Собачья преданность

- 1 -

Петрович с собакой идёт гулять к морю. Он хочет утопиться. Жизни нет. Сверху и вокруг моросит мерзкий осенний дождь. Вечер. Темно. Редкие фонари лишь подчёркивают пакостность мизансцены.

«О, Г-споди!» -- надрывно выдыхает Петрович, в очередной раз прокручивая сегодняшний вечер и от него всю свою женатую жизнь длиной в пятнадцать лет. Упрёки, ревность, упрёки, скандалы, претензии, капризы. И это вечное: «Ты не мужик! У тебя одни бабы на уме!» Как первое соотносилось со вторым, с трудом укладывалось в голове, но чтобы хотя бы сопоставить противоречивые высказывания необходима была рефлексия. Однако способность «стать мушкой и посмотреть на всё стороны» за продолжительностью внутрисемейной истерии атрофировалась напрочь. До свидания психоаналитикам с Эйфелевой башни!

Чтобы дурдом был полный, к истерии жены добавились выходки подрастающего поколения. Четырнадцатилетняя дочь -- «курва, стерва, бл...!» -- орала жена -- сошлась с какими-то в чёрной коже и металлических нашлёпках и где-то бесконечно «зависала», то приходя за полночь, то вовсе заявляясь на следующие сутки. Жена металась по квартире от окна к окну, метала Петровича, визжала на излюбленную тему «ты не мужик!» и находила очередное обоснование для прикладывания к запрятанной среди белья бутылке -- новому пристрастию последних нескольких лет. Сын -- «правильный подросток», ненавидящий учёбу и школу всеми фибрами души, типичный прогульщик и двоечник, с талантливыми руками и музыкальной натурой. Петрович точно знал: через пару-тройку лет этот будет «создавать свою группу».
Впрочем, и это ещё не все: теща и тесть жили рядом и наводили порядок, как умели, в дому и быте истеричной дочери. Петрович в расчёт не брался. Попытка однажды проститься с порога с нагрянувшей «для посмотреть, как дела», тёщей закончилась для Петровича двухдневным воем, метанием тарелок и просыпанием пепла от истерично выкуриваемых супругой сигарет.

К усугублению всех петровичских семейных несчастий была ещё одна деталь, просто цементирующая этот садомазо-спектакль будто кирпичи старинным раствором на яичных белках, в варианте Петровича, на элементарной сперме. Короче, чем надрывнее и искрометнее были скандалы и стычки, тем ярче после этого в постели. Петрович хотел жену до болевых судорог. И она, хоть и орала «пошёл вон, ты насильник! Гад! Делаешь из меня б…, ж… и сплошную п…» -- несмотря на все эти присказки, сказка получалась исключительно сказочная. В конечном счёте, жена шептала «делай что хочешь» и игра переходила в стадию крайнего сумасшествия. После соития супруга затихала на плече, нашёптывая: «Ну, мы же не можем друг без друга, мы любим друг друга, видишь?» С первой частью постсесксуальной тирады Петрович ещё соглашался, но вторая просто сводила его с ума. Какая это на хрен любовь?! Ещё чуть-чуть и он прекратит её мутузить и доминировать с садо-сопровождением исключительно в постели и перейдёт на прямое и справедливое рукоприкладство в вертикальном состоянии. И тогда наступит край. Петрович с ужасом понимал, что уже перешёл черту. Тормозные рефлексы стёрлись, колодки скрипели и визжали. В доме витал запах крови. Остатки то ли воспитания, то ли образования, то ли элементарный страх за последствия не давали Петровичу окончательно сорваться в пропасть алкогольно-шизосексуальных наслаждений.
Итог жизни на разрыв -- суицидальные настроения. Здравствуйте, психоаналитики на Эйфелевой башне!

Он идёт к морю. Собака, породы овчарка, спущенная с поводка преданно и весело резвится вокруг да около, забегает вперёд, возвращается, трётся о брюки, вскакивает на задние лапы, упирается в сто лет не стиранную петровичскую вечную демисезонную куртку, пытается заглянуть в глаза. Овчарка любит Петровича искренне и бесповоротно. Он знает, на чём держится эта любовь.

