Рефлексия, или Затянувшийся тост

Ну, что вы пристали, расскажи да расскажи. Куда мне за Яковом Абрамовичем тянуться -- у него, что ни слово, то байка…

Я лучше о другом…Вот вы тут все собрались люди не лыком шиты и не пальцем деланные. Директора, можно сказать. А другой раз послушаешь: о чём это мы? И времена не те, и родители отморозки, и дети выродки. Я вам так скажу, вас никто в школу на аркане не тянул и детей чужих любить не заставлял. И вообще про любовь к детям -- это не по-педагогически. Песталоцци читайте, коллеги. Пороть и учить -- вот и вся хитрость. Но учить с уважением, а пороть за дело… Ладно вам, Степанида Серафимовна, про порку это я в переносном смысле. А что касается родителей, то сами-то мы, какие родители?
Короче, ладно. Давайте по одной за здравый смысл и рефлексы. А это я сейчас поясню, выпьем сначала…

Значит так. Школа-новостройка, учителей, можно сказать, по крупицам по городу собирал из числа непристроенных или недовольных. Часть, конечно, поближе к дому перебралась… Скажу честно, если бы не завуч моя замечательная, ясная наша Петровна, хрен бы вырастил, а не учебный процесс наладил. Петровна умница -- стаж, знание людей, терпение и трудолюбие. А мне что? Вчера только четверть века минуло -- пацан желторотый. В общем, лето, я вроде как по стройке порхаю, пытаюсь со строителями через водку-курево школу хоть к сентябрю сдать.

А Петровна в вагончике на стройплощадке кадры набирает. И не хватает нам как раз учителей начальных классов. И вот по поводу одной учительницы мне Петровна и говорит: «Стажистка, уровень преподавания -- высокий. Но я к ней на уроки ходить не буду». Что так? Петровна отмолчалась, а назавтра дневник дочери принесла за начальную школу -- к тому времени дочь у неё школу с золотой медалью закончила. И дневник этот -- весь кровавый: красным пастиком, учительским каллиграфическим почерком исписан на каждой странице. Впечатление -- родители ребёнком не занимаются, а ребёнок ну, просто оторви да выбрось. «Постояла я у неё под дверью», -- вздохнула Петровна. «Валентина Петровна, так нам такая как раз и нужна. Настоящая сталинистка!» -- говорю я. Петровна взглянула на меня как на ненормального и рукой махнула: «Сами баррикады разбирать потом будете». Ну и взяли.

Правда Валентины Петровны была: через неделю у дверей Светланы Харитоновны -- так нашу стажистку звали -- один-два родителя каждый день навытяжку у стеночки стояли, дожидаясь перемены, когда с ними учитель беседу проведёт. И ведь что характерно, все в один голос заявляли: учитель -- высший класс. На уроках дисциплина, дети не то, чтобы боятся, но слушаются почти беспрекословно. Оскорблений в адрес детей никаких, но и прощений никаких, ни за какие проступки. Знания даёт отменные: дети, ночью разбуди, сложение-вычитание в пределах десятка выдают, а стихи даже в туалете нашёптывают. В конце концов Валентина Петровна призналась: «Может, вы и правы, нам такую надо было в школу … для порядка».

В первом классе, как известно, к тому времени оценки ставить перестали, так что все первачки Светланы Харитоновны хоть и с кровавыми дневничками, но во второй перешли без потерь. А во втором появились оценки и, естественно, первые двоечники. Особо при этом выделялся Мишка Бобров. А из его особых выделений особо выделялась математика -- выше двойки оценок у парня не было практически ни разу. И вот по окончании третьей четверти заявляет Светлана Харитоновна: «Оставлю я его на второй год». Причём заявляет без возражений. Следом заявляет Петровна: «С ней я спорить не буду и вам не советую». Баррикады, значит, обещанные строят на пару. Ладно.

А пацан этот из многодетной семьи. У него старшие братья в нашей же школе в пятом и седьмом классе учатся, следом за ним брат-погодок в первый класс пошёл. А там ещё двое в садике своей очереди дожидаются. Мать же вроде как опять на сносях…
Чего? Да не склонен я многодетную семью принижать, равно, как и превозносить. По большому счёту, в школе работу свою надо делать хорошо, вот и всё. И детей растить тоже надо хорошо -- это уже родительская работа. И если там и тут профессионалы, и находят общий язык, то какая разница сколько детей в семье? А что государственную поддержку многодетным надо давать, кто бы спорил. Но то, что педагоги наши, особенно городские в определённой части своей многодетных недолюбливают, это тоже правда. Так ведь это потому что непрофессионалы, потому что вместо того, чтобы учить, в люблю -- не люблю играют. Моя история не о том… Продолжать хоть можно?

