Сеятели

Лекция 1. Мало

Шестидесятые -- отмороженные, ну, оттепель потому что. Девяностые -- лихие, потому что отмороженные в оттепель в силу вошли.
А деньги при этом кончились. Причём у абсолютного большинства -- одномоментно. Зарплата, как поход в советский ресторан, раз в полгода и то за счастье. Между фразой «перестройка начинается с тебя» и лозунгом «даёшь шоковую терапию в массы» даже мышь не успела прошмыгнуть -- так, только лапку занесла…

Школа… Первые проблески российской постсоветской самостийности: Ленин с денег -- фьюить! -- а орёл, значит, обратно вспорхнул и, вроде как, крепко на насесте уселся, на две стороны глядит. Только с орлом на пару повыползали неведомые доселе чуда-юда заморские буржуинские -- инфляция и девальвация. Даже новоиспечённые экономисты -- раньше просто счетоводы корейки были, а теперь, вишь, как! -- в общем, даже они, переводя всю эту ахинею на язык пришибленного рынком обывателя, кроме как «всё в три дорога» и «зарплата копейки и ту не дают», ничего вразумительного объяснить не могли. Потому и шоковая терапия. Как в небезызвестной сказке Гайдара-старшего: нам бы день простоять да ночь продержаться! Сколько они там этих ночей нам определили?

Так неспешно размышляя, приближался Яков Абрамович к приёмной, где школьная секретарша, которая по штату не школьная, а директорская, выдавала очередные долгожданные ошмётки нищенской зарплаты, измеряемой тысячами обесцененных инфляцией российских всё ещё рублей.
Яков Абрамович в школе не работал уже больше года, перейдя в институт повышения квалификации на методическую и лекторскую работу. Вскорости его профессиональные способности и фигуральные возможности стали востребованы новоявленными гимназиями, лицеями, просто школами, переходящими на рыночные рельсы, где, куда ни глянь, сплошные стрЕлки, которые, кто куда хочет, туда и вертит. Тут тебе и уставное творчество, и четырнадцать вариантов программ во славу издателей учебников, пролоббировавших свои интересы мощно и бесповоротно, аттестация школ и педагогов, и эксперименты, и школы-комплексы, и переход на финансовую самостоятельность, и пр., и пр…. Почва для амбиций -- бери не хочу. Карьерно настроенные директора, которые порасторопней и попредприимчивей, рванули вперёд за славой, деньгами и успехом. Яков Абрамович, сам в недавнем прошлом директор школы, ценил в людях эту страсть к достижениям, эту способность игнорировать постулат выживания «нам бы ночь продержаться…». Выживать -- значит, идти на шаг впереди всех. А отстающие? Для этого есть заградотряды и мусорщики. Жёстко? А куда ж деваться! В общем, Абрамыч с его лидерским цинизмом, опытом и азартом первооткрывателя был востребован в качестве консультанта там, где директора писали (ударение не забудьте правильно поставить!) свои должности исключительно большими буквами, а за своих учителей, детей и родителей могли глотку порвать на раз. Ну, а от не своих избавлялись, если и страдая в душе при этом, то так глубоко, что никто сие не видел кроме несчастных домашних, обречённых лицезреть в бытовых условиях эти «выжатые лимоны», кислые и небритые, брызжущие слюной и матом, а по выходным смердящие перегаром.

