю… Отсыпаюсь наперед, чтобы потом не терять ни минуты.
– Хулига-ан! – тянула она в трубку, улыбаясь. – А я, между прочим, скучаю.
– Я тоже. Что там с твоей мамой?
– Да ничего серьезного. Давление сильно подскочило, она просто очень испугалась, состояние непривычное, тяжелое. Теперь надо соблюдать режим, пить лекарства. Все будет нормально, я еще немного понаблюдаю за ней и приеду.
– Поскорее бы, – шептал он, томно вздыхая. От этого звука она забывала дышать, и он знал это. – Ты правда очень нужна мне здесь.
– Я очень хочу… Пожалуйста, потерпи еще пару дней.

Майкл, отключив телефон, откидывался на подушку, медленно, глубоко дыша. В первые несколько дней было еще терпимо – организм, уже привыкший к отсутствию боли, рвался в бой, но чем дальше, тем тяжелее становилось заснуть. Он снова спал под таблетками. Просыпался с туманом в голове и в бешенстве выбрасывал лекарства в раковину. Бродил по дому, неприкаянный, пытался что-то писать, играть – не получалось. Осознание того, что он настолько впал в зависимость от этих рыжих прядок на своей подушке и легко поглаживавших его лицо тонких пальчиков, давалось ему нелегко.

– Рано или поздно придется ей сказать, – говорил ему Амир. – Ты не сможешь скрыть это от нее.
– Я буду терпеть до последнего. И ты тоже будешь молчать.
– И как ты собираешься выкручиваться? Ты хочешь, чтобы она это видела?
– Нет… Но я что-нибудь придумаю.

Он не знал, какой сценарий выбрать. Часами сидел в кабинете, изрисовывая лист за листом, и каждый раз рвал рисунок и сжигал. Не то, не то, не то. Когда он рисовал предыдущие картинки, он чувствовал, что на правильном пути, что то, что он рисует, непременно воплотится. Он рисовал их с легкостью, потому что знал – да, так надо, да, ему это позволено. А сейчас все силы природы были против него, словно кто-то там, наверху, очень не хотел, чтобы Эрин возвращалась.

«Я должен что-то придумать. Я должен».

И Майкл рисовал и рисовал, переводя бумагу и чернила, но ни на йоту не приблизился к тому, что ему было нужно. Очень мешал эгоизм. Отчаянное, страстное желание накинуть себе еще больше времени, отвертеться от предначертанного, остаться здесь, только бы не видеть, как эту рыжую кошку уведет кто-то другой. Когда-то он пел об этих чувствах. Он хотел оставить ее себе. Хотел, чтобы она снова вдохнула в него жизнь, чтобы она стала его лекарством, помогавшим продержаться еще чуть-чуть, день, неделю, месяц, год.

«А что потом? Заставить ее смотреть, как я старею, а потом умираю? Для этого ли я собирал ее по кусочкам, чтобы теперь обречь на такое?»

Волшебство не работало для эгоистов. Он не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии. Все картинки на эту тему были плоскими, двухмерными, неживыми. Отчаявшись, он захлопывал альбом и швырял его в угол. Мерил кабинет шагами, нервно проводя руками по волосам. Снова подбирал альбом, снова садился рисовать. Из-под его пальцев выходил один эпизод за другим – и безжизненной, пустой оболочкой умирал в огне, так и не получив наполнения.

Не то, не то, не то.

Хуже всего было по ночам. Он укладывался в постель, надеясь, что за день достаточно измотал себя и морально, и физически, чтобы заснуть. Лежал на спине, вдыхая оставшийся после Эрин аромат духов на соседней подушке, чувствуя, как где-то в глубине тела начинается уже знакомая паника, из-за которой он чуть не погиб в июне. Я-не-могу-заснуть-я-не-могу-заснуть-я-не-могу-заснуть. Горящие километры нервов. Мерзкая пульсация под черепной коробкой. Паника постепенно превращалась в агонию, а агония вызывала боль. Он метался по кровати, глухо постанывая, когда эта агония доходила до предела, грозя свести его с ума. Таблетки только оглушали его, гасили ощущения, но не могли погасить то, что приводило к этим приступам.

На шестой день он не вышел из комнаты. Обеспокоенный Амир поднялся наверх и обнаружил его скрючившимся на полу, среди разбросанных книг и обрывков бумаги, на которых угадывались какие-то наброски.

– Да что же это такое? – бормотал он, поднимая друга с пола и подтаскивая его к кровати. – Что ж ты с собой творишь, а?
– Я не могу, – крепко зажмурившись, повторял Майкл, тряся головой. – Я не могу… Я не могу…
– Ты говорил с Эрин сегодня? Что она сказала?
– Вчера говорил. Она должна вернуться в понедельник, но… Это еще три дня. Целых три дня. Амир, я не доживу… Меня раздирает на куски. Мне нужен хоть какой-то покой. Мне нужно за что-то зацепиться. Я схожу с ума.
– Ты принял лекарство?
– Я не буду его принимать. От него никакого толку, неужели ты не понимаешь? Никакого! Мне больно, и ничего, ничего не действует! У меня ничего не получается!
– О, Господи-и-и! – застонал Амир, закатив глаза, и вылетел из комнаты. Спустившись в аппаратную, взял телефон, с которого Майкл делал звонки, и выскочил на улицу. Убедившись, что его никто не подслушивает, отыскал нужный номер.

Она ответила не сразу. Нервно кусая губы, он бил ногой в каменные ступеньки крыльца:
– Черт… Возьми трубку… Возьми же трубку… Эрин!
– Да? – по несколько неуверенному тону он понял, что она пытается сообразить, почему с номера Майкла ей звонит вовсе не Майкл.
– Эрин, это Амир. Ты смотрела расписание рейсов?
– Смотрела. Я сказала Майклу, что приеду в понедельник.
– К черту понедельник. Садись на первый же рейс и дуй сюда. Немедленно.

Тон ее голоса мгновенно переменился.

– Амир, что случилось?
– Здесь объясню. Садись на первый же рейс, не медли. Даже вещей никаких не бери, прямо сейчас.
– Амир…
– Б****, я тебе что сказал? Если ты не прилетишь сегодня же, сейчас же – он просто не дотянет!..

Эрин, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в мобильник, медленно оседала на пол.

– Что… Что ты сказал?
– Ему очень плохо. Ему стало плохо сразу же, как ты уехала. У меня нет сейчас времени с тобой разговаривать и объяснять. Приедешь – я тебе все расскажу, но ты должна пообещать мне, что не скажешь ему ни слова. Ты слышишь меня?
– Я слышу. Я… Хорошо. Я сейчас перезвоню в аэропорт.
– Поторопись.