В общем, предстояло нам бобрят взращивать ближайших лет двадцать. И что при этом здравый смысл вам говорит? А говорит он, что это что ни на есть наши кровные ученики, потому как если остальные по городу начнут метаться в поисках школы получше для удовлетворения родительских амбиций, то для этих главное -- рядом с домом. И потому они наша надежда и опора. А баррикады Светланы Харитоновны только во вражий стан записывают тех, на кого мы опираться должны. Что не так? Короче, решил я про себя: дождёмся конца года, а там посмотрим -- переведу парня в класс к другой учительнице, если с Харитоновной не сойдёмся, да и дело с концом.

Но вышло по-другому. В какой-то из ясных апрельских вечеров открывается дверь в мой кабинет и входит мужЫчина -- именно так, через Ы. Треники, пиджак надет на майку белую, заношенную до серости земной. Кабинет у меня большой -- от двери до моего стола метров семь не меньше. Он уверенно преодолевает пространство, усаживается напротив за приставленный стол для совещаний. Со второго замаха закинул ногу на ногу -- в тапочках и драных носках вдобавок. Дохнул, готовясь сделать предъяву. Перегар был не то, чтобы сильный, но ощущался.
-- Я -- Бобров, -- и откинул голову и выпятил грудь.
-- Я -- Пилицын. Что вас привело ко мне?
Бобров удар держал хорошо. Даже не икнул и сходу:
-- Учителка ваша привела. Парня моего на второй год оставить хочет из-за математики. Так вот, я пришёл рассказать вам кое-что.
Учитесь, родители! Приходя к директору школы, не задавайте ему глупые вопросы по поводу учёбы и поведения ваших чад, он всё равно мало что об этом знает. Он больше спец по унитазам и кровлям. Берите инициативу на себя и излагайте свою точку зрения на воспитание. В конце концов, вам виднее.
-- Излагайте.
Бобров скривился. Я понял, подтрунивать не стоит и замолчал в ожидании. Бобров ещё раз вздохнул.
-- Значит так. Я служил в милиции. Оттуда ушёл после аварии, получив травму головы. У меня здесь пластина -- пощупай, -- и наклонил голову.
-- Верю, -- ответил я.
-- Мишка у меня третий.
-- Знаю.
-- За Мишкой ещё трое и готовится четвёртый.
-- Тоже знаю.
-- Так вот измываться над Мишкой не дам. Оставите на второй год -- министерство будет с вами разбираться. А чтобы понятно было, расскажу историю. Когда Мишка в детсаде был, там тоже одна воспитательница нашлась -- всё его донимала. Так он её за руку укусил до крови, -- при этих словах Бобров сладострастно ухмыльнулся. Я представил Светлану Харитоновну с укушенной до крови рукой. Видение эмоций не вызвало, но непроизвольно улыбнулся. -- Чего улыбаемся? -- взвился Бобров.
-- Сочувствую.
-- Кому?
-- Вам.
-- Ты что, директор, издеваешься или не понимаешь? Мне сочувствовать нечего. Ты ту воспитательницу лучше пожалей. Они знаешь, что в этом саду после Мишкиного укуса удумали? В «дурку» его на комиссию повезли. Я к ним пришёл, кулаком стукнул и написал куда следует. Так знаешь, где эта воспитательница сейчас?
-- Неужто в дурдоме?
-- Именно там. А ты откуда знаешь?
-- Так ведь об этом весь город говорил.
-- Да? -- удивился Бобров и как-то сразу обмяк. -- В общем, я тебя предупредил. И… это, я пошёл. Но я ещё приду, -- закончил он на высокой ноте.
Назавтра он действительно пришёл опять. На этот раз я его даже не узнал. При костюме, правда, в неглаженых брюках, ботинках тоже нечищеных и рубашке белой, что называется апаш. Волосы причёсаны, на голове фуражка, которую он принципиально не снял. В кабинет прошёл, как положено, через секретаршу.
-- Я это, значит, как договаривались насчёт Мишки.

