Иначе не может быть!

- 1 -

-- Здравствуй. Вот и я.
Она бросается к нему на шею. Он подхватывает её. И всё. За спиной захлопывается дверь. За дверью -- жизнь. Пустая, никчёмная, горькая. Настолько горькая, что сны не приходили. Ни цветные, ни чёрно-белые -- никакие. «Значит, хорошо спишь», -- говорила подруга. «Я не сплю -- я проваливаюсь в ночь», -- думала она…

А за плечами было неполных семнадцать, сиротство и прикованная к постели инсультом бабушка, с трудом говорившая исковерканным судорогой ртом: «Лучше бы я умерла»…
-- Что ты, милая, родная моя, бабулечка моя, -- плакала над ней Маша, гладила по редким седым волосам и обтирала застывшую маску наполовину багрового лица, меняла подгузник, обмывала пролежни…

Родители год назад погибли в автокатастрофе. Она должна была ехать с ними в Москву. Не захотела. На весенних каникулах школьная подружка позвала в Питер, в гости к тётке. «Езжай», -- сказала мать, улыбнулась и чмокнула в нос. «Жаль, но как знаешь», -- пожал плечами отец и прижался колючей щекой к её щеке. Так и остались они в памяти: мамина улыбка и папино колючее прикосновение.

Бабушку хватил удар практически сразу после известия о смерти единственной дочери и зятя. А потом без паузы всё закрутилось -- откуда-то взялся папин двоюродный брат, проявил недюжинные таланты -- помогал, решал, менял, обменивал. В итоге у Маши с бабушкой остался старый деревянный дом на окраине городка, где она провела всю свою жизнь от первого мгновения, и скромный серый памятник на могиле родителей -- их хоронили вместе. Остальное всё ушло на похороны и главное -- «заглаживание вины» перед другой пострадавшей стороной: «очень крутые люди!» -- по словам дяди, там тоже муж и жена, хотя и остались живы, но «очень сильно покалечились». Да и к тому же «их «Бенкли» не чета «семёре» твоего несчастного папы», по вине которого, со слов новоявленного дяди всё и произошло. Поэтому пришлось продать трёхкомнатную, где они всей семьёй не успели даже года прожить. Маша куда-то ходила с дядей, что-то подписывала. Всё крутилось и вертелось как в старом кинематографе. И через две недели дядя сказал: «Да, и вот вам на жизнь», -- сунул Маше, которая пребывала в сомнамбулическом состоянии с первых дней горестных событий, двадцать тысяч, потрепал по голове и исчез. Бабушку из больницы Маша забирала сама.

- 2 -

Она как-то быстро втянулась в эту взрослую жизнь. Научилась топить печь, заказывать дрова, носить воду из колодца и жить на бабушкину пенсию. А ещё подрабатывала по вечерам уборщицей в соседнем магазине и даже начала шить простенькие детские платьишки на заказ -- соседка подбрасывала девчонке выкройки, потом готовые платья сбывала неведомо где.

Говорят, у неё таких надомниц было полгорода. Машу-неумёху она поначалу просто пожалела по-соседски и немного по-матерински. Но лишь немного. Машенька, не склонная принимать чужую жалость, сцепила зубы и стала осваивать оставшуюся после мамы ещё новенькую электрическую машинку -- отцовский подарок на мамин тридцатипятилетний юбилей. И через пару месяцев Мария уже числилась в лучших швеях-надомницах без всяких скидок на возраст.
А совсем недавно она проучилась на курсах портних. К этому добавился хороший вкус, способность к рисованию -- и вот уже первые модельные заказы. А недавно Маша позволила себе приглашать -- за деньги -- к бабушке сиделку, бывшую медсестру. Та стала регулярно колоть прикованной к постели старушке необходимое лекарство, ставить капельницы, заниматься массажем и упражнениями. Дело потихоньку пошло на лад -- бабушка приподнялась на подушки, полностью заработала левая рука, а на правой ожили пальцы.

- 3 -
И тогда появился он. С проседью, взрослый, красивый, надёжный и нежный. Он приехал к ним заниматься выборами -- «друзья подкинули работу». На кого из местных кандидатов калымил Павел, он не рассказывал, а она и не интересовалась. Привела его на постой к Маше всё та же соседка -- «человек вроде как неплохой, с виду интеллигентный, а вам лишняя копеечка не помешает». Павлу выделили светёлку с окошком во двор.
Уже не вспомнить на какие сутки всё произошло. Усталая, опустошённая после очередного трудового дня, в котором нашлось место и школе, и урокам, и работе за швейной машинкой, и кормлению бабушки, смене её постельного белья, -- усталая и опустошённая она сидела на кухне за печью и, уставившись в одну точку, по-стариковски согнув плечи, прихлёбывала горячий, только что с плиты, чай, заправленный малиновым вареньем. Он вошёл незаметно, присел за покрытый клеенкой стол и поставил перед ней белую прозрачную коробочку «Рафаэлло». Потом положил руки перед собой, молча взглянул на Машу -- навстречу её взгляду рванула зелёно-серая грусть взрослого одинокого мужчины, и у неё бешено забилось сердце, задрожали губы, щёку ожгло от прощального прикосновения отцовской щетины, и она заплакала. Тихо, не утирая слёз, смотря на него широко открытыми карими отцовскими глазами, плакала взрослая девочка и -- откуда что взялось? -- шептала глубоким грудным голосом, доставшимся в наследство от матери: «Подойди, пожалуйста». Он встал из-за стола и подошёл…

Под утро ему приснилась мама: «Что же ты натворил, Павлик? Зачем надо было так далеко уплывать, пусть бы пропал этот сраный матрас!» За стеной прошумел поезд. Оттепель. Воскресное февральское утро плакало капелью: капли пролетали мимо окошка с отдёрнутой занавеской, срываясь с близкой сосульки -- одна, вторая, сразу две. На правом плече -- светлое чистое девичье лицо, ставшее за одну ночь таким милым, таким дорогим.