Линия разъединилась. Эрин тупо, ничего не соображая, смотрела на экран мобильника с высветившимся номером, чувствуя, что проваливается в какую-то глубокую темную яму. Осенняя сказка вдруг закончилась, сменившись все тем же знакомым ощущением полной безысходности. Она ведь знала, чувствовала, что что-то не так. Что ее не случайно выдернули оттуда и вернули домой, не случайно ставили палки в колеса, не позволяя вернуться сразу же, даже несмотря на то, что у мамы было не все так плохо. Этот сумбурный звонок только подтвердил ее опасения. И вид Майкла, и его поведение, и его безудержное искрометное счастье, выглядевшее как пир во время чумы… Страшная, черная мысль молнией пронзила мозг.

Он умирает. Поэтому затеяли эти свистопляски, поэтому забрали от родичей и привезли в Лондон, спрятали от всех. Чтобы никто этого не видел. Потому что если он будет умирать у них на глазах, это разорвет им сердце, а ему – значительно усложнит уход.

Она выронила мобильник.

Все что угодно за обморок. Потерять сознание, а очнуться уже без этих ужасных мыслей. Отключиться, вырубиться, прыгнуть с девятого этажа, чтобы уже никогда не собрали, только бы вырвать это предчувствие из груди.

Но сознание не выключается. Нет сил даже плакать.
Значит, надо действовать.

– Мама, я должна вернуться в Лондон.

Мать, оторвавшись от телевизора, пристально посмотрела на нее. Покачала головой:
– Ты все-таки меня не слушаешь. Кто он, Рин? Что там происходит?
– Я не могу тебе сказать. Не сейчас. Может быть, потом, попозже. Но мне надо вернуться. Ты, пожалуйста, соблюдай режим. Лекарства я купила, все схемы и рецепты выписала.
– Рин, не едь. Я не знаю, что там случилось, но тебе не надо туда возвращаться. Пожалуйста, послушай меня…
– Мама, нет. Я обещала. Я должна.
– Когда ты хочешь ехать и насколько?
– Прямо сейчас. Насколько – не знаю. Я тебе перезвоню, скажу, если что-то поменяется.

Они некоторое время смотрели друг на друга. Потом Эрин опустилась на колени и ткнулась головой в руки матери:
– Мне так страшно, мама… так страшно…
– Рин, расскажи мне, что случилось.
– Я не могу. Дала слово молчать. Но не поехать я не могу. Это… Там вся моя жизнь, понимаешь? Все, чем я дорожила до сегодняшнего дня. И мне так страшно, потому что я ничего не могу изменить… Я никому не могу помочь. Все распадается.

Она всхлипнула. Вжалась лицом в мамины колени. Та чуть дрожащими руками гладила ее по волосам:
– Я сразу поняла. Я догадалась, когда ты приехала оттуда первый раз. Но я не хочу в это верить. Такие истории хороши на экране в кино, но не в жизни. Останься дома. Отпусти его.
– Я не могу. Только не так. Я позвоню тебе…

Поднявшись с колен, она вытерла мокрое лицо рукавом. Поцеловала мать в щеку. И вышла.


Аэропорт. Уже знакомые запахи и стены.
Почему так болезненно дрожит сердце?

Амир ждал ее на парковке у выхода из терминала. Когда она села на переднее сиденье рядом с ним, он внимательно осмотрел ее с головы до ног, просканировал взглядом лицо. Она повернулась к нему, не моргая, уставилась в глаза. Жесткий, колючий взгляд человека, дошедшего до крайней точки, когда остается лишь отчаянная решимость.

– Рассказывай.
– Ты уверена, что сейчас выдержишь это?
– Основное я уже поняла. Догадалась. Расскажи мне то, что мне сейчас нужно знать. Сколько ему осталось?
– Я не знаю. Когда мы уезжали из Штатов, ему по прогнозам давали полгода. Может, меньше. Он должен был принимать лекарства, чтобы дотянуть до этого срока без… без боли. Но он перестал их пить.
– Я не пойму… У него столько денег. Он может позволить себе любую клинику, любого врача, в любой стране. Почему он не обратился за помощью?
– Он обращался. Но было слишком поздно. Сделать уже ничего нельзя. Он просто уничтожил себя таким графиком и таким образом жизни. Удивительно, что его хватило так надолго. Он болел не первый год. Поэтому не хотел проходить медосмотр перед концертами. Чтобы это не открылось, не просочилось в прессу. Они и так строчили, что он умирает, прогнозы делали, это был всего лишь вопрос времени. Подготовка к этим концертам приблизила срок. Если бы их не было, возможно, ему можно было бы помочь.
– А как же дети? Они знают?
– Им не сказали всего. Но они знают, что он уже не вернется.
– Боже, – Эрин спрятала лицо в ладонях. Помотала головой. – Это… Это какой-то кошмарный сон. Этого не должно было случиться. Только не так. Почему вы разлучили его с детьми? Может быть, рядом с ними он бы…
– Когда он пришел в себя настолько, что смог нормально соображать, он сам признал, что так лучше. Они не должны видеть, как он умирает. Уж лучше так, сразу, резко. Не говори ему, что ты все знаешь. Он из кожи вон лез, чтобы ты не знала, не почувствовала. Очень переживает за тебя. Эти три недели были для него раем. И не вздумай реветь при нем. Чтоб ни одной слезинки, поняла? Он не должен сейчас оставаться один, а если рядом будет девушка, он как-то продержится, потому что не сможет себе позволить распускать сопли. Я не знаю, сколько ему осталось, но я из шкуры вылезу, чтобы он эти дни провел как положено, и если ты чувствуешь, что не сможешь, то лучше лети обратно.
– Я смогу, – твердо произнесла она, поджимая губы и понимая, что других вариантов и впрямь нет. Только так. – Я смогу.


В доме было темно и тихо. Амир, переговорив с дежурными охранниками в аппаратной, кивком головы указал девушке на ведшую наверх лестницу:
– Он у себя в комнате. Вроде бы уснул. Если и правда спит, не буди его. Дождись, пока проснется сам.
– Он на таблетках?
– Какое там… Разве что когда совсем уж невмоготу… Если бы он все это принимал, может, ему было бы легче. Поговори с ним, может быть, тебя он послушает. От меня только отмахивается.

Эрин сглотнула подступивший к горлу ком и пошла наверх.

В его спальне царил еще больший бедлам, чем до ее отъезда – видимо, он стащил сюда со всего дома вещи, которые помогали ему отвлечься. На тумбочке у кровати она заметила тот самый альбом в кожаном переплете, и ей стало не по себе. Что еще он успел там нарисовать? Майкл лежал по центру кровати, зарывшись под одеяло едва ли не с головой. Отсюда он казался ей беззащитным ребенком, испугавшимся темноты. Она пересекла комнату. Тихонько, стараясь не шуметь, прошла в его гардеробную, отыскала одну из его пижам. Переоделась в нее. И так же тихонько, на мягких лапках, забралась к нему на кровать.

