Прощай, матрас!

- 1 -

Пашка плыл из последних желторотных сил. До берега было уже дальше, чем вперёд. Не вернуться. Остатками соображения он помнил -- впереди Турция. Отец говорил, указывая куда-то на закат морского багрового солнца…

Мать особо ценила эти вечерние прогулки вдоль Чёрного моря в очередном летнем отпуске. «Дышите, сволочи, морской солью. Вам полезно», -- командовала она Пашке с братом. Брат старательно дышал, а Пашка мучительно ждал конца прогулки, чтобы курнуть перед сном за уличным нужником во дворе съёмной хибары. Впрочем, так было не всегда. Когда Пашка был всего лишь Павликом и гормональное созревание не жгло соски на хилой пятнадцатилетней грудке, он также старательно реагировал на команду «дышать морской солью!» и втягивал и носом, и «ротом» воздух, пропитанный гниением морских водорослей и дневными прибрежными испражнениями пакостных отдыхающих, предпочитающих справлять как минимум малую нужду исключительно при очередном заходе в мутную морскую стихию по пояс. Зайдёт в море этакий жирный дядечка, наберёт в ладошки водичку, плеснёт на барабан и грудь энного размера и затихнет, замлеет, будто вдаль смотрит, красотой шири морской любуется. А сам в это время, пакостник, по другой причине балдеет. Тётеньки, впрочем, не лучше, но не так заметно. Забегут, присядут скоренько до шейки, шеи или шеищи с двойным подбородком и -- эх! -- выпрыгнула, окунулась, значит, к водичке прохладной привыкла. И неважно, что при этом водичка плюс двадцать пять. А малые дети голожопые, те вовсе по простоте душевной да по родительскому наущению на линии море-берег испражняются. Сколько раз мать сама говорила: «Иди, Павлик, пописай в море. Чего зря письку теребишь?» А вечером: «Дыши морской солью паразит!» Вот пусть теперь Санечка дышит, поскольку днём в море по совету матери ходит. А Пашка уж лучше как-нибудь сигаретным дымком обойдется. К тому же, он и сам днём не гнушался поддерживать общепринятую пляжную традицию захода в море…

- 2 -
…Он плыл из последних сил. Буй остался за спиной. Шансов не было. Назад путь отрезан. А матрас, этот гад полосатый, сине-красный гад, с каждым взмахом Пашкиной руки удалялся в сторону Турции. «Ну, и … с ней!» -- единственная отчаянная мысль сопровождала прощальный Пашкин заплыв…

С кем с ней? С жизнью, видимо, судьбой, пустой и никчёмной, сопровождаемой вечными пререканиями с родной матерью, неудовлетворённостью собой и болью в сосках. Ох, как жгло! И никакого выхода ничему. Как-то двоюродный брат, старший на пять лет, на глупый Пашкин вопрос, когда следует начинать, в смысле познания женщин, ответил насмешливо: «Ты уже опоздал!». Это была последняя капля личных разочарований, и Пашка впал в глухую депрессию.