…К традиционной зарплатной ведомости, распластанной перед секретаршей на всеобщее обозрение, очередь исключительно учителей женского рода, на школьном сленге училок, -- также традиционно двигалась неспешно и напряжённо. Подходящие к списку выдачи зарплаты брали у секретарши ручку и начинали не спеша вести ею вдоль всего списка, начиная сверху. Периодически зоркая секретарша одергивала: «Ваша фамилия на другой странице» или «Вы свою пропустили». Складывалось ощущение, что с русским алфавитом и памятью на собственную фамилию плохо было у всего педагогического состава. По тому, как замирали ручки у отдельных фамилий и багровели шеи или бледнели лица училок, становилось ясно -- вот они, с.., б.., а также ж… и г…, которым за ту же работу отчего-то и почему-то заплатили больше. Тарифная сетка действовала в школе пару лет, к ней ещё не успели привыкнуть. Главное -- дистанция между разрядами, раздаваемыми за стаж, и категориями за педагогические заслуги. Дистанция сия имела свойство расти в геометрической прогрессии по мере роста первого разряда тарифной сетки. Всё адекватно -- внизу добавили чуть-чуть -- наверху в процентном отношении выросло многократно больше. Директора подальновиднее начали выдавать себе и замам зарплату по отдельной ведомости, чтобы умы, и без того воспалённые бренностью педагогического труда, не воспламенять. До того, чтобы выдавать заработок по отдельным квиткам и желательно в конвертах от глаз добродушных коллег подальше, коммунистическая мысль, брошенная в горнило перестройки, ещё не доплавилась. Зависть оставалась мощным двигателем прогресса на постсоветском пространстве.

Перед Яковом Абрамовичем замерла в горестной позе соляного столпа Светлана Всеволодовна, миловидная, но замученная детьми, множеством чужих и двумя собственными без мужа, тридцатилетняя русичка. В руках она держала… Это было достойно отдельного описания. Накануне в очередной раз учителям повысили зарплату. При этом дополнительных бумажек, именуемых деньгами, печатать не стали. Но зато наклепали металлических денег, в народе медяков, хотя медью там особо и не пахло, номиналом один рубль и пять рублей. И вот -- представляете себе? -- зарплата, исчисляемая уже от тысячи рублей, выдается медяками, в тот день новоиспеченными пятирублёвиками с орлом на затылке. В горсть не всыплешь, в кошёлек не вложишь. Поэтому выдается это богатство в беленьких банковских холщовых мешочках. И вот стоит такой соляной столп Светлана Всеволодна с холщовым мешочком в руках возле ведомости зарплатной и не отходит. Яков Абрамович, так аккуратно, чтобы не нарваться на расстроенные учительские нервы к концу рабочего дня, спрашивает:
-- Что грустим Светочка?
А Светочка, не сводя глаз с объёмного холщового мешочка, набитого парой-тройкой сотен «медных» пятирублёвок, весом в добрый килограмм, грустно так шепчет:
-- Мало.
Яков Абрамович поначалу дар речи потерял. А потом всё же уточнил:
-- Это вы как определили: по весу или по запаху?
-- А вот у неё, -- и Светлана Всеволодна ткнула пальцем куда-то в ведомость позора и зависти, -- у неё больше.

«У Штирлица защемило сердце», -- подумал Яков и пожалел Светочку как советский разведчик Максим Исаев в костюме штандартенфюрера СС пожалел пастора Шлага, не умеющего ходить на лыжах…

«Спасибо, Яшенька. Спасибо, родной», -- шептала распластанная на чистых простынях утомлённая и счастливая обнажённая Светочка, между прочим, как оказалось, большая искусница в постели. «А вот с «родным» это явный перебор», -- второй раз за вечер подумал Яков Абрамович и с потаённой грустью и устало вздохнул. Все -- второй серии не будет. Иначе в следующий раз Светочка замрёт уже с двумя холщовыми мешочками в той же позе и с тем же выражением волооких глаз: «Мало…» Своего мешочка Яшке-стервецу было жаль, а перестройка только начиналась и впереди была непаханая целина…

Лекция 2. Хватит

Пахал целину Яков Абрамович целенаправленно и, не в пример многим безнадёжным методистам, настойчиво и с очевидной выгодой. Впрочем, бросить камень в него было не столько некому, сколько не за что. Быстро сориентировавшись в ситуации, Яков Абрамович, поставленный руководить кафедрой управления образовательными структурами, стал прямо-таки штурмовать высоты переподготовки и повышения квалификации руководящего состава от образования. И вскоре в запасе кафедры были курсы для директоров, завучей, заведующих детскими садами, плюс консультации, плюс семинары, конференции, аттестация и, даже, эксперименты. В смысле, инициативы по созданию новых типов образовательных учреждений, форм хозяйствования и предпринимательства на ниве просвещения, и прочая фантасмагория, явившаяся следствием нарушения кислотно-щелочного баланса, выпущенных на волю вчерашних совков от педагогики…