Он зашевелился под одеялом, повернулся к ней лицом и открыл глаза. Какое-то мгновение смотрел на нее, словно не узнавал, а затем его лицо озарила эта фирменная широченная улыбка:
– Ри-и-н-н… Откуда ты взялась? Я сплю?
– Кажется, уже нет, – ответила она, заползая к нему под одеяло и обнимая его за плечи. Господи, какой же худой… Все ребра пересчитать можно.
– Ты же говорила, что приедешь в понедельник.
– Не дотерпела. Ты не рад меня видеть?
– Рад, конечно. Я просто… Прости, я еще не проснулся толком…
– Опять извиняешься? Что я тебе говорила по этому поводу, забыл?
– Больше не буду. Ох, Рин… Я и правда рад тебя видеть. Это были самые длинные шесть дней в моей жизни.
– Тебе надо еще поспать. Прижмись ко мне, я тебя убаюкаю.
– Не хочу спать… Расскажи мне, что ты там делала без меня.
– Да мамой занималась. Родители с возрастом превращаются в детей. Запустила себя, лекарства принимать не хочет, типа все равно не поможет, так зачем травиться. И откуда такой пессимизм…

Он пытливо заглянул ей в глаза:
– Тебе Амир случайно не звонил?
– Я сама ему позвонила. Просила, чтобы он меня встретил.
– А он ведь мне ни слова не сказал, жук этакий. Если бы я знал, что ты прилетишь сегодня, я бы подготовился как следует. Ты останешься со мной?
– Сколько захочешь.
– С твоей мамой точно все в порядке?
– Все нормально, Майк.
– Мне так нравится, когда ты меня так называешь. Не Майкл, а Майк. Как-то так… по-домашнему. Меня так в семье звали.
– Как тебя еще называли в семье?
– По-разному, – он сморщил нос. – Джозеф вот, к примеру, дразнил меня носатым. Марлон и Рэнди всегда звали меня Майки. Знаешь, я тут думал… Я столько лет не общался с ними, не подпускал их к себе, потому что считал, что они хотят только нажиться на мне, вытянуть из меня денег. А сейчас я бы, наверное, полжизни отдал, чтобы снова собрать их всех, посидеть, поболтать. И хоть бы еще раз обнять моих детей.
– Ну, может, еще обнимешь. Ты ж мне сам говорил, что, возможно, появятся варианты.
– Да, точно. Поскорей бы появились. Я нетерпеливый. Никогда не мог ждать, мне надо все и сразу.
– Ага, и по пять лет альбомы держал, не выпускал. Специально ведь нагнетал, да?
– Вовсе нет, – возразил он, играя с прядями ее волос. – Я знал, что они еще не готовы увидеть свет. Дошлифовывал, дополировывал. И только потом, когда был абсолютно уверен, что все идеально… Поцелуй меня, Рин. Пожарче. Я хочу сойти с ума… Ты так можешь?
– Сейчас и проверим…

Она пробежалась пальцами по его волосам, обвила рукой его шею, нежно потерлась губами о его губы, прежде чем приоткрыть их и проникнуть в его рот. Он задержал дыхание. Шумно выдохнул носом и крепче прижал ее к себе, отвечая на поцелуй. Ее руки скользили вдоль его тела, привычно стаскивая с него немногочисленные слои одежды.

– Еще, – шептал он, изнывая под этими ласковыми руками, – еще… еще…

Она переливала в него свое дыхание со всем жаром, на какой была способна, словно стремилась поделиться с ним жизнью. Заставить дышать заново, любой ценой. Он с жадностью брал все, что она ему предлагала, отдавая взамен свое пылающее сердце, на этот раз без остатка. До конца, до последней клетки, до последней капли крови. И когда она начинает задыхаться, не выдерживая этого огня, он отрывается от ее губ:
– Дыши… Дыши, дыши, дыши… Рин…

Она гладит его лицо, с обожанием глядя ему в глаза:
– Все хорошо. Все хорошо…

Они баюкали друг друга в объятиях, бесконечно желая друг другу спокойной ночи ласковыми прикосновениями рук и губ. Эрин, слушая его размеренное, успокоившееся дыхание, тихонько перебирала его волосы и думала о том, что если переживет это, то сможет пережить что угодно, потому что он и впрямь научил ее ничего не бояться. Что такое боль, что такое смерть? Всего лишь то, что может случиться с этой хрупкой оболочкой, которой и без того отведен короткий срок. А то, что было между ними, то, что он отдавал ей, и то, что она отдавала ему – на века. Этим чувствам ничего не страшно, ни разлука, ни боль, ни смерть, потому что они не имели с этой оболочкой ничего общего. Этот человек – больше чем эта оболочка, гораздо больше, а потому им и впрямь нечего бояться.

Если бы еще можно было уговорить свое сердце не болеть…


Проснувшись утром, она не обнаружила его рядом. Постель с его стороны кровати была измята так, словно он танцевал в ней полночи. Подушки валялись на полу. Вчера она не успела как следует рассмотреть царивший в комнате кавардак, но сейчас, при дневном свете, это выглядело в сто раз хуже и запущеннее, словно здесь не убирали с месяц. Знакомый альбом в кожаном переплете все так же лежал на тумбочке, и Эрин, проведя с собой короткую ментальную борьбу, все же дотянулась до него, переложила на кровать и открыла. Долго рассматривала каждую деталь на рисунках, так потрясших ее три недели назад. Дойдя до страницы, на которой остановилась в прошлый раз, глубоко вдохнула, задержала дыхание и перевернула ее.

Он нарисовал всего два рисунка за эти три недели. На одном они были изображены в постели в обнимку, на другом – в каком-то поле, усыпанном мелкими цветами. Майкл, раскинув руки, падал в траву, а стоявшая рядом девушка, улыбаясь, смотрела на него, придерживая руками бьющиеся на ветру рыжие волосы.

И больше ничего. Пустые страницы, которых в альбоме осталось совсем немного. Он вырвал все листы, шедшие сразу за последними рисунками. То ли ему не удалось нарисовать то, что он задумывал, то ли решил не искушать судьбу. Эрин провела указательным пальцем по грубо оборванным корням, закрыла альбом, вернула на место и, выбравшись из кровати, пошла вниз, искать этого сумасшедшего художника.

Майкл сидел на полу в гостиной, завернувшись в плед, и неотрывно смотрел на тлевшие в камине угли. На его лице была такая бездна эмоций, что Эрин поначалу даже испугалась. Она остановилась в нескольких шагах от него, не зная, то ли уйти и не мешать, то ли сесть рядом и попытаться расспросить, что же так не давало ему покоя. Решила в пользу последнего. Он, казалось, даже не заметил ее. Смотрел в камин, не моргая. Она какое-то время просто сидела рядом, собираясь с мыслями, затем потянулась к нему, мягко обвила рукой его плечи и поцеловала в висок. Он опустил ресницы:
– Ты когда-нибудь думала о том, как быстро заканчивается все хорошее?