Когда-то, лет пять назад в неизбалованный советский ширпотреб вошли детские трикотажные колготки -- верх простоты и совершенства одновременно. Страдания Пашиной матери заключались в том, что если на младшего двухлетнего она могла с успехом напялить этот детский позор мелких пацанов двадцатого века, то на пятиклассника Пашку -- получалось не совсем в тему. Впрочем, матери объяснять было бесполезно: тепло, комфортно, удобно, выгодно -- и этим сказано всё. Тем более, что, если уж госплановский ширпотреб начинал чем-то снабжать, то по гланды и на раз. А потом, когда массы попривыкнут, уже через «изподприлавка». Короче, мать заодно с «для мелкого» достала колготки и на несчастного Павлика. А это уже был смертельный аргумент. Добытые в нескончаемой битве за дефицит великовозрастные, откровенно девичьи колготки были торжественно всучены Пашке с комментарием «мать специально ради тебя» и «попробуй не одень, паразит». Прожигающий взгляд на отца, в ответ слабый лепет бати в качестве самозащиты, мол, «мужское достоинство надо беречь смолоду» и в довесок:«Сашенька же носит». На этот раз в ответ уже младший мужской отпрысок рыгнул и пёрнул одновременно. Пашке до боли в солнечном сплетении захотелось тут же напялить этот тряпочный дар богов мелкому на голову. Почувствовав неладное, мать зыркнула на старшего сына, как обожгла. Сглотнув слёзы, Пашка натянул кое-как колготки, сверху шорты и вышел в мир. «С коленок подтяни!» -- неслось в след. Но Пашка уже не обращал внимание и мчался по посёлку военного дивизиона к сараям с одной мыслью: только бы пацаны не засекли. Там у сараев он стащил с себя это «бабьё», и, причитая «бабьё, бабьё, бабьё», разодрал колготки о случайный гвоздь в сарайной стене и вышвырнул ошмётки в выгребную яму. Потом, нагулявшись с ребятнёй, вернулся в дом-коттеджик на четыре семьи, по закону военных дивизионов всегда открытый. Незаметно прошмыгнул через веранду, мимо кухни -- коронного материнского пристанища -- в комнату. «Это ты, Павлик? Иди кушать». И всё. Никаких воспоминаний про колготки. С матерью главное было не спорить…

Главное было не спорить с матерью. Она в их семье была двигатель прогресса, культуры и добытчик дефицита. Отец так, сбоку припёка, просто зарплату в дом приносил. Из таких последних культурно-прогрессивных материнских добыч и был сине-красный надувной матрас -- «чтобы не хуже как у людей» -- предотпускная покупка «из-под прилавка» от тёти Киры за пару билетов на Георга Отса от дяди Бори, который сделал это за отремонтированный Пашкиным отцом холодильник. Впрочем, как уже говорилось, отец в семейном прогрессе был не при делах. Хотя он и не пил, в смысле не пропивал заработок, но деньги без материнского контроля мог сунуть «исключительно в жопу». Дискуссии и протесты на эту тему не принимались, поэтому зарплата сопровождала отца исключительно в день получки от кассы до тёплых и надёжных материнских рук. При этом деньги от главы семейства не «ховались»: но ты скажи, сколько тебе надо и зачем, а не сказал -- рубль на обед и будь доволен…

- 3 -
Матрас, сучий потрох, уплывал в Турцию. Ну, какого рожна Пашке понадобилось пойти поплавать на этой материнской гордости последних дней?! Мало того, ещё и нырнуть с этой скользкой резиновой надувной гадины?! Зачем?! Козёл, придурок, Атилла сраный!!! Ругал себя Пашка. Вопрос мог возникнуть лишь по поводу Атиллы, всё остальное было вполне к месту. Ругая себя, было легче помирать, а иного варианта, Пашка отчетливо это понимал, у него уже не было. За спиной мать с вечными колготками и горстью морской соли.

Возвращаться без матраса -- разрушить семейной счастье и надежды на будущее, вбить крайний кол в хилое тельце проклятущей судьбы. И Пашка заорал отчаянно и безнадежно: «Га-а-а-а!». Бедный тщедушный пятнадцатилетний мальчик, потерянный в пустом морском пространстве в погоне за дефицитным матрасом, уплывающим под лёгким морским бризом в неведомую Турцию…

