Море было большое, или как я не стал писателем

1.
Год просвистел как пуля у виска. Странно, думал Арсений, зябко ёжась и вглядываясь в морозный сумрак. Вот, вроде, и ползло время …эээ…как оно ползло? – ах, да! – прожорливым слизнем ползло, как же ещё ползти ему, ну, -- ползло, оставив ядовитый след на  узорчатой ткани бытия, подсыхающий субстрат, фекальную отраву…Блять!
Он нервно срыгнул бычком в белое безмолвие, и резво дёрнул с балкона в душную, но тёплую нору, где привычно напукано, вязнет в миазмах лампочка Ильича, рябит двойняшками зомбоящик, а на мониторе залип вордовский документ в три строки, и эти двадцать три слова, прокуренные, перегарные двадцать три, уже похожи на мумифицированные останки чего-то прекрасного, что родилось год назад, да так и усохло, не состоявшись… Блять, глухо подтвердил Арсений, перечитав трёхэтажную фразу, и убедившись, что за год невызревшая мысль сдохла окончательно. Рука было потянулась за сигаретой, но в мозгу щёлкнула услужливая ересь про лошадь и никотин, отчего стало мерзко до состояния выпить. Арсений плюнул в монитор, и с бодрым отвращением засуетился к выходу.

2.
Зеркало в лифте, разбитое в сердцах кем-то, наверное мудаком, наверняка мудаком, отъявленным пидарасом, бьющим казённые зеркала в пьяном безумии, так вот,  -- это зеркало искажало реальность. В паутине трещин дёргалось некогда писательское лицо, дробно отражая всю безбрежную многогранность. Каждый клочок и ошмёток с глумливой серьёзностью дублировал часть Арсения, отражённую с математической точностью. По совокупности же это причудливое попурри выдавало на гора взорванную похмельем угрюмую морду.  В дроблёной желтизне кувыркались пустые от злости глаза, нагло кривилась сочная дягилевская губа, кустистые брови  сроднились с баками путём оптических деформаций.
Он с облегчением метнулся из лифта пушкинским лицеистом. Консьержка приветливо квакнула из под буклей.
Становилось нехорошо.
Пока что привычно.

3.
Мир полз к закономерному концу, как тот слизень. ****ой по стекловате. Мучительно и неуклонно.
Уже была выпита первая и вторая, подумано над третьей. Четвёртая встала неожиданно колом, но прошла. Принятая за тревожный звонок, стоп-сигнал, возымела бы, но в графинчике(ишь ты ****ь, как оно нынче!) притаились шестая с седьмой, о них Арсений со вздохом подумал, пропихивая пятую скисшим лимоном.
Из-за стойки бездумно таращилась грудастая пошлость, обесцвеченная да самых нейронов. За столиком кучковались пролетарские твари. В спортивном шевье, с брылями и мамонами. Шумные, и в говно.  Всё это было как-то слишком знакомо. Арсений мог зарубиться, что за левым плечом чуть поодаль помирает тощий, притоптанный жизнью гад, и повернись к нему, пригласи заколдырить, так и кончится всё неважно. Хотя, кончится всё неважно полюбому, потому как возможно, что он сам и есть этот гад, которого поутру способны навестить разнополые и глумливые черти. Антураж был до боли знаком, а оттого убедителен.
Он спешно прикончил графин, и выскочил из шалмана. 