Она придвинулась ближе к нему, погладила по волосам:
– Что это за пессимизм с утра?
– Это не пессимизм. Я просто… боюсь.
– Чего?
– Боюсь, что в этот раз я привык к хорошему слишком быстро и отвыкнуть уже не смогу.
– Ну, не отвыкай…
– Это уже от меня не зависит.
– А от кого зависит?
– Эрин, я… Я не хочу, чтобы ты видела меня другим, не таким, каким я был эти последние недели. Я не смогу быть таким долго.
– Ты хочешь, чтобы… чтобы я уехала?

Он повернул голову. Долго смотрел на нее, безмолвно сражаясь со своими демонами. Наконец, развернул плед, в который кутался, и притянул девушку к себе, заворачивая в плед и ее:
– Нет. Видит Бог, не хочу. Я не знаю, как мне расстаться с тобой после всего, что было. Но тебе и впрямь скоро придется уехать.

Она сглотнула. Припала головой к его плечу:
– Когда?
– Не сегодня. Может быть, через неделю. Или через две. Я больше не могу держать тебя при себе. Это было бы…
– Неправильно?
– Жестоко. И эгоистично с моей стороны.

Она понимала, что он имел в виду, хоть он вряд ли об этом догадывался. Чтобы как-то скрыть эмоции, она развернулась к нему лицом, забралась к нему на колени, обхватив его ногами и скрестив их у него за спиной. Пробежалась пальцами по его волосам на висках, убирая их ему за уши:
– Пойдешь после меня в загул по ничего не подозревающим лондонским фанаткам?

Он хмыкнул, чуть улыбнувшись одними уголками губ:
– А тебе что, завидно?
– Еще и как. Я тут, понимаешь, из кожи вон лезу по ночам, чтобы тебя ублажить, а ты эвон как, налево хочешь.

Он легонько щелкнул ее по носу:
– Ты такая смешная, Рин.
– Это хорошо или плохо?
– Наверное, хорошо. Это поднимает мне настроение. Но я правда не могу… Не могу больше держать тебя здесь. Ты для меня как лекарство. Пока ты спишь рядом, я тоже могу спать. Но, боюсь, это ненадолго, и я хочу…
– Тс-с-с, – она прижала указательный палец к его губам. – Я поняла твою позицию. И когда мне надо будет уехать, я уеду. Но до этого ведь у нас еще есть время, правда?

Он погладил ее по бедрам. Вжался лицом ей в шею, крепче обнимая ее за талию:
– Да, время еще есть. И мне становится все труднее жить сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. Рыжая ты бестия… Я к тебе привык, представляешь? И я начинаю бояться того, что, когда ты уедешь, меня это разрушит без остатка.
– А ты не думай об этом. Я ведь пока здесь.

Он не ответил. Они сидели вот так, в обнимку, завернувшись в плед, тихонько покачиваясь взад-вперед, до тех пор, пока их идиллию не нарушил Амир.

– Ну вы даете, – брякнул он, заходя в гостиную. – Почему вы вечно уединяетесь в тех помещениях, где нет камер, и я должен искать вас по всему дому?

Майкл, не отлипая от Эрин и все так же зарываясь носом ей в шею, пробурчал:
– Был бы ты потактичнее – цены б тебе не было. Что там опять? Если ты побеспокоил меня из-за какой-то ерунды, я буду ругаться. Громко. Матом. Двенадцатиэтажным.

Эрин прыснула в ладонь, прижимаясь щекой к его голове:
– Я прямо заинтригована… Мат в твоем исполнении я слышала, но двенадцатиэтажный… Может, продемонстрируешь?
– Вот если он сейчас отсюда не свалит – таки продемонстрирую.
– Майк, пожалей девочку. Если ты сейчас начнешь ругаться, она соберет вещички и свалит отсюда, потому что даже пьяные матросы не знают таких слов, какие знаешь ты. Где ты только их набрался, живя в своем «золотом» мире…
– О, ты бы удивился, если бы знал, сколько я знаю такого, чего в моем «золотом» мире никогда не было, – он повернул голову и уставился на приятеля. – Чего хотел-то?
– Перекинуться с тобой парой слов. Наедине.
– Мне лень вставать, и ее я тоже из рук не выпущу, иначе потом до вечера уже не поймаю. Говори так.
– Майк, ты прекрасно знаешь, что есть вещи, которые мы должны обсуждать с глазу на глаз. Это ненадолго. Потом можешь опять затянуть ее к себе на колени и тискать сколько угодно, вряд ли она будет против. А, Эрин?

Она повела бровями, беззастенчиво и смачно чмокнула Майкла в губы и выбралась из складок пледа:
– Пойду пока на кухню, кофе сварю.
– Я только что сварил, – сказал ей Амир, садясь на пол рядом с Майклом. – И конфет привез. Ни в чем себе не отказывай.

Эрин вышла за дверь, прикрыла ее за собой, оставив крохотную щелку, демонстративно громко прошлепала ногами несколько шагов, затем на цыпочках вернулась и приложила ухо к двери. Она никогда не подслушивала чужие разговоры, но то, что рассказал ей Амир, пока вез ее из аэропорта, автоматически давало ей право слушать все, о чем эти двое говорят за ее спиной. Раз уж они сообща избрали ее «лекарством» для Майкла.


– Майк, тебе не кажется, что пора это как-то заканчивать?
– Что конкретно?
– Все это. Ты снова не пьешь таблетки. Сколько еще она здесь пробудет, неделю, две? А потом что? Отошлешь ее от себя и будешь кончаться от боли?
– По правде сказать, мне и сейчас больно, – ответил Майкл, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. – Но пока она со мной, я не обращаю на это внимания. Это терпимо. А когда мы… ну, ты понимаешь… когда она… со мной… я и вовсе перестаю ее чувствовать.
– Могу только представить, что эта дикая кошка творит в постели, раз уж ты забываешь обо всем на свете, – ухмыльнулся Амир. – Но не кажется ли тебе, что это махровый эгоизм с твоей стороны?
– Кажется. И я останусь эгоистом еще на несколько недель. Пока не почувствую, что… мое время вышло.

Амир долго, внимательно смотрел на него, плотно сжав губы. На щеке мелко подрагивал мускул.

– Ты все-таки больной на всю голову. И я тоже. Как я только позволил тебе уговорить нас на это… Это чистое безумие.
– Я не просил вас забирать меня из дома и привозить сюда, – отрезал Майкл, и по тону его голоса стоявшая за дверью Эрин поняла, что он начинает звереть. – Я не просил вас откачивать меня! Дали бы мне умереть уже тогда, что бы изменилось? Какого хрена? Но вы решили, что вправе думать за меня. Вы решили, что так будет лучше для всех, и обрекли меня на эти позорные несколько месяцев, чтобы я медленно сходил с ума от мысли, что все это зря, и мне надо было умереть там, под той капельницей. Для чего вы откачали меня, Амир? Чтобы ощутить власть надо мной? Поиздеваться напоследок?
– Если ты так хотел сдохнуть от пропофола и всей той дряни, которую в тебя литрами заливали, почему не прилепил себе на лоб табличку «не реанимировать»? – взорвался тот. – Я делал то, что любой бы сделал на нашем месте! Я выполнял свою работу! С меня бы шкуру сняли заживо, если бы ты умер тогда!
– С тебя и так ее снимут, когда меня не станет! Еще и книгу напишете наверняка, о последних днях! Сенсация, б****!