- 4 -

А потом… Нет, он ничего не сказал её бабушке -- она просила не говорить. Просто однажды он пришёл раньше. Принёс дров, затопил печь в большой комнате -- почувствовал взгляд в спину. Обернулся -- старушка приподнялась на локте действующей руки, смотрела на него, не мигая. «Уезжай», -- прошептала чуть слышно, но он неожиданно понял по губам. «Я люблю Машу», -- сказал, и сердце наполнилось жаром, не теплом, а именно жаром. Что он говорит? Это уже неважно. Что он наделал? Девочке нет и семнадцати. Ему -- скоро сорок. «Лолита»… Читали, проходили, смотрели. А в жизни?

Напротив него по живой половине старческого лица покатилась слеза. Омертвевшая багровая часть не плакала. Павел не выдержал и как сидел перед печью на корточках закрыл лицо ладонями. «Я не оставлю её, не оставлю», -- как будто убеждал сам себя.
Через день он уезжал. «Дождись меня, девочка. Не волнуйся, всё будет хорошо».
-- Ты женат? -- спросила, всё понимая. Г-споди, как же рано мудреют наши женщины!
-- Уже нет, -- улыбнулся, как мама, и прижался щетиной к её щеке, как отец. Она прикрыла глаза. Она была счастлива. До семнадцатилетия оставался неполный месяц.
-- Будешь разводиться?
-- Я развёлся до приезда сюда.
-- Зачем же тебе уезжать.
-- Так надо. Улажу дела. Всё будет хорошо.

- 5 -

…О, как же это тяжело -- ждать! Когда ты так любишь, когда твоя пустая, никчёмная, горькая жизнь однажды вмиг озарилась таким светом. А он ещё читал стихи -- у него был целый сборник, который он хотел издать. Как же ей несказанно повезло!
Прошёл месяц ожидания. Ни звонка, ни весточки. И ей стало плохо -- до тошноты, до тревоги, выворачивающей всё внутри, до тоски, иссушающей мысли до состояния пустыни -- только один непроходимый бесконечный зыбучий песок одиночества и тоски по нему, по солнцу палящему немилосердному. Брошенная любовь, как жажда пустыни. Неужели брошенная? Миленький, родненький, где ты?! Какие уроки, какая школа! Вот и швейная машинка вторую неделю не стрекочет.

И тут бабушка сказала: «Он не вернётся». Чётко и внятно. С тех пор, как он появился в их доме, к старушке будто силы вернулись. А как он уехал, она даже вставать начала. Спустит ноги с кровати, встанет, постоит немного, придерживаясь за металлическую спинку, и шажок сделает. А вчера и вовсе до стола дошла. Постояла, опираясь, отдышалась -- и обратно, пока Маша по хозяйству порхала, не видела. «Спасать девочку!» -- приказала себе бывшая учительница математики: -- «Не отдам им Машу». Кому им -- на это коммунистка со стажем ответить не могла, но потрясла слабым кулачком левой руки куда-то в потолок -- и вдруг перекрестилась этой же рукой. Впервые в жизни…
А сегодня она сказала Маше: «Он не вернётся». Решила: так будет лучше, быстрее переболит и успокоится. «Зачем ты так?» -- Маша прижала руки к груди и выскочила на улицу -- её тошнило от переживаний. «Неужто беременна?» -- подумала мудрая бабушка и заплакала левой половиной лица. Неожиданно из правого глаза по омертвевшей половине тоже покатилась слеза

А Маша приняла решение -- дождалась весенних каникул, попросила сиделку побыть с бабушкой до первого апреля, купила билет, взяла оставленный им сборник его стихов, переписанный каллиграфическим почерком в чёрную тетрадочку, на обложке которой белел наклеенный прямоугольник писчей бумаги с названием «Александр Цвет. Поморские стансы» -- и поехала к нему.

-- Здравствуй. Вот и я.
Она бросается к нему на шею. Он подхватывает её. И всё. За спиной захлопывается дверь. За дверью -- жизнь, в которую они вернутся вдвоём. Иначе не может быть…


Рецензии
Игорь! Почему мне стало горько и печально от Вашего рассказа? Не могу понять своих ощущений. Вроде любовь, а печальная. Вроде жизнь, а горькая. я знаю, так бывает. В жизни так бывает. В жизни всё бывает. А душа-то радости хочет. Хочет и все тут. Что хочешь делай!
Раз такие чувства ворошит Ваш рассказ, значит правда в нем есть, значит - хороший. Только горько мне и печально.

Наталья Матвеева Сиалава   11.01.2013 21:01     Заявить о нарушении
ах, Наталья! Как Вы правы! (прежде всего, спасибо за отклик)... Но хочу Вас обнадежить: не все так безнадежно. Этот рассказ - эпизод из жизни героев, которые вместе со своими "эпизодами из личной жизни" взяли и все двенадцать вошли в одну историю - роман в рассказах (и немножко стихах) - и оказались все близкими и "соприкоснувшимися". История так и называется "Любовь к ближнему". ... А потом издали книжку с тем же назвнием в 2010 году... Такая вот история...

Игорь Гуревич   28.01.2013 16:05   Заявить о нарушении