4.
«Понимаете ли вы, милостливый государь, что значит, когда некуда больше идти?»
Коллежский синяк зудел в черепе назойливым гнусом, и в такт скрипучим шагам Арсений проклинал злостного эпилептика. Идти и впрямь было некуда. Налево, направо, вперёд-назад – а всё вилы и козлёночком станешь. Снег скрипел под ногами не просто так, а как надо. Когда-то был выписан и этот мучительный хруст, и зуд в черепе, и шалман с недоносками. И теперь снег хрустел только так, и никак иначе. Зайди он во-о-он в ту стекляшку, и там будет девушка. Это хорошо, девушка, но не голодная и без передних зубов, а будет именно без зубов и голодная. А вот в заведении через дорогу, пьянствует карлик. Впрочем, там может одиноко грустить за жизнь похоронных дел мастер. С обоими без вариантов. Пьянка кончится очень неважно.
«Что делать?» Вот же сука, задал вопрос гомозливый очкарик.  *** его знает, что делать, когда в башке мельтешат фантомы, а цитаты, мемы, слоганы, пословицы-поговорки, вся эта крылатая чушь сплелась в безобразный гордиев узел, где уже и концов не найдёшь, а рубить страшно. Да и нечем рубить, руки коротки.  В ногах тремор, в глазах темно, в душе осень… Вот! Ага, в душе осень, в башке вакуум. Любое движение мысли кастрирует безжалостный штамп. Моросишь по жизни, как пьяный пони, ****ь, по заколдованному кругу. Только у коняшки член до земли, а в тележке прекрасные дети. Тут же сморщенный смех сквозь слёзы, да конкретный прицеп с грядущими ****юлями, эх.
Но что-то надо делать, по Чернышевскому, идти куда-то особенным человеком, и если мучительно страшен достоевский подвал, то страждущую душу, быть может, спасёт выкрикнутая Блоком аптека?!

5.
Дверь на стене врезали как-то не так, а совсем через жопу, завалили проём набок, черти косорукие из сопредельных республик, скоты.  И вообще стена несуразно длинная, упирается не в потолок, а в такую же стену. Потолок же, напротив, сбоку. Если это не пол, разумеется, на котором он, Арсений, распластавшись, то ли лежит, то ли сбоку налипши. Заваленный набок мир выглядит странно, но в целом не хуже. Этот мир уже не может выглядеть хуже, если рассудить…
-- Хватит уже рассуждать.
Разбитую голову оказалось легче задрать, чем оторвать. Залитые кровью пряди неудачно срослись с бетонкой. Горизонтально стоящий тип уже не показался чем-то из ряда вон, а скорее неуловимо знакомым персонажем. Арсений сглотнул ржавый ком, и сипло вопросил:
-- Кто. Ты. ?
Вопрос, конечно, интересный.
-- Неинтересный, -- констатировал незнакомец, и покачал головой, -- Опять расхожие штучки. Слова чужие. Мысли не свои. Да и нет у тебя никакого интереса, мил человек, а одна безвольная тяга рот раскрывать. Как правило – не по делу.
Уничижительные сентенции проходили по касательной. Арсений вяло дивился, насколько уродливо выглядит в таком ракурсе человек: в ужасающе реальных, громадных, грязных ботинках с протектором, весь он сужался в верх, ставший боком, и где-то там осуждающе качалась голова в гадкой шапочке, злобно тошня словами. Внезапно в мозгу всплыли -- «обратная перспектива», «точка схода», «Паоло Учелло», -- и даже к этому диссонансу пропал интерес, захотелось прикрыть глаза и забыться…
-- Успеешь, засранец, в рай улететь, алло, гараж!
Вот сука.
-- Ну, задай привычный вопросик: что ж смерть нейдёт? Давай, просим!
Безжалостный сукин сын.
--  Не-е-ет, --  исключительно неприятно взблеял тот, -- Я с тобой по-хорошему хотел, а вот теперь… Береги руку, Сеня!
Протектором на ладонь – даже мёртвому неприятно. Арсений взвыл, дёрнулся, и мир рывком обвалился в нормальное состояние.