Амир смотрел на него с болью в глазах. Он каким-то чудом держался все это время, терпеливо выхаживая этого упрямца во время кризисов, но теперь и его терпению приходил конец. Майкл всхлипнул. По-детски неуклюже вытер глаза тыльной стороной ладони. Взял приятеля за плечи, притянул к себе:
– Прости… Меня срывает… Верни ее обратно, мне нужно успокоиться.
– Дурак ты. Как есть дурак… Она действительно такая мастерица?
– Иди ты в задницу… Пока я обнимаю ее, у меня внутри еще держится тепло. Когда она выходит из комнаты, этого тепла становится меньше, а пока она была дома, оно и вовсе пропало. И я не знаю, как мне отослать ее от себя, Амир… Я не знаю… Я не знаю… Я чертов эгоист. Я никогда себе этого не прощу, но я хочу, чтобы она держала меня за руку, когда я… Это просто ужасно…

Амир на мгновение стиснул его в объятиях:
– Не раскисай. Раз уж решился – иди до конца. Но ее в это не втягивай. Ей и так от тебя досталось… и еще достанется за следующие недели. Если тебя это утешит, я буду держать тебя за руку.

Майкл фыркнул. Глаза заискрились неуемным весельем человека, прекрасно знавшего, что его ждет, и не желавшего тратить ни секунды оставшегося времени на какие-то слезы, разборки и депрессняк.

– Ну, ты ж не роскошная фигуристая телка, и ноги у тебя не такие длинные, так что такой вариант, извини, не проканает.
– И у тебя еще хватает сил ржать с этого… Ты трахнутый на всю башку, Майк.
– Я знаю. И, наверное, поэтому не сдох, когда должен был, да? Миру нужно еще немножко моих безумств, а иначе меня отсюда так просто не отпустят. Не дрейфь. Я шикарно живу. Лучшие дни за последние полгода. И я намерен оторваться по полной. Иди-ка ты по своим делам. И позови ее обратно. Мне нужна «доза».
– Выпил бы ты лучше лекарство.
– От лекарств меня развезет, и я буду невменяемый. А мне, как ты понимаешь, о-о-очень нужно, чтобы к ночи у меня все функционировало как положено.
– Таки точно трахнутый, – с восхищением произнес Амир, но послушно поднялся на ноги и вышел за дверь. Увидел прижавшуюся к стене у входа Эрин. Поднял брови:
– Все слышала?
– Все…
– Что скажешь?

Она тяжело вздохнула. И еще раз. И еще. Собиралась с духом.

– Я сделаю все, что он хочет. Если он попросит меня об этом сам. Если же не попросит, то, боюсь, я ничем не смогу ему помочь.

Амир порывисто обхватил ее обеими руками, прижал покрепче. Так обнимаются люди, уже понявшие, что сейчас произойдет какая-то катастрофа, и им обоим в ней не выжить.

– Мне бы твое мужество, – прошептал он чуть слышно. – Я видел его тогда, 25 июня… И наблюдаю за ним все это время. Казалось бы, мне не привыкать, но это я видеть не хочу… Не хочу. Так что, детка, если он тебе что-то скажет, ты останешься с этим всем один на один. Никто из нас вмешиваться не вправе.
– Я понимаю.

Он выпустил ее и, отвернувшись, пошел прочь.

Эрин, кое-как приведя в порядок лицо, чтобы не выдавать разыгравшийся в душе ураган, вернулась в гостиную. Майкл, увидев ее, гостеприимно раскрыл объятия и кокетливо повел бровями:
– Как насчет того, чтобы вернуться в кровать? Будем смотреть кино, как овощи, есть конфеты и заниматься прочими глупостями.
– Какими такими глупостями?

Он поднялся с пола и сгреб ее в охапку:
– О-о, знала бы ты, какие глупости у меня на уме…
– Мне не терпится услышать.
– Пошли наверх, – шепчет он, жадно покрывая поцелуями ее лицо и шею, – я тебе покажу…

Мир останавливался.

Стоп-кадр.

Он спит, блаженно растянувшись на кровати, сунув руки под подушку и уткнувшись в нее носом. Приглушенный, неяркий свет прикроватной лампы выхватывает из темноты бледное лицо девушки, обвивавшей руками его тело. Она думает о том, что он говорил ей о мужестве в первые дни. О том, что не хотел бы, чтобы она теряла это качество. Но сейчас, здесь, это так невероятно сложно. Теснее прижимаясь лицом к его спине, она молча проглатывает все слезы, потому что знает, теперь уже знает наверняка: мужество – одно из самых ценных качеств после любви. Мужество не выдать свои чувства, чтобы не ранить того, кого любишь, и не вынудить его терзаться еще больше. Мужество не пожалеть себя и остаться рядом с ним, когда надежды уже нет. Мужество идти до конца, даже если будет больно.

Что такое боль, в конце концов? Всего лишь временный дискомфорт, с которым можно и нужно бороться, не лекарствами, не таблетками и алкоголем, а исключительно разумом и сердцем. Любовью. И верой в то, что после бури обязательно появится солнце.




-Picture 9. Closure-

I tried to walk together
But the night was growing dark
Thought you were beside me
But I reached and you were gone
Sometimes I hear you calling
From some lost and distant shore
I hear you crying softly for the way it was before
Where are you now? Are you lost?
Will I find you again?
Are you alone? Are you afraid?
Are you searching for me?
Why did you go? I had to stay
Now I'm reaching for you
Will you wait? will you wait?
Will I see you again?
-Red-

And how can I pretend I never knew you
Like it was all a dream
I know I'll never forget
The way I always felt with you beside me
And how you loved me then
-Red-

All this time I can make it right
With one more try, can we start again?
In my eyes you can see it now
Can we start again? Can we start again?
-Red-




На протяжении следующих двух недель утратившие последние иллюзии мужчина и женщина самоотверженно сражались за последние кусочки тепла в этом отдаленном особняке на окраине Лондона. Состояние Майкла, долго остававшееся стабильным, стало ухудшаться. Он мог не спать двое суток, а потом проваливался в тяжелый глубокий сон на двенадцать-пятнадцать часов. Несколько раз, когда он не мог заснуть, у него случались уже знакомые приступы паники. Амир и Эрин неотступно дежурили возле него. Когда у него начинался приступ, у него холодели руки, его начинало трясти, ему не хватало воздуха, и он требовал, чтобы во всем доме настежь пооткрывали окна. Он не переносил яркий свет. Эрин, измотанная переживаниями и эмоциями, буквально валилась с ног, но свой пост никому не сдавала, и каждый раз, когда приступ прекращался, Майкл успокаивался, видя рядом с собой ее лицо. Несколько раз он пытался заговорить с ней о том, чтобы она уехала домой, но она только качала головой:
– И не мечтай даже. Амир тебя угробит, если я уеду.

Он рвался объяснить ей, что не хочет, чтобы она видела его в таком состоянии, но она не давала ему ни малейшей попытки сделать это.

– Я тебя видела уже каким угодно, Майк. Неужели ты думаешь, что меня испугает пара приступов паники? Ты опять слишком много думаешь. Если не можешь перестать думать – говори со мной. Не держи все это в себе. Если не хочешь говорить – пиши в дневник или на камеру, я потом сожгу все это и даже смотреть не стану.

Он уступал. Целые ночи напролет они говорили, валяясь на его огромной кровати. Он высказывал ей давние обиды на поступавших с ним несправедливо людей, сокрушался, что сам обидел кого-то и не попросил прощения, заливался слезами, когда говорил о брошенных в детских домах и больницах детях. Кажется, это расстраивало его больше всего остального.

– Я хотел сделать эти концерты для детей, понимаешь? – говорил он, глотая слезы. – Я хотел взять все деньги, которые мы получили бы от этих концертов, и построить для них что-нибудь… больницу или дом, где им было бы уютно, как дома, как в семье. Большой светлый дом, с самой лучшей в мире медицинской аппаратурой и самыми лучшими врачами, которые могут вылечить что угодно. А теперь я уже ничего, ничего не могу для них сделать… Совсем ничего. Это так несправедливо – обладать такой силой, чтобы что-то сделать, и не иметь возможности помочь… Рин, это так несправедливо… Неужели я все это делал зря? Зря проламывался сквозь стены, иногда такой ценой, что и не расскажешь никому…
– Ты ничего не делал зря. А больница… Ты мог бы сделать проект, инвестировать деньги, нанять людей, которые займутся этим, но не будут знать, кто их спонсирует.
– Это невозможно… Я сам должен все это курировать, иначе разворуют… не сделают так, как мне нужно. Я просто ненавижу это, ненавижу эту беспомощность. Почему, ну почему все так глупо вышло?

Она утешала его как могла. Ладонями и губами вытирала слезы с его лица. Обещала ему, что попробует запустить такой проект на благотворительной основе, хотя бы в рамках одной страны, хотя бы для нескольких детей. Он улыбался сквозь слезы. Этот безостановочный катарсис лишал его последних сил, но только так он снова мог заснуть хотя бы на несколько часов.

Амир, перехватив ее на кухне поутру, когда она сама готовила Майклу завтрак, чтобы отнести прямо в кровать, смотрел на нее пустыми, мертвыми глазами:
– Я не знаю, как ты можешь это терпеть. Каждый раз, когда у него начинается приступ, я думаю, что, может быть, было бы легче всем, если бы он умер… Может, мы действительно тогда откачивали его зря. А?
– Ты все сделал правильно. Ему нужны были эти несколько месяцев, чтобы примириться с самим собой. Тогда было еще слишком рано.
– И ты так спокойно говоришь об этом? Неужели тебе совсем его не жаль?
– Жалость в данном случае неуместна. Он не хочет, чтобы его жалели. Никогда не хотел. Он хочет, чтобы его поняли.
– Я не хочу его понимать. Я хочу, чтобы он жил, но не так, как сейчас. Не в этой постоянной агонии.

Эрин подняла на него глаза. Она могла плакать только здесь, на кухне, где Майкл не мог ее видеть, но даже здесь останавливала себя, чтобы не возвращаться к нему с красными глазами и не нарушать его и без того хрупкий покой.

– Я тоже много чего хочу, – сказала она, наконец. – Я бы без колебаний поменялась с ним местами, чтобы уйти вместо него, чтобы забрать у него всю эту боль. Я просила… Но мне этого не дали. Наверное, это для чего-то нужно. Он собрал меня воедино, когда я распадалась. Он сделал меня сильнее. Он передал свою силу очень многим людям, только они еще не поняли этого. И, может быть, именно в этом и заключалось его задание. Сделать нас сильнее. Далеко не каждый человек в мире может сказать, что прожил свою жизнь не зря. Далеко не каждый. Он – уж точно живет не напрасно и никогда не жил. Разве это не повод порадоваться за него?
– Иногда я смотрю на тебя, Эрин, и не верю, что тебе всего 28. Ты говоришь так, словно ты вдвое старше него.
– За последние две недели я и стала старше. На целую вечность. И у меня только одна надежда – что после всего этого я снова смогу «помолодеть»… но я уже ни в чем не уверена…



Проснувшись очередным утром, Эрин увидела, что Майкл, подперев голову рукой, неотрывно смотрит на нее. Он выглядел получше, чем последние несколько дней, и в его глазах снова играл свет. Она подложила руку под голову, чтобы было удобнее смотреть на него в ответ:
– Ты чего?
– Так, смотрю…
– И что ты там углядел?
– Все-таки я был прав, когда пошел за тобой на London Eye. Я долго сомневался, правильно ли поступил, втянув тебя во все это, и вот сейчас вижу, что да, это стоило того.
– И ты поэтому не спишь? Чтобы прийти к совершенно очевидному умозаключению?
– Да я вроде выспался. Скажи, что любишь меня.
– Люблю, и ты это знаешь.
– Скажи мне еще.
– Я люблю тебя.

Он зажмуривается с довольной улыбкой:
– Еще.
– Я люблю тебя.
– Еще…
– Я люблю тебя, Майкл, – повторяет Эрин, улыбаясь в ответ. Тянется к нему, чтобы запечатлеть на его губах очередной нежный поцелуй. В этих поцелуях, которыми они беспрестанно обменивались последние несколько дней, не было обжигающей, разрушительной страсти, ввергавшей их обоих в огненную бездну. В них была только бесконечная нежность людей, так давно и прочно проросших друг в друга, что все эти страсти уже не имели для них никакой ценности. Они говорили жестами, взглядами, легкими прикосновениями губ. Слова были уже не нужны.

«Как же у нас это получилось?» – не уставала гадать Эрин. – «Когда мы успели все это сделать? Ведь времени было так мало…»

Успели. И сделали. И дорожили каждым моментом, проведенным вместе вот так, глаза в глаза.

Майкл погладил ее по щеке:
– Ты не выполнишь одну мою просьбу?
– Какую?
– Я хочу, чтобы ты сейчас поехала к London Eye и прокатилась. А потом вернулась и рассказала мне о своих ощущениях.

Она удивленно подняла брови:
– Зачем тебе это?
– Мне надо. Я хочу знать, что изменилось с того момента, как мы увиделись там впервые.
– Тогда поехали вдвоем. Заодно и ты посмотришь, что изменилось.
– Нет, я хочу, чтобы это сделала ты. Потом, может быть, прокатимся и вдвоем.

Она долго разглядывала его лицо, пытаясь определить, что кроется за этой просьбой. Он был абсолютно безмятежен. Таким спокойным она видела его, пожалуй, только после очередной бурно проведенной ночи, когда он выплескивал все чувства и эмоции, а наутро наступало умиротворение.

– Хорошо, я поеду, – она потерлась щекой о его ладонь. Прижалась губами к его руке. – Но если это какой-то трюк, я тебя, ей-Богу, отшлепаю, когда вернусь.
– Все что угодно, – улыбнулся он. – Рин, я люблю тебя. Ты знаешь об этом?
– Догадывалась.
– Поцелуй меня…

Они целовались несколько минут, и Эрин поймала себя на том, что ей тоже на удивление спокойно. Может быть, дело пошло на поправку, подумалось ей. Может, врачи ошиблись. Может, они все ошибались, и ему просто нужно время, чтобы восстановиться.

Майкл отстранился от нее. Ослепительно улыбнулся:
– Езжай давай, а то меня разбирает любопытство. Позови мне только Амира на минутку, и пусть он тебя отвезет.
– Тебе точно ничего не нужно сейчас?
– Нет. Я в полном порядке. Спасибо.

Она снова на мгновение прижалась к нему, затем выбралась из постели. У двери обернулась. Он буквально светился изнутри. Она улыбнулась ему. Послала воздушный поцелуй и вышла из комнаты.



Как только шум двигателя отъезжавшей от дома машины затих, Майкл хватает лежавший на тумбочке альбом и раскрывает его на последних чистых листах. Он торопится, потому что знает – времени не осталось, а последняя порция волшебства, мелкими огненными искрами покалывавшая кончики пальцев, уже рвалась наружу. Надо успеть. На мгновение задумавшись, он нарисовал в уме четкую картинку и едва проложил на кремовом листе первую линию, уже знал, что, да, это то, что должно произойти и произойдет, обязательно произойдет. Он рисовал, быстрыми, размашистыми движениями заштриховывая темные участки, накладывая тени, словно вытаскивал очертания двух державшихся за руки людей из параллельного мира. Мужчина и женщина. У обоих в груди пылает маленький, но яркий костерок, излучая во все стороны бархатные волны тепла. Особенное внимание он уделил глазам мужчины, прорисовывая их до мельчайших деталей, так, чтобы ни у мироздания, ни у тех сил, которые наделили его этим волшебством, не осталось никаких сомнений в том, чего именно он хотел. Взял из коробки оранжевый пастельный мелок и, чуть прищурившись, провел им несколько штрихов по волосам женщины, окрасив их в рыжий цвет. Уставился на рисунок, не моргая, концентрируясь на изображении. А затем легонько дунул на страницу.

Стены раздвигались, потолок исчезал. Предел – лишь небо, в которое он стремительно проваливался, задыхаясь от восторга, зная, что все получилось. Любовь, снова разбуженная этой рыжей кошкой, затапливала его от края до края. Он перебирал в уме имена и лица, читая свою самую любимую мантру, которая всегда наполняла его теплом, даже в самые трудные времена.

"Принс, я люблю тебя".
"Пэрис, я люблю тебя".
"Бланкет, я люблю тебя".
"Мамочка, я люблю тебя".
"Джозеф, я люблю тебя".
"Ребби, я люблю тебя".
"Джеки, я люблю тебя".
"Тито, я люблю тебя".
"Тойя, я люблю тебя".
"Джермс…"
"Марлон…"
"Рэнди…"
"Джен…"

Так много имен. Так много лиц. Он вытаскивал их из памяти, одно за другим, никого не забывая. Перебирал как фотографии.

"Лиз, я люблю тебя".
"Фрэнки, я люблю тебя…"

Сотни и сотни людей вставали перед ним, и он посылал каждому этот крошечный кусочек горевшего внутри огня. Раздавал, раздаривал без остатка.

Лиза.
Дебби.
Эдди.
Конни.
Николь.
Доминик.
Альдо.
Карен.
Джонни.

Он закрывает глаза. Белый свет в сознании. И это невероятное, невероятное счастье, заполнявшее пустоту. Он раздал все. Ни одна частичка, ни одна капелька света, ни один язычок пламени не пропали даром.

"Эрин, я люблю тебя…"

Так внезапно проявившаяся из нарисованного им мира бесстрашная рыжая бестия, ставшая для него подарком и благословением.

"Я люблю тебя…"
"Я дома…"




Эрин, поднявшись на колесо обозрения, смотрела на город с высоты птичьего полета, чувствуя, как за спиной снова вырастают невидимые крылья. Наверное, если бы не было стекла, она бы вылетела с этой платформы и рванулась бы вверх, в это ослепительное небо, исторгавшее белый свет. Сколько она пробыла в Лондоне – такое видела впервые. Так легко, как сегодня, ей не дышалось никогда в жизни. Она смеялась, и плакала, и снова смеялась. И лишь когда вышла из кабинки и увидела напряженное лицо поджидавшего ее Амира, крылья растворились в пространстве так же внезапно, как и появились. Он сжимал в руке мобильник. Его лицо было мокрым от слез. Он протянул к ней руки, и она шагнула в них, на автопилоте, потому что сознание уже выключилось, а земля ушла из-под ног.

Какое невероятное небо.
Какое _невероятное_ небо…

– Эрин, – хрипло шепчет Амир, с трудом выговаривая слова. Горло сжимают спазмы. – Эрин, он просил… отдать тебе… вот это…

Она принимает из его рук небольшую плоскую коробку. Долго смотрит на нее в полной прострации. Затем открывает и начинает перебирать лежавшие в ней предметы. На каждом из них приклеен желтый стикер, исписанный его сумасшедшим, как он сам, почерком.

Внешний винчестер для компьютера. «Все, что я написал, думая о тебе».

Шоколадка в яркой обертке. «Чтобы подсластить твою жизнь».

Их фотография, сделанная Амиром две недели назад. Смеющийся Майкл утыкается носом в шею Эрин, обнимавшую его за плечи. «Чтобы ты никогда не забывала, как весело нам было».

Густо исписанный блокнот в потрепанной обложке. «Все то, что я не успел тебе сказать».

И белоснежный носовой платок с королевским вензелем и его монограммой. «Чтобы вытирать твои слезы… Надеюсь, он не понадобится».

– Амир, можно мне… можно мне вернуться? Я хочу увидеть его.

Он качает головой. Протягивает ей билет. И достает с заднего сиденья машины ее рюкзак:
– Нет. Он этого не хотел.
– Я могу хотя бы узнать, где вы… положите его?
– Нет. Но это очень красивое место. Не волнуйся. Там его никто не тронет. Никто не будет знать. Никто, кроме нас. Иди, Эрин. И спасибо тебе за все. От него и от меня.



Стоп-кадр.