…Благо жить внутри настоящего заключается в том, что всё это гнилое ёрничание от рефлексии на собственные действия не сопровождает человека в момент самих этих действий. Возникает оно потом, когда былого не вернуть, ошибок не исправить, когда ум становится твёрдым, но, к сожалению, нечто другое необратимо мягчеет -- и от этого особенно ненавидишь себя того, молодого, рьяного, предприимчивого и, безусловно, верящего в собственные силы и способности вне зависимости от времени, места и средств их приложения…

Прилагал силы и способности Яков Абрамович не только сидючи в кабинете в стенах института в ожидании «ходоков из народа», но и, идя в этот народ со светочем знаний и собственной веры в будущее перестройки. Горя сам, гастритник Абрамыч умел зажигать людей, был почти всегда приподнят, ироничен, за словом в карман не лез, тем паче, если за это слово платили. Директора, особенно женская половина, платили благодарностью. Руководство отделов образования просто платило, поскольку содержать выездную бригаду пирата Яшки всё же было дешевле, чем отправлять педагогов-руководителей на плановые курсы в губернскую столицу. А тут и экономия налицо, и народу на раз можно согнать всю округу и план годовой одномоментно выполнить, да и праздник, в конце концов, для директорского корпуса: и умных людей послушали, и пары выпустили, ну, и винца, как водится, попили. Не всё ж о зарплате, которой в полном объёме давно никто не встречал, грезить. Будет и на нашей улице праздник, зажигай, Абрамыч! И тот зажигал, привлекая к фейерверку лучшие кадры института, то бишь свою кафедру, в чём был стопроцентно уверен как истинный руководитель, который за своих глотку порвёт любому, а чужих сплавит, глазом не моргнув.

…Очередной сельский район северной губернии на закате очередной осени. Очередной плановый командировочный заезд. Двенадцать часов гибельной дороги на том, что когда-то в Венгрии называлось «Икарус». Шестичасовой семинар в группах сменного состава: три часа с одними, пока напарник с другими. А там -- размен. И -- повторить! Напарник, преподаватель всё той же кафедры Абрамыча, Федорович, Александр. Бо-о-ольшой специалист по экономике. Нет, правда. В школах только преподавать стали, а директора, напичканные в старые добрые советские времена диаматом, тоже имели к разговору о деньгах и рынках тягу неимоверную. Времени же эту тягу удовлетворить особо не было. Да и где в деревне? А перестройка, как известно, «начинается с тебя». В общем, отпахали Фёдорыч с Абрамычем положенное на ниве просвещения просвещенцев, один высокий белый тонкорунный -- конь бледный, другой приземистый усатый темноволосый толстоносый -- конь вороной. И были институтские народовольцы с честью препровождены к месту дислокации в местный знаменитый санаторий посреди соснового бора. Санаторий пустовал по объяснимым причинам полного отсутствия у населения денег на поправку здоровья, при этом у предприятий отсутствовали возможности оплачивать отдых работяг, а профсоюзы все ещё полагали, что они «школа коммунизма» и надеялись на госбюджетную халяву, проедая профсоюзные взносы по традиции на Новый год и Восьмое марта.

Тишина вокруг стояла неимоверная. Та, которая может быть только вечерней осенней порой в сухом сосновом бору -- гулкая чистая тишина. Вполголоса не то что скажешь, так -- прошелестишь, а спутник у дальней сосны метров за десять обернётся и ответит, не переспрашивая. И среди этой неимоверной в своей девственности тишине пустующего санатория, по белому мягкому мху соснового бора в длинном синем плаще до пят, без всяких там подбоев, прогуливался низкорослый Абрамыч бок о бок с высоким Фёдорычем в плаще белом и тоже длинном.
-- Красота! -- изрёк Яков.
-- И не с кем… -- подхватил Александр.
-- Что?
-- Разделить.
-- Красоту?
-- И её тоже.
Больше говорить не хотелось. Выпивкой, однако, не запаслись. Впереди предстоял одинокий ужин и столь же пустой сон в холодной постели санаторной кельи.
-- Яков Абрамыч, так дело не пойдёт. У нас назавтра ещё сутки. Сам посуди, в ближайшие годы достойный отдых нам не светит -- одни командировки по родным весям, благодаря, конечно вашим недюжинным способностям.
Абрамыч слегка поклонился и ухмыльнулся, поощряя циничную лесть.
-- Но посуди сам -- а как же праздник? Как же совмещение приятного с полезным?
-- Полагаю, люди подошли к нашему приезду трезво: отработали, рассчитались -- гуд бай. Тем более, смотри, две ночи в санатории подарили. Дыши -- не хочу, тишиной наслаждайся.
-- Яков Абрамович, ты это о чём сейчас?
-- О духовном.
-- Тогда откажись от расчёта.
-- Не передёргивайте, господин экономист… Ладно, я ведь и сам не против. Только где, с кем и что?
-- А пойдём на огонек, -- и Фёдорыч махнул в сторону отдельно стоящего стандартного домика-барака, напоминающего контору.

Подошли -- точно. Поднялись на крылечко, толкнули дверь на ржавой пружине. Дверь с хрюканьем захлопнулась за спиной. Из сеней дверь в кабинет -- открыли без стука… Если бы имелся выбор, народовольцев бы постигло разочарование. А так бухгалтер Валентина была телом крепка габаритами во всех местах обхватна при условии, если Фёдорыч с Абрамычем объединят усилия. Лицом при этом очень даже миловидна -- и губы, ну просто суфле манящее, пухлое. Из-под ресниц сверкнули плутовские глаза. Фёдорыч аж крякнул: «Есть!»
-- Добрый вечер от одиноких мужчин, -- слово за слово, ну, а дальше по сценарию. Сегодня? Нет, завтра. Вечерком. Милости просим к нашему шалашу. Как насчёт подружки? Без проблем. Что предпочитаете? А мы со своим, мальчики, не суетитесь, работайте себе на здоровье. В общем, крупно повезло. И, почти счастливые от столь быстрой «сбычи мечт», в предвкушении завтрашнего кайфа, народовольцы беспрекословно прошагали по кельям и рухнули в одинокие ещё недавно столь постылые постели…

Был вечер, и было утро. В ожидании «козлика», доставляющего лекторов к месту собирания жаждущих и страждущих знаний руководителей районных школ и детских садов, эти самые лекторы, уронив в желудки вполне даже съедобный ранний санаторный завтрак, решили пройтись. Солнце едва забрезжило, уныло всплывая за спинами синего и белого плаща. Коллеги решили сойти по ведущим вниз ступенькам, дабы размять ленивые ноги и заодно отведать местной достопримечательности -- минеральной водицы, бьющей из ключа, отличающейся своей полезностью в сочетании с сероводородной вонючестью. Собственно, народ именно на воды и ездил в этот санаторий. Накануне, словоохотливая Валюша поведала об особых свойствах этой воды, лечащей всякие желудочно-сердечно-почечные заболевания одновременно. Дело в том, что водица сия, так говорят в народе, потенцию в мужиках слегка гасит, а в бабах, наоборот, желание разжигает. Потому дамы, которые на излечении здесь всегда голодные. А местные мужички, которых здесь как пальцев на руках-ногах одного человека, всегда к их услугам, поскольку в отличие от заезжих воду эту -- паразитскую! -- не пьют. Фёдорыч с Абрамычем переглянулись и, не сговариваясь подумали: «Главное, чтобы ты её завтра к ужину побольше нахлебалась и про подругу не забыла».

И вот решили они всё же испробовать знаменитой водицы в расчёте, что доза малая не повредит, а к вечеру, если не перебарщивать рассосется. Лестница, ведущая вниз в овраг, начиналась на взгорке у небольшого бассейника, обложенного цементным побеленным бордюром с орнаментом в стиле советского ампира. Ключ с полезной водой бил из центра бассейника, который наполнялся до дыры в бордюре, куда был вставлен деревянный сток-желобок. Вода стекала по нему, по другим врытым в земле желобам, вырубленным из целиковых древесных стволов и журчала, затихала где-то внизу в глубине оврага весёлым ручейком.
-- Нет, ну деревня советская! -- изрёк Фёдорыч, демонстрируя всю непродуманность конструкции бассейника: до бьющего в центре ключа дотянуться не было никакой возможности, а тем более зачерпнуть и испить водицы.
-- Отдыхающие, видимо, заходят в бассейн.
-- В обуви или босиком с немытыми ногами в грибках и нарывах? -- уточнил Фёдорыч.
Яков сплюнул -- вечно он так, обедню испортит.
-- Нет, -- рассудил Александр, -- тут, наверное, какой-нибудь особый ковшик с длинной ручкой имеется.
Огляделись. Ковшика не нашли.
-- Надо всё ж попробовать, хоть горло прополощим. А то у меня от этих лекций бесконечных постоянно фарингит, -- сказал Яков Абрамович.
-- Как ты назвал? По-моему оно как-то по-другому именуется, но у меня тоже горло болит, а мы по вашей милости со вчерашнего дня на сухом пайке. Давай хоть водой горло промочим.
Короче, махнули рукой: зачерпнули ладонями воды из бассейна, прополоскали горлышки, глотнули… Передернуло и затошнило одновременно.
-- На фиг. За это ещё и деньги платить? -- вкус сероводорода и ещё какой-то гнили и гадости растекся по горлу и не хотел выходить изо рта, раздражая вкусовые рецепторы. Яков Абрамыч сморщился и стал высовывать язык туда-обратно, словно пытаясь стереть о зубы мерзопакостное послевкусие. Вспомнил о сигарете. Слава богу! Закурил. Некурящему Федоровичу было значительно неприятнее.

Впрочем, событие сильно не расстроило и -- окончательно и бесповоротно поставив крест на санаторном лечении и сейчас, и потом (знаем мы вашу минералочку!) -- лекторы, длинные плащи без подбоя, синий и белый, стали неспешно спускаться по лестнице, ведущей в овраг. Ровно за их спинами приподнималось осеннее солнышко. Прохладный, ясный свет его полукружьем нимба парил над головами народовольцев…
Откуда-то из глубины оврага, навстречу мужчинам в длинных синем и белом плащах, неспешно спускающимся со стороны солнца, навстречу им поднималась женщина средних лет, небольшая, сухопарая, в аккуратном белом платочке, завязанном под подбородком, в тёмной юбке до пят. Подняла глаза, увидела двоих в солнечном нимбе, стало набожно креститься.
-- Фёдорыч, что она делает?
-- Крестится, не видишь?
-- Зачем?
-- На нас.
-- Я же спрашиваю не на кого, а зачем?
-- Б-г её знает, -- как-то умильно ответил Фёдорыч и остановился.
Пришлось остановиться и Якову Абрамовичу. Женщина почтительно замерла, не доходя ступеней четырёх-пяти.
-- Вы не из губернии ли от епархии? -- спросила.
Фёдорыч незаметно толкнул в бок открывшего было рот Якова и кивнул. С учётом исконно русской манеры спрашивать с отрицательной частицей «не» -- «не могли бы вы», или «это не ваш» -- кивок в ответ означает равно как «могли бы» и «мой», так и «не могли» и «не моё это». Так что спрашивающий понимает на свой лад, как ему заблагорассудится. Вот и на этот раз добрая женщина восприняла кивок не как подтверждение отрицания, а совсем наоборот. «От епархии, значит!» -- и радостно всплеснула руками.
-- Значит, всё же будут решать о возрождении монастыря. Или церковь сначала восстановят? Спасибо вам, -- и кланяется. -- Слава Б-гу! -- и крестится.
Ну что ты скажешь! Стоят два истукана, молчат, головами кивают. Не знают, куда со стыда деться.
-- Вода у нас добрая, чистая. Святая. Её в давние годы -- жил здесь отшельником -- монах освятил.
-- Хорошая вода, -- изрёк вдруг, вспоминая недавнюю дегустацию Александр Федорович.
-- Так вы, батюшка, испробуйте её.
-- Пробовали уже.
-- Неужто? Так вы значит и в овражке уже побывали?
-- Зачем в овражке?
-- Так ключ святой там, на самом дне бьет, -- и, не дожидаясь ответа, женщина продолжила. -- А санаторий водой серной больных пользует. Её не пьют, ею к женским местам примочки делают, кожные болезни всякие омывают, геморрои, ещё говорят, лечат…
И видя, что мужчины от епархии замерли, можно сказать остолбенели посреди лестницы, витая в своём духовном, боясь разрушить их видение, дарящее забытым Б-гом местам близкую надежду, милая набожная женщина просквозила белым платочком мимо, наверх, обернулась и перекрестила синий и белый плащ со спины:
-- Храни вас Г-сподь!
Александр Федорович выдохнул и изрёк с тоской:
-- Тудыть-растудыть, Яков Абрамович, лучше б у нас по геморрою было…

…И был вечер. В санаторные кельи к энергетически опустошённым после очередного семинарского марафона народовольцам пришла санаторный бухгалтер Валентина с литром спирта «Рояль» -- было такое отравное явление на заре перестройки, говорят Польша палила и засылала сначала в стекле, а потом в пластике в страждущую Россию, а мы пили, травились, помирали …почти, но опять поднимались с колен, можно сказать, и снова пили, потому как дёшево, и если развести, как минимум три бутылки водки получалось. Тому, кто что-то каркал про технический спирт -- типун тому на язык и никакой спиртовой примочки! В общем, заявилась крупногабаритная миловидная Валентина с литровиком для якобы промывки агрегатов чернобыльской АЭС, именуемом в народе любовно «Рояль», банкой огурчиков и банкой груздочков собственного засола, буханкой чёрного хлеба и полубатоном колбасы полукопченой. Но заявилась, как водится, одна -- у подруги, видишь ли месячные не в тему разыгрались! А у самой глаз аж искрится, то на одного, то на другого. «Меня, говорит, на обоих хватит», -- и ржёт как лошадь. Махнули рукой, разливать стали, а Валюша, значит, нового леща подпускает: «Это мужской напиток, вы, мужчины женщину чем-нибудь сладеньким угостите».
-- Да чем же нам тебя сладеньким угощать? Где возьмём? -- удивляются народовольцы.
-- А на выходе из санатория ларёчек такой махонький притулился. Там и портвейник, и шоколадки, а лучше клюковку на коньячке.
Делать нечего, бояре, сшустрил Абрамыч до ларька, купил даме клюковку и шоколадку. Опять присели, накатили по первой, а там распогодилось и покатилось…
Целовались взасос по очереди, песни пели, опять целовались. Грудь Валину мяли с двух сторон. Абрамыч даже присосался было аки дитя. Но под подол Валька-стерва руками лазать не давала. По шёлудивым ручкам одному, другому, а потом для профилактики Абрамычу по мордам наотмашь: «Мне-то за что!» -- пьяно то ли всплакнул, то ли взревел Яков. «А чтоб не лез», -- рыгнул вконец осоловевший Фёдорыч.
-- Да не ной ты, Яшенька, лучше титьку пососи, -- и прижала к вываленной из закромов груди. Яков Абрамыч стал задыхаться в плоти женского плохо прополосканного тела. «Знала бы моя мама, что я курю», -- подумал затухающим под звуки рояля мозгом.
Потом прощались, целовались, пели, опять прощались-целовались опухшими и одеревеневшими губами. Под конец деревенская гадюка Валька проявила себя истинной королевой, сунула тому и другому руки, левую и правую, кому какая досталась, под нос:
-- Целуйте руки, засранцы городские!
Взяли, прильнули губами к пухлым и одновременно крепким как у мужика рукам. Выдернула:
-- А теперь прощавайте.
-- Это как это? А где…?
-- В Караганде. Не заслужили. Думали, деревня голодная? Думали, налетели, вороньё, наклевались, натрахались досыта и к своим тощим городским потаскушкам? А вот вам, козлам перестроечным, накося! -- и сунула каждому под нос на этот раз по дуле. Развернулась, и крепким шагом зашагала к выходу из санатория. -- Броня крепка и танки наши быстры, и наши люди...!
-- Да, наши люди, -- икнул Абрамыч и осел. Фёдорыч подхватил под мышки товарища:
-- Пошли в келью, монах, мирское не наш удел. К тому же динамо -- это машина, с которой только деревенские управляются.
-- «Слона на скаку остановит…», -- попытался вспомнить Яков.
-- А, может, хватит по весям балаганить, Абрамыч? Может, в Африку поедем, лекции читать? -- мечтательно икнул Александр.

Лекция 3. Перебор

…И было утро. Раннее, ещё до солнца. Ох, какое тяжёлое было это утро! Зелёный лицом с переходом в синий цвет плаща, очень нетвёрдо стоявший на ногах Яков Абрамович, вывернувший ночью наизнанку собственное нутро, не имеющий там уже даже желчи -- сколько воды вольёшь, столько её и выльется -- придерживал или придерживался под руку или за руку Александра Федоровича, смертельно бледного лицом, переходящим в цвет белого плаща, на фоне хозяйского лица выглядевшего значительно более солнечно. Подкативший на козлике шофёр осветил фарами страдальческие фигуры народовольцев и даже присвистнул. Взял портфельчики тощие сеятелей на ниве просвещения просвещенцев и забросил в машину. Сеятели, помогая друг другу, молча сопя и судорожно взрыкывая сквозь стиснутые зубы, вползли следом. На остановке они с тем же успехом были пересажены, как свекла из теплицы на грядку, в рейсовый «Икарус». Домой! Ах, если бы, если бы!.. Водила, страдающий постсоветской ностальгией, врубил запись: «Мой адрес не дом и не улица…»
«Сука, -- застонал про себя Абрамыч. Голову сжимало в тисках. -- Пепел Клааса стучит в моё сердце! Если б знала моя мама!...»

Впереди -- шесть часов трясучки по дороге, примороженной основательным предзимним северным морозцем. И снова -- в бой. Переправа на ту сторону реки, посещение экспериментальной сельской школы, семинар, консультации. Не хо-о-чу!.. Помираю…
Однако доехали. Вывалились. Спустились к реке. Следом подшуршала очень даже чёрная «Волга» с хорошими номерами. За ней потёртый и давно не мытый «козёл» когда-то зелёный. Из «Волги» вышел просто человек, открыл дверцу со стороны заднего сиденья, оттуда вышел человек в каракулевой шапке, пожилой, видный, привыкший носить эту шапку давно и с достоинством, не сомневающийся, что узнаваем всеми и повсеместно. Народовольцы, стояли над берегом, дышали морозной свежестью с реки, старались не шататься, поэтому стояли очень ровно, приподняли тяжёлые веки. Первым воспринял действительность Александр Федорович:
-- Бывший первый секретарь бывшего обкома, -- констатировал ровным голосом без эмоций как бывший лектор бывшего общества «Знаний».
Абрамыч кивнул и добавил так же без эмоций:
-- Баллотируется в губернаторы.
Федорович кивнул и добавил:
-- Не накомандовался.
Абрамыч кивнул и выдохнул:
-- Кушать хотца.
Это были первые демократические альтернативные областные выборы после того, как советский союз сделал ручкой всем, кто «начинал с себя». Гэкачеписты отсиживались в кутузке, а страна, накушавшаяся ваучерами, по городам и весям пыталась взять власти, кто сколько сможет… Реформы тайфуном мели по Руси. И всё же было весело, потому что «мысли-скакуны» и ветер, которого кто-то давно хотел, всё -- вновь, всё в удовольствие, потому как игра… Российские реформы ничем не лучше русского бунта. Но о том ли думали длинные плащи, белый и синий?

Тем временем к берегу примкнул паромчик. Плащи было дернулись, но сопровождавший кандидата от коммунистов мордоворот оттёр их в сторону.
-- Ваня, ребята при исполнении, -- устало и привычно проурчал бывший первый.
-- Извините, -- и двухметровый Ваня почтительно отвял.
«Вот оно как!» -- одновременно подумали плащи, но виду не подали и, сжимая в руках плоские командировочные портфельчики с зубной пастой, щёткой и тапочками, первыми-- только бы не на… в воду наполненную ледяной шугой! -- взошли на паром по шаткому обледенелому трапику. Глядя исподлобья, проплыли к корме. Бывший первый, испытывая неистребимый трепет и уважение к профессии двух молчаливых, слегка мрачноватых и абсолютно неэмоциональных -- как положено -- парней, прошелестел за спиной: «Профи!» -- и уже бесстрашно шагнул следом на трап. Настроение заметно поднялось, кандидат блаженно улыбался и мысленно потирал руки. Душу грело: «Не забыли! Мы ещё вернёмся. С такими парнями. Мы ещё вам покажем, сучье племя, дерьмократы!»
«Г-споди, как же мне плохо!» -- внутренним стоном причитал Яков, глядел на медленно уплывавшую назад волну и пытался похмелиться каждым очередным вздохом свежего речного воздуха, насыщенного благостным ранним морозом и влагой.
Кандидат шумно прошагал за их спинами и встал на корме.
-- Вот-вот, хорошо! Замерли! -- запел режиссер, или как там его -- теленаёмник от политического пиара. Тщедушный очкарик, бородатый в тошнотворной куртяшке цвета детского поноса. Яков скосил глаз и непроизвольно срыгнул. Оператор, неразличимый за камерой, лез кандидату аппаратурой в лицо.
-- Может так лучше? -- бывший первый взял пыжиковую шапку в левую руку, втянул, выращенный ещё на спецпайке живот, гордо приподнял грудь  и подбородок одновременно, взглянул вперёд на тот берег и вытянул правую руку в направлении взгляда. Впереди в стороны относило белые осколки не схватившегося льда. Герой скосил взгляд на парней в плащах, заметил, что те наблюдают всё так же молча исподлобья, и подмигнул: «Мол, ну как?» Сашка показал большой палец. Яшка хотел показать кукиш или язык, но непроизвольно тоже одобрил, кивком. Зачем обижать хорошего человека? В конце концов, он честнее и искреннее многих новоявленных. И вряд ли ему, бывшему коммфункционеру, привыкшему к иным форматам, доставляет особое удовольствие весь этот балаган. Вот и обращается за поддержкой, которую нашёл в их лице.
-- Отлично! -- заверещал режиссер. -- Совсем по-ленински!
Первый скривился, опустил руку и сплюнул: «Испортил песню, сучонок!»
Плащи отвернулись к воде, оперлись о хлипкие перильца парома.
-- Во рту ощущение твёрдого шанкра, -- задумчиво глядя куда-то вдаль и членораздельно произнёс Александр Федорович. Якова Абрамовича вытошнило за борт: «Перебор явный». Достал из кармана синего плаща платок. Отёр рот. Платок выбросил за борт.
До берега оставалось минут десять не больше…
 


Рецензии
Мне понравилось! Талантливо, живо! Творческих успехов!

Саженева Анна   29.11.2011 22:29     Заявить о нарушении
Спасибо, Анна! Вам - творческих обретений.

Игорь Гуревич   30.11.2011 23:51   Заявить о нарушении