…Последний раз Пашкина тетрадь с некрасиво написанным заданием была порвана тоже в пятом классе. В довесок -- тапочек по затылку. Главное не спорить -- Пашка встал и молча ушёл из дому до вечера. Больше уроки с ним в доме не делал никто и никогда.
«Дура!» -- сказал он матери лишь однажды, посреди улицы, на переходе. Теперь уж не вспомнить повод. Пустячный, не иначе. Просто ему уже было четырнадцать, а мать по традиции притормаживала и продолжала доставать очередными колготками в ином измерении и формате. Реакция была моментальной -- наотмашь чисто по-женски по щеке.
Накануне она решила, что пришла пора объяснить ему разницу между девочкой и мальчиком -- «раз отцу всё некогда!» -- и для чего «винтик» к «гаечке». Пашка чуть не сгорел со стыда за мать и остановил доморощенный урок семейной этики: «Ма, хватит уже. ЭТОМУ я уж как-нибудь сам научусь». Мать тогда смертельно обиделась и замолчала. И последние дни сама не понимая с чего всё пилила «великовозрастного обалдуя». «У тебя был шанс. Не надо было спорить, надо было выслушать мать, она плохого не посоветует», -- объяснял отец, как лицо наиболее осведомлённое о материнских волнениях и состояниях. Об осведомлённости в частности говорила темнота под глазами от недосыпа. Чисто из мужской солидарности Пашка скрипел зубами, но терпел, не отвечал на ежедневные материнские выпады, последовавшие после неудачной лекции по сексопатологии. И вот не выдержал, огрызнулся. «Дура!» -- посреди уличного перехода. И тут -- пощечина. Крепкая, основательная. Вот это было уже по-взрослому. С того дня между ним и матерью стала налаживаться едва ощутимая незаметная нить понимания уважающих друг друга людей. Нить тонкая, трепетная, могущая порваться в любое мгновение. И вот надо же -- этот проклятый матрас!..

- 4 -

Пашка орал посреди открытого моря. С каждым выдохом силы оставляли его. Но, кто утверждает, что Б-га нет на свете? Где-то там, на чистой волне, в масштабах горизонта, вдали от надоевших человеков, покачивался на своём матрасе мужичок-мыслитель, ангел, тихий и незлобный, проветривавший башку после вчерашней пьянки и секса с плохо теперь вспоминаемой Машуткой из прибрежного санатория, токарь высшего разряда, настрогавший трёх детей, отправленных с благоверной супругой на лето к маме-тёще, -- простой советский отдыхающий работяга, знающий цену своим рукам в исключительно непоколебимом валютном измерении «одна условная единица -- пол-литра». Это чудо, это явление божье посреди моря безбрежного вялой ручкой утомлённого солнцем зацепило плывущий матрас, услышало слабый крик из кудреватой головы над волнами, подумало о бабе и хотело было подплыть с матрасами навстречу, но, разглядев пацана, решило: «Та, пускай». И отдыхающий токарь стал поджидать выбивающегося из последних сил Пашку.

«Спасибо», -- прохрипел Пашка, задыхаясь. Вцепился в матрас, хотел залезть, не смог, свалился, силы вовсе оставили. Токарь-ангел пожалел пацана, придержал матрас, подтянул к верху за плавки. «До берега догребёшь?» Пашка слабо кивнул, вытянулся на животе на красно-синей резиновой скотине и отправился в обратный путь.
Из невольного путешествия Пашка вернулся через час. Унесённому ветром матрасу и заманенному матрасом Пашке, пришлось возвращаться к месту расположения семьи ещё добрый километр вдоль всего бесконечного черноморского советского многопляжья. «Где ты был, засранец?! -- с ходу налетел на него отец. -- Мать вся извелась. Ещё и матрас забрал. Совсем мозгов нет?!» Мать взглянула на Пашкино лицо, на котором отсутствовали все эмоции и реакции, кроме смертельной усталости, и сказала отцу, как отрезала: «Отстань от него. Займись лучше мелким». Мелкий тут же отреагировал: «Я хотел на матрасе плавать!» -- и заныл. «Так, жопу помочишь, -- оборвала мать. -- Пусть Паша отдохнет», -- и постелила на разогретый солнцем матрас полотенце. Пашка улыбнулся, лёг на спину на прирученного резинового беглеца, закинул руки за голову, прикрыл глаза. Кто-то бережно опустил на его голову большую панаму. Не открывая глаз, он знал кто. «Оно того стоило», -- подумал. И почувствовал отсутствие боли в сосках.
 


Рецензии