Учитесь родители! Когда приходите к директору школы второй раз без приглашения, но ради собственного ребёнка, не начинайте с «а помните, вы мне…». Берите сразу быка за рога: пришёл, как договаривались. Всё равно он, паразит, или она, но всё равно паразитка, никуда не денется. Это вам не училка безответственная. Эти за мир во всём школьном мире задом, то есть креслом своим отвечают. Да ладно, ребята. Что заводитесь? Сами просили расскажи да расскажи… Ну тяжёлый наш труд директорский, ну горький хлеб… Ну купите себе шоколадные медали с зарплаты, что пристали? Я сам, что ли, хлеб этот не грызу? Ну бывал в прокуратуре, и не раз…А тебя обэхаэс за попку щупал? А первый из горкома туда же имел? Нет? А с уголовкой за деток твоих драгоценных лясы глаза в глаза точил? А сельскую кочегарку кочегарил? Чего завёлся?.. Да ходите вы, мужики, знаете куда! Рефлексы надо иметь… Это правда, у самого они с этой б… работой притупляются. Так ведь рассказ как раз о том, о здравом смысле и рефлексах. Меня же на мои понты и подцепили… Смешно, конечно.
В общем, как признал я Боброва в новом облике, так сразу и затосковал. Набрал номер Петровны и говорю:
-- Сейчас к вам Валентина Петровна отец Миши Боброва зайдёт пообщаться по поводу успеваемости сына… как договаривались, -- завуч на том конце провода аж поперхнулась, но промолчала. А куда деваться? Цепная реакция. -- Поднимайтесь на третий этаж, завуч вас ждёт, -- говорю Боброву.
-- Спасибо, -- отвечает и фуражечку так приподнял.
-- Вы кепочку-то всё же снимите. Мы, понимаете, детей приучаем, а вы вводите их в заблуждение. Того гляди, ваши же на глаза и попадутся.
Бобров вздохнул. Но фуражку снял.
Через час он заглянул ко мне по новой:
-- Пообщались мы, -- доложил, -- но не договорились. Так что я завтра приду. До свидания. Во сколько прийти-то?
-- В три, -- не задумываясь, отрапортовал я, чтобы не терять инициативу.
-- Ну, в три, так в три. Ждите.
Что ж не так всё плохо, резюмировал про себя. На этот раз и приоделся, и постучал, и поинтересовался, когда прийти с новым визитом. Отношения теплеют.
Следом в кабинет влетела Петровна. Раскрасневшаяся, как после дачной бани. Я ни до, ни после такой её не видал.
-- Всё, -- говорит, -- увольняйте! Знаете, что он мне сказал, что я математику, -- а Валентина Петровна, надо сказать, была по профессии учитель математики с двадцатипятилетним стажем, отличник народного просвещения, -- что Я, -- произносилось с большой буквы с придыханием, -- именно Я математику не знаю, не то, что они с Мишей. И это после часа беседы. Сидел, кивал, слушал.
-- И соглашался?
-- Да ни черта он не соглашался, долдонил своё: переводите Мишку в третий класс, а то учительницу в сумасшедший дом отправлю…
-- В «дурку».
-- Что «в дурку»?
-- Он не говорит в «сумасшедший дом», он говорит в «дурдом» или в «дурку».
-- Так вы что, с ним уже общались?! Ну знаете!..
-- Знаю. Завтра он придёт опять.
-- Опять?! Без меня. Я вас предупреждала.
-- Это что ультиматум?
-- Это заявление.

И предложил я Валентине Петровне заглянуть после работы ко мне в кабинет на чай, потому как в нашем деле главное что? Правильно -- здравый смысл и рефлексия. И рассудили мы с ней так: завтра встречаем нашего папашу -- смотри ведь как, своего добился, стал «нашим», а всего-то два раза к директору заглянул, как скорый по расписанию, и, как Карлсон, обещал вернуться -- встречаем, в общем, нашего Карлсона-Боброва полным составом. Я, как водится, во главе стола, Петровна ошую, и Харитоновна со стороны десницы, чтобы, значит, я, если та взовьётся, мог вовремя одернуть, а правая у меня стремительнее левой, слева у меня остеохондроз.
-- А если я взовьюсь? -- спрашивает Петровна.
-- А вы, Валентина Петровна, пустырничка заранее попейте. В конце концов, ну что, он, укусит что ли, как Мишка? Ну, скажет, что мы с вами и считать-то не умеем, так ведь и правда: умели бы -- не в школе б работали. Нам ведь, что важно: чтобы, «а» -- больше Бобров к нам с одним и тем же вопросом не заявлялся, а то точно в «дурку» все хором отправимся, чтобы «бэ» -- по тому же вопросу он же в министерство не написал, а сейчас, как известно перестройка и демократия, вон в соседней школе уже выборы директора назначили в духе времени, и чтобы «цэ» -- и это главное, Мишка на второй год не остался, потому как нечего парня попусту гнобить. Мы же с вами против второгодничества по профессиональной совести, а не по партийному призыву, понимаем, что мера эта никчёмная и ничего, кроме великовозрастного хулиганья ею мы не взращиваем. Ведь так?
-- Так что ж вы нам голову морочите? -- возмущается Петровна, уловив в моей тирада главное. -- Стукните кулаком по столу: перевести! И дело с концом…
-- Интересная вы какая, Валентина Петровна. Это я что ж Харитоновну ни во что не ставлю? Сам, значит, брал, сам и придушил. Правильно ли это? Так ли с ней надо поступать?
-- А что же делать?
-- Да ничего. Встречаