Всё обошлось и слава Б-гу!

Гриша проснулся. А напрасно. Вокруг была разруха из только что перевезенного барахла. Двухкомнатная смежная с совмещённым санузлом. Первый этаж послевоенного трехэтажного дома. Говорят, пленные немцы строили. Кухня одна чего стоит! Пенал четыре квадрата! Окно, как узкая амбразура. Тараканы, вонь и сырость. Потолки высокие -- один плюс. Зачем? А сам не поймет, но трёшку разменял. Вроде как дочери с новоявленным зятем -- пусть живут. А сами с женой и сыном -- в трёхкомнатную деревяшку. Было бы здоровье -- год-два и на лучший вариант заработает. В общем, всё по-честняку. Деньги доплату получил вчера в исконных рублях: к своему у Григория доверия было всегда больше. А там глаза боятся -- руки делают… В общем, засыпал в развале после переезда Гриша с настроением «прорвёмся», а проснулся…

Жена звонит от тестя, где ночевала с сыном: «Телевизор включи, придурок! Я ж тебе говорила!..» Не любил он, когда она так пасть свою разевала, потому шмякнул на рычаг. Но телевизор включил -- и всё. Полный абзац! Приплыли, что называется. Придурок -- это ещё мягко. Из бестолковой речи дикторши было ясно главное: рубль рухнул бесповоротно и напрочь. Вчера доллар был по шесть, а сегодня сходу по двадцать. Вчера по шесть, но много… Сегодня по двадцать, но ни х… Ну очень большие раки! Называлось «чёрный вторник». «Козлы! Гады!» -- взревел Григорий и стал судорожно одеваться, не попадая в штанину. На календаре зияло -- 17 августа 1998.

Не веря самому себе, надеясь на надежду, которая ещё не сдохла, пешкодралом, забыв о возможности иного передвижения, шагом спортсмена-ходока Гриша почти мчался к тем, с кем договорились на обмен. На пороге трёхкомнатной деревяшки после капремонта встретил хозяин, мужик одних с Гришкой лет и равного среднего телосложения. Глянул как-то презрительно -- или показалось? -- сверху вниз и процедил: «Передумали мы в рублях продавать. Давай доллары -- шесть тысяч». Вчера Гришкины рубли так и стоили, но это было вчера. А сегодня при таком подходе -- цена им была в четыре раза меньше.
-- Мужик, мы так не договаривались!
-- Ты что?! Телевизор посмотри. Шесть штук баксов и точка.
-- Где ж я тебе столько возьму?
-- В Караганде, -- и оттолкнул Григория от двери. Захлопнул и с той стороны к глазку прильнул. Явно труханул, приметил, что Гришаня не в себе.
«Ой, мама родная!» -- простонал Григорий практически вслух. Мысль отключилась. И на этот раз шагом приговорённого к гильотине Григорий поплёлся в ставшую одномоментно единственным пристанищем для всей семьи временную халупу в наследство дочери. А была шикарная трёхкомнатная, раздельная, большая в доме не полных десяти лет. Что же ты натворил, урод! И Гришка рухнул на проплывавшую мимо скамью, шваркнул себя с двух сторон сжатыми в кулак граблями и застонал.
-- Мужик, выпить хочешь?
-- Хочу, -- и всё.

Так шофёр «скорой» Григорий Рябинин растворился в пространстве. За неделю, которую он пил неизвестно где и неизвестно с кем, его уволили с работы: нет человека -- нет проблемы. Как могли? Да просто -- будучи в состоянии штопора, он действовал по принципу, чем хуже, тем лучше. Клин клином не вышибался. Но раз плохо, пусть будет ещё хреновей -- и сладкая горечь сдавливала горло.
Приходский батюшка как-то сказал: это по-русски. Зимой было дело. Григорий нечасто, но церковь посещал. Даже поститься пытался. И однажды зимним воскресеньем пришёл в церковь. На сердце тоска -- «кислое настроение» по собственному определению. Горло сжимала привычная в этих случаях сладкая горечь. Вот и надоумил Г-сподь подойти к батюшке и высказать тоску эту непрояснённую, жажду опускать себя ниже пояса, когда больно и тоскливо, чтобы было ещё больнее и тоскливее. Батюшка выслушал тогда, не перебивая, и сказал:
-- Это по-русски.
На самом деле священнослужитель говорил ещё что-то вразумительное и спасительное, кажется, исповедоваться предлагал. Но Григорий тогда запомнил, как ему казалось, самое главное. И отлегло от сердца. С тех пор у него всегда было оправдание на такие замысловатые случаи, когда жизнь не ладилась и хотелось выть белугой: это по-русски. И можно в запой, в остекленение, в озверение. Сейчас был тот самый случай, как никогда тот. Супруга верная, правда, имела на эти случаи своё бабье виденье: «Хилые вы мужики, вымороченные. А всё почему? Потому что из деревни вас выдернули, а к городу не приставили». Гриша с женой не спорил. Он вообще с ней не спорил, был чистой воды терпила и подкаблучник. Но уж если впадал в тоску, то игнорировал бабьи прихоти. Да и она, верная и преданная, понимала не по книжкам, что есть «короткий поводок» -- и отпускала. Тем более, что совершал незапланированные пробежки по жизни Гришка не часто, всё больше сезонно -- осень да весна, как язвенник.

-- Мужик, выпить хочешь?...

«Лето -- это маленькая жизнь… Впрочем, если пить то нету разницы уже… в мусоропровод … два своих ключа…» И всё. Сволочь он, этот, как его, Митяев. Песню спел, а я её теперь проживаю… Пьяный, глубоко небритый человек на закате северного августа, пахнущего арбузом…
Вы замечали, что ранняя осень и ранняя весна пахнут арбузом? Осень реально, весна -- фигурально, по памяти, то ли из-за начинающейся оттепели, то ли благодаря уходящему морозу… Глубоко небритый человек сидел на бортике детской песочницы во дворе так и не ставшего своим дома. Из полуобвалившегося подъезда появилась женщина. Подошла, сказала устало:
-- Пойдём домой, Гриша.
-- Это не дом, Рая. А я -- конченый урод, -- он поднимается и подпрыгивающей походкой запойного семенит куда-то в сторону заброшенного парка к старым железным гаражам и забытому Б-гом и людьми бомбоубежищу.

-- Пропал, мужик, -- шипит злобно, проходящая мимо соседка. Когда за спиной -  всегда только по злобе, сочувствуют -- глаза в глаза, а за спиной -- злобствуют.
«Надо идти кормить сына и кошку», -- думает Раиса. И также устало идёт домой. Неведомо как, самой неведомо, но она знает -- надо дать время. Всё обойдется. Тяжело ему сейчас. Винит себя сам. Она ему в этом не помощница. Она может только ждать и следить. Она знает, где он. Она навещает это бомбоубежище с гаражами почти каждый день. На глаза не попадается. Он и сам не помнит, как в одно из первых её посещений отдал ей все деньги, что были с ним: от греха подальше. Она деньги приняла, не удивилась, а оценила -- правильный всё же у неё мужик. А пока надо ему пережить. Шутка ли такое навалилось -- и квартиру потерял, и работу. Всё сразу. В плане перенесения душевных невзгод, мужики, они ведь слабее. Решила так для себя, вздохнула. И запаслась терпением. Почему-то была уверена, не успеет листва порыжеть и опасть -- вернётся. А она примет, потому как не может быть иначе. Потому что у НЕЁ мужик нормальный и правильный. Может у других -- другие, но у НЕЁ по-другому быть не может.

И дождалась. В воскресенье утром проснулась от резкой сердечной боли. Не было так никогда. Вообще движком, как любил говаривать Гриша, она не страдала. «Вот только коробка скоростей у вас, мадам, барахлит: то с места в карьер, но на горку не взобраться. Ну, давай за нас, профессиональных шофёров, по полной», -- и Гриша наливал законные сто грамм после субботней баньки и -- одним глотком. Ох, не спроста она про мужа с утра вспомнила и боль сердечная эта, резкая, кинжальная -- ох, не спроста. Скоро оделась. Заглянула в гостиную -- сын спал, почмокивая губами, сном пятнадцатилетнего богатыря. «Ну, и слава Б-гу», -- оглянулась вокруг с любовью. Как сумела, на что хватило денег, сделала недорогой, но аккуратный со вкусом ремонт. Даже пол перестелила и линолеумом утеплённым покрыла. Трубы, батареи, сантехнику -- всё поменяла. Где-то в долги влезла, где-то отец подсобил: хоть и вредный да самодуристый, а на помощь для своих не жадоба. Вчера газовую плиту новую привезли, установили. И как-то заиграла квартирка новыми гранями. Заполнилась уютом: шторки на кухоньке, гардины в спальне и гостиной, ковры напольные, репродукции на стенах и цветы -- везде, на всех подоконниках, даже фикус в углу в кадке. Месяц какой-то и прошёл всего. На работе тётки спрашивают: «Рая, как ты одна справляешься? Как кризис вас шарахнул?» Она только плечами пожимает: некогда об этом обо всем думать. Тут ещё за Гришей следить нужно, чтобы вовсе мужик не сгинул. Что греха таить, в том, что он вот так сорвался и себя винила. Не сорвался он, надорвался. Может, если бы дома от неё больше тепла в его сторону было, больше внимания -- ведь мужики они, как дети, ласки требуют -- то и вторник этот, будь он неладен, легче бы пережил. Не от неё бы рванул, а, наоборот, к ней бы пришёл. Пусть бы выговорился, пусть с матом-перематом на власть эту паскудную, на жизнь неудачливую. И выпил бы крепенько, на неё, может, где обидные слова ушатом вылил. Она бы выслушала да пожалела. А там, глядишь поутру, и втянулся мужик в жизнь, в лямку -- не привыкать -- и потащили помаленьку с Б-жьей помощью. Руки есть, ноги целы, здоровье тоже вроде как при них, что ж на судьбу обижаться?
Ох, Райка, Райка! Видать задним умом ты только и крепка. Прав Гриша про коробку передач: надо было лишиться, чтобы понять, как же он ей нужен, как дорог. А то последние лет пять только и слышно от неё было: давай-давай, что ты за мужик, да придурок, что б ты без меня делал. Вот и наделал. С этими грустными мыслями умылась, чаю хлебнула -- и в прохладное, можно сказать, морозное утро раннего северного октября.

Пожухлая трава, не скошенная летом нерадивыми коммунальщиками, подёрнулась сединой утреннего инея. Тонкие ветви тополей и берёз, лишённые остатков листвы, заискрились алмазами. Но зелень проступала. То ёлочка мелькнёт в придомовом газоне, то травка заизумрудится вокруг колодца теплотрассы. И от вида этого весеннего цвета ещё больше защемило сердце: «Только бы беды с ним не приключилось». Не заметила сама, как долетела до брошенного бомбоубежища, оставляя за спиной на траве влажный след стёртого инея. Наспех надела дома осенние открытые туфли и почти бежала через парковые газоны, сокращая путь. Сырости в ногах не чувствовала.

-- Где?! -- с ходу налетела на прокисшего неопределённого возраста с лицом цвета коры дуба мужичонку, сидевшего на бункере и пытавшегося согреться под лучами ленивого осеннего солнца.
Мужичок не вздрогнул, с трудом повернул голову в сторону женщины и, узнавая, произнёс стёртым голосом:
-- На поиски Гришаня пошёл. Утро уже.
-- Куда, куда пошёл?
-- А, -- и мужичок махнул вправо от себя.
-- Когда?
-- У меня часов нет, -- и отключил внимание. Потом опять, будто что-то вспомнил: -- Пять рублей дашь?
Но Рая уже не слышала и мчалась в непонятную сторону, указанную бомжом. На пути вставал детский садик. Заброшенный, как всё вокруг. Традиционные беседки, облюбованные местной молодежью, с утра пустовали. На подходе к территории бывшего детского дошкольного учреждения стал попадаться классический мусор современности -- пачки из-под сигарет, пустые банки из-под пива, шприцы, презервативы. Рае было не до размышлений на заданную тему под названием «вот она перестройка» -- она лишь мимоходом фиксировала увиденное и невольно подумала о сыне: «Слава Б-гу, вчера пришёл вовремя». Нет, конечно, она была уверена: Володя не из этих. Но после произошедшего с мужем, она даже наедине с собой, даже в мыслях боялась заявлять подобное. Не гневить Б-га, не дразнить судьбу! Восприняла как девиз, как заповедь. День прожит -- и на том спасибо…

Из ближайшей беседки раздался стон. Не раздумывая, влетела туда. В углу, лицом к деревянной стенке, свернувшись калачиком, прижав руки к животу, лежал её Гриша. Чёрная лужа расплылась под боком у него и уже почти застыла. Встала на колени, взяла голову в ладони, поняла -- живой!
-- Потерпи, родненький, потерпи, Гришенька. Всё будет хорошо…

Григорий Ильич очнулся в больнице -- чистые простыни, отдельная палата, поперёк тела бинты. В животе боль, тупая, терпеть можно. Над ним сестричка, что капельницу сменила:
-- Ну, вот и славно. Жену сейчас вашу приглашу. Знаете, если бы не она…
-- Знаю, -- и не узнал собственный голос. Хрип из пересохших губ.
-- Ничего, это нормально. Отходите после операции, -- сказала понятливая сестричка. -- Так я зову супругу?
Григорий Ильич утвердительно прикрыл глаза, сберегая силы.
Вошла Рая. Светлая, ясная. Присела рядом, слева. Улыбнулась, взяла его за свободную от капельницы руку. И вдруг прижалась к ней губами.
-- Прости меня, Рая, -- и из глаз Григория -- наконец-то! -- покатились чистыми, солёными ручьями слёзы.
«Что ж мы с собой делаем? Ведь всего-то и надо порой -- сесть рядком да поплакать ладком». Кто из этих двоих так подумал -- неведомо. Главное -- всё обошлось, и слава Б-гу!

…В конце декабря Григорий Ильич поехал на поезде в Москву за новой фурой, на которой заодно ему предстояло доставить товар в соответствии с выданным путевым листом.
 


Рецензии