6.
--  …и пора бы уже разобраться, чай не маленький.
Сидеть, привалившись к стене, всё ж таки легче. Страшно хотелось курить, но сволочной тип явно прочудил по карманам, обычный расклад. Бомжи только на беглый взгляд беззащитны. А на деле могут и съесть.
-- Могут, - усмехнулся тот, -- Особенно самого себя. Останутся рожки да ножки. Нет, и тех не останется. Сами себя едим, и тем сыты бываем….Узнаёшь?
Что-то знакомое. Кивнул молча.
-- Конечно, знакомое. А вот этого пассажира не признаёшь?
Взвизгнула молния на пуховике,  рука скользнула в рассупоненную тьму, пошарила, и неожиданно бережно извлекла на свет божий…
-- Ну?
На грязной ладони, беззастенчиво поднесённой к самому носу, обнаружился атипичный крысёныш. Нет, нормальный такой мышонок, по всем статьям живой, даже милый, с доверительно трепещущим жальцем, и всей ущербности в нём – обгорелая детская ручка, навсегда ужатая в сморщенный чёрный кулак. И это вызывало бы умиление, жалость, если бы не кулачишко, занесённый в непонятной, но явной угрозе.
-- Понял?
Понял. Узнал. Это Пятый.
 Но позвольте! А за что же грозить? Вот именно перед вами двумя, он, Арсений, в чём провинился?!
-- Да какой ты Арсений, бля?!
И понеслось. Оказалось, что себя можно не только съесть, а также и выпить. Можно успешно проколоть. Проебать. Загнать по самое немогу в сети. Разучиться думать, ощущать, выражать свои собственные, пусть и куцые мысли. Перестать понимать, где  реальность слипается с виртом, танцевать на этом шатком мостике между мирами, и маячить по нему, спасаясь от одной напасти и вляпываясь в горшую. И, наконец, создать таки свой собственный уродливый мир, на обе ноги припадающий, где все дороги ведут если не в лабаз, то в аптеку. В нём невозможно заснуть, чувствуя лишние почки, а перед глазами мечется чёрный квадрат, и хорошо бы, если Малевича, ан нет! – это просто монитор, который лучше не включать, потому как из него выпрыгнет зверь, белый кролик, выгрызающий требуху, и никаких Кэроллов, Алис, Римусов, Мелвиллов, этот миляга будет еженощно глодать твою душу…
-- Но это не самое страшное, -- прервался вшивый оратор, -- Знаешь, что по настоящему худо?
-- Что?
-- Худо не то, что ты будешь избит, ограблен, предан или съеден. Во сне, или наяву. Всякое случается. Плохо, что ты настолько отупел, что проснувшись, не найдёшь что и сказать, кроме «ахтышйобаныйтынахуй!111». Собственно, лучше бы ты сдох здесь и сейчас, вот в этом невнятном подвале, отравившись на пару со мной палёным говном. Или там был чердак? Это твой сценарий, и не самый плохой, хотя и скверно изложен. Но хотя бы есть, кому всплакнуть, верно?
Последние слова были обращены к грызуну, согласно чихнувшему в ответ.
Я хотел было тоже кивнуть, чихнуть, или что там, но мой обличитель внезапно рявкнул: «Домой!»
А потом загасил меня напрочь.
Похоже – с ноги.

7.
Я выплыл из чудного сна в тёмной прихожей. Наученный горьким опытом быстро сориентировался в заваленном мире. Сел. Встал. Щёлкнул выключателем. Разбитое трюмо кое-что объяснило. Повреждённую руку, и мудака, бьющего зеркала в общественном лифте. Залитая кровью башка просто констатировала, что да, было что-то, били, вон и половина лица затекла, а кто и за что – непонятно, возможно по случаю. На периферии сознания брезжило, что была аптека, и не только она, были ещё какие-то мутные дела, торговля с рук и чёрта в ступе.
Доковылял до комнаты, сел перед монитором. Прочитал. Ничего не понял, что-то про море. Щёлкнул статистику. Слов – двадцать три. Вроде своих, но все они кончились. Про море лучше всего у Чехова. «Море было большое». А у остальных оно пенное, ярится, бьётся, ревёт, неистовствует. И всё не так как надо с этим морем после Чехова.
На столе лежит подозрительно полный баян. Двадцать кубов, и явно не белый.
Жить наяву очень больно. Во сне – страшно, там дохлые кролики. Чехов всё сказал, и я не Арсений.

Вены ушли сто лет назад, но только совсем безрукий мудак не нащупает оборотку.
Давя на поршень, я чувствую, как на меня волна за волной накатывает хмурое балтийское море.
Смешно, но последняя мысль оказалась тоже не своей.
Море действительно было большим.
Бесконечным.


Рецензии
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.