Петрович, когда принёс в дом трёхмесячную Берту, Берталомею-Ондрику-Аматист -- так дурашливо и многословно принято называть породистых сук и кобелей из контролируемых помётов, получаемых в результате плановой случки, когда папа из чистокровных и мама аристократка, при этом могут они жить за тридевять земель друг от друга, чтобы, значит, близко родственных смешений не было, -- в общем, когда Петрович принёс этот породистый комочек немецкой овчарки в дом, он уже знал главное правило воспитания домашних животных: раз и навсегда установить, кто в доме хозяин. И не сумев это сделать когда-то на старте семейной жизни, Петрович с перевыполнением реализовал принцип «кто в доме хозяин» по отношению к собаке. С перевыполнением, потому что Берта, многократно с четырёх месяцев до года отрываемая от земли за шкирку-холку рукой хозяина, как учили в клубе собаководства, обожала Петровича, нет, боготворила его настолько, что, даже когда он просто икал, воспринимала это как команду к исполнению и казалось, ещё пару раз, и собака прошагает на кухню, нальёт стакан воды и подаст заикавшему хозяину. Берта под руководством Петровича прошла всю необходимую клубную выучку и дрессуру, имела соответствующие дипломы и медали с выставок, так что если Петрович только шевелил губами по типу «фас», могла сотворить с любым близко движущимся объектом все положенные манипуляции: догнать, напрыгнуть, захватить в челюсть, сжать. Жену Петровича Берта воспринимала исключительно как домработницу-кормилицу, от которой всё чаще и всё неприятней пахло алкогольным угаром. На днях Берта не выдержала и слегка цапнула женщину, полагавшую себя хозяйкой, за указательный палец, когда она в отсутствие командированного с работы в дальние края Петровича стала этим пальцем махать перед вечно влажным носом Берты, в назидание несчастной собаке, нассавшей в углу перед выходной дверью -- а что делать, когда тебя сутками не выводят во двор?! Петрович, где ты?! Гав!

- 2 -

Петрович добрёл до моря. Спущенная с поводка Берта резвится на влажном после мощного отлива -- отличительная черта всех северных морей -- вонючем от водорослей и прочей гадости берегу. Гав-гав-гав! «Мне бы твои заботы, сука!» -- ласково думает про овчарку Петрович и идёт искать камень большой, тяжёлый и плоский. Утопиться в море, а тем более холодном северном, мелком-мелком на прибрежном плоскогорье после отлива, утопиться в этой луже надо ещё было умудриться. Петрович включил мыслительные процессы и принял решение произвести следующие операции. Привязать найденный плоский и большой камень к худой шее тридцатишестилетнего интеллигента с приобретёнными в результате насыщенной семейной жизни садомазохистской шизофренией, мочекаменной болезнью и геморроем. Затем в отлив добрести по колено в ледяной воде до ближайшего, метров пятьдесят от берега, островка. Тупо усесться на нем и ждать прилива. Холодная вода, если не поглотит, то уморит судорогой. Большой и плоский не даст всплыть. Финита ля…

И Петрович в руках с камнем, привязанным к шее на собачий поводок пошатываясь побрёл во всём обмундировании по морю, аки по суху. Рефлексия атрофирована. Зрителей нет. Новую картину Репина «Сбрендивший бурлак» видела только вспухшая свежей оладушкой луна на чёрной сковородке неба. Мерзопакостный дождь прекратился, чтобы не мешать.