Пустынное поле с уже засохшей травой, которую совсем скоро скроет первый покров снега. Рыжеволосая девушка, раскинув руки, лежит на спине, неотрывно глядя в затягивавший ее серый бархатный купол небес. Словно птица, только что упавшая с облаков и собирающаяся во что бы то ни стало взлететь снова, когда соберется с силами. Ее глаза широко раскрыты, будто она видит там, наверху, что-то, понятное ей одной. Предназначенное ей одной. Затем поднимается, руками вырывает на том месте, где лежала, небольшую ямку. Достает из кармана фотографию. Прижимает кончики пальцев к своим губам, легко касается ими снимка и, опустив его в ямку, засыпает сверху толстым слоем земли. Кладет сверху полураспустившуюся алую розу. И долго стоит над этой импровизированной «гробницей», обхватив руками плечи. Его руки снова на ее плечах, его дыхание шевелит волосы у виска, а губы на мгновение касаются ее губ, легко, будто крыло бабочки.

– Иди, – шепчет она едва слышно, и ее лицо с уже подсыхавшими слезами озаряет улыбка. – Иди… Я люблю тебя… И помню… И не жалею…


Эрин ждала свой рейс в аэропорту, грея руки о картонный стаканчик с кофе. Она думала, что ее будет рвать на части, что ей захочется умереть на месте, остановить болезненно сжимавшееся сердце… Но ей почему-то было спокойно. Словно все сложилось так, как было запланировано, и где-то там, наверху, праздновали окончание еще одного успешного проекта, давшего потрясающие результаты. Она съела оставленную им шоколадку, скопировала песни с винчестера в свой плеер, сунула платок с монограммой в нагрудный карман рубашки. Его рубашки, которую выпросила у него несколько недель назад. Глаза жгло от слез, но, подняв руку, чтобы вытереть их, она снова нащупала на губах улыбку.

«Ты неисправим, Майк. Ты заразил меня этим безвозвратно, и теперь я такая же двинутая, как и ты».

Когда объявили посадку на ее самолет, она подхватила рюкзак и двинулась по проходу. Но едва она дошла до регистрационной стойки, как сзади в нее со всего размаха кто-то впечатался, едва не сбив ее с ног. Чудом не потеряв равновесие и выронив из рук стаканчик с кофе, Эрин развернулась, уже приготовившись приложить неосторожного пассажира как следует, чтоб не ходил с закрытыми глазами, и оторопела. Перед ней стоял высокий худощавый парень, одетый в серые джинсы и тонкое кашемировое полупальто такого знакомого фасона. Темные волосы до плеч. Вроде бы парень как парень, симпатичный, кажущийся немного застенчивым. Эрин судорожно вздохнула, прижимая руку к груди, в которой мгновенно вспыхнул уже такой знакомый ей огонь.

Его глаза.
Она знала эти глаза.
Она видела их сотни, тысячи, миллионы раз. Яркие, искрящиеся, живые. Кареглазая бездна, в которой можно утонуть до конца времен.

– Простите меня, пожалуйста, – произнес он, участливо склоняясь к ней, – я едва не сбил вас. Торопился. Вы не ушиблись?
– Н-нет, – произнесла она одними губами, не в силах оторвать от него взгляд. Нет, он не был похож на Майкла. Никто в этом мире не будет похож на Майкла.

Но она не могла оторвать от него взгляд. Глаза в глаза. Сердце гулко бьется в груди, разгоняя тепло по венам.

Он тоже смотрел на нее. Слегка улыбался:
– Вы летите домой? Были в гостях?
– Да… Домой.
– Я тоже домой. Простите, я… У меня как-то мысли путаются, когда я смотрю на вас. У вас такое знакомое лицо. Мы с вами случайно не встречались раньше?
– Если только во сне, – предположила Эрин, тряхнув головой и сбрасывая это наваждение. Он протянул ей руку:
– Я Майк.
– Эрин, – она вложила свою руку в протянутую ладонь и ощутила, как между кончиками пальцев проскочили искры. Он улыбнулся. Открыто, искренне:
– Вы точно не ушиблись? Я всегда такой неловкий, когда спешу.
– Нет, все в порядке. Ничего страшного.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем Эрин улыбнулась ему в ответ:
– Из-за вас я разлила кофе. Вам придется купить мне новый.
– С удовольствием. Где вы сидите?

Эрин заглянула в свой билет. Показала ему. Он посмотрел и поднял брови:
– Ну надо же… Оказывается, мы с вами сидим рядом. Вы верите в совпадения?
– Совпадений не бывает, – ответила она. Он, слегка смущаясь, согнул руку в локте и предложил ей:
– Тогда позвольте, я вас провожу.

Она с легкостью опустила ладонь ему на локоть. Улыбаясь друг другу, они подошли к регистрационной стойке вместе. Заходя в посадочный коридор, Эрин обернулась через плечо. У стойки, за спиной ничего не подозревавшего бортпроводника, танцевал сгусток света. Она послала ему воздушный поцелуй и, отвернувшись, шагнула вперед, следом за этим невозможно странным парнем с такими знакомыми глазами. Глазами, при взгляде в которые внутри становилось тепло.


Стоявший в полосе белого света Майкл ухмыльнулся, глядя им вслед. Поправил темные очки, скрывавшие пол-лица. С довольным видом потер руки. С его пальцев сыпались мелкие золотистые искры, которые он щедро рассеивал на проходивших мимо людей или сдувал с ладоней, как Тинкербелл. Все, на кого попадала эта золотая пыльца, начинали невольно улыбаться друг другу.

– Зачем ты это сделал? – спросил голос у него за правым плечом. – Она все равно не полюбит его так же, как любила тебя.
– Как меня – нет. Но кто сказал, что любовь к двум разным людям должна быть одинаковой?
– Он не заменит ей тебя.
– Он и не должен. Наша любовь – на века. Но он будет любить ее, а она – его. И жить за меня. Жить так, как не мог жить я. И потом, мы еще увидимся. Когда-нибудь, лет через… э-э-э… А я могу поделиться с ней временем?
– Нет. Этого не умеют даже те, у кого высший разряд.
– Жаль… Ну, тогда, скажем, лет через семьдесят. Или сто. Она придет ко мне, и я буду носить ее на руках и танцевать с ней. И смешить ее. Мы же тут вроде как одна семья, да?
– Смотри, сейчас наобещаешь с три короба, их потом выстроится целая очередь, и всех придется носить на руках. Глаза-то свои парню зачем отдал?
– Потому что глаза – зеркало души. Видал, как она смотрела на него? Видал, видал? Ага! Влюбится, я уверен! Уже влюбилась! Разве я не волшебник?
– Чудак ты, – с явным одобрением вздохнули за спиной. – Как есть чудак. Будь по-твоему. Куда теперь?

Майкл широко улыбнулся. Каверзно прикусил губу:
– Давай в Швейцарию. Знал я там одну девочку… Думаю, ей не помешает немножко счастья. И новая кукла. Мы же можем наколдовать предметы?
– Ты неисправи-и-им!
– Да, – ответил он, смеясь, развернулся на пятках, широко раскидывая руки в стороны и запрокинув голову назад. – Да, я такой. И я не желаю исправляться!

-----------


Рецензии