Берта оторопела враз, увидев удаляющуюся по солёному и мокрому скорбную спину хозяина. «Стоять, придурок, куда?!» -- гавкнула Берта. Придурок впервые не выполнил команды и продолжал брести в чёрную водную даль. И за что ей это? У других хозяева как хозяева, без выдолбонов: прогулка по расписанию, кормёжка по звонку, вязка регулярно. А этот всё по настроению. То гулять в два ночи поднимет, то жрать сутки не даст, то в чувствительный нежный собачий нос начинает засосы свои вонючие ставить, не знаешь, куда морду отвести, то поводком ни с того ни с сего огреет. То молчит сутками, то песни орёт. Или того смешнее, посадит напротив и трендит нудно так, будто кошка беременная, и слезу роняет, а ей приходится слизывать с морды его бестолковой, чтобы облик знакомый не терял. И всё же она его любила практически без памяти. Да и как иначе? Пять лет на него, паразита, лучших лет своих положила. Зря, что ли? Сначала таскать за шкварник позволяла, поскуливая из уважения, мол, ой боюсь, боюсь. Это мамка ещё объяснила, чтобы они, хозяева которые, по первости попривыкли к тебе, расслабились и начали регулярно и правильно выполнять команды «кушать подано» и «пошли гулять», им надо позволить некоторые штучки-дрючки, типа этой. Потом целый год занималась его дрессурой, чтобы он правильно команды ей подавал, чтобы понимал, когда она села, когда встала, когда препятствие с разбегу взяла, когда и кого за места разные ухватила. А потом-таки повязал он её с кобелем достойным и стал, можно сказать, приёмным отцом её щенятам, семерым красавцам. Всем пацанам без исключения. Можно сказать, роды принял. Ей пришлось ещё его придурка успокаивать, пока он ей мешал пуповины перегрызать и последы съедать. Ему, видишь ли, какой-то клубный спец сказал, что у сук от этого великое расстройство желудка приключается, а обмывать приплод в слабо-марганцовой водичке это значительно правильнее и полезнее, чем давать матери вылизывать. Пещерные животные эти люди, вот кто! В общем, всё вытерпела. А когда он бледнеть на третьем щенке начал и рот кривить, ещё и вылизывала со лба его глупого испарину, чтобы тут в обморок не грохнулся рядом со щенками новорождёнными или, того хуже, не срыгнул на них.

И вот после всех этих лет воспитания, этот, с позволения сказать хозяин, отправился в неизвестное мокрое чёрное и холодное и, похоже, без неё и навсегда? А ей что, к этой вечно кричащей несчастной возвращаться, а потом по её прихоти в кровать с ней укладываться и выслушивать угарный бред типа «пожалей хоть ты меня скотина»? Эй-эй! Хозяин, гав! И Берта срывается с места, скачет по воде вслед за Петровичем, делает «фас», наплевав на все условности, и хватает его за рукав куртки.
Петрович от неожиданности роняет камень, большой, тяжёлый и плоский, худая шея притягивается к воде. Собака не отстает. Петрович падает на жопу. Становится очень сыро и холодно. Чтобы не сидеть в воде по пояс, Петрович встаёт на четвереньки, потом поднимает пятую точку, голова остаётся притянутой к воде: интеллигентная шея не в силах вытащить большой, тяжёлый и плоский, привязанный к ней на крепком кожаном поводке. Успокоившаяся было, псина, видит столь неприличное ракообразное положение хозяина, опять подозревает неладное и с разбегу прыгает на поднятый к небу хозяйский зад. Петрович рушится лицом в море и наглатывается обжигающей соленой горечью и холодом воды -- возможность утонуть реальная. Работают рефлексы. Петрович вскакивает на ноги одним рывком. Кожаная петля соскальзывает с камня, который остается лежать на дне. «Сука, даже утопиться не дала!» -- канючит Петрович, жалкий и несчастный, мокрый и солёный бредёт к берегу по колено в воде. Счастливая Берта радостно скачет рядом и лижет ему руки тёплым шершавым и бесконечно преданным языком…
 


Рецензии
Рассказы Ваши, Игорь, Ваши шутки рассчитаны на мужиков. Я натурализм не люблю. Больше читать не буду. Не обижайтесь. Пишете вроде бы и интересно, но ощущение такое, как будто находишься в компании мужиков, которые тебя не видят и общаются так, как привыкли между собой.

Галина Рудакова   08.05.2012 17:38     Заявить о нарушении
Спасибо, Галина за откровенность. На приятии не настаиваю. Стилистика рассказов из Любви к ближнему, наверное, оценена правильно... Хотя - как знать? Лирика и романтизм "глыбоко" зарыты в нашем сердце. Надо "токмо" разглядеть... Так я думаю... Вопрос о каком времени и каком мире пишется(у). Потому не сомневаюсь - например, "Лето, в котором тебя любят", "Мальчик и комнатные растения", "Поступок" и ряд пр. - вещи совершенно иной стилистики...
Не воспринимайте как самооправдание с моей стороны - только продолжение диалога. Еще раз спасибо за рецензию:)))

Игорь Гуревич   10.05.2012 08:48   Заявить о нарушении
Хорошо, почитаю эти. Читатели ведь тоже разные, кому-то нравится, кому-то нет.

Галина Рудакова   10.05.2012 11:40   Заявить о нарушении
Спасибо, Галина!

Игорь Гуревич   10.05.2012 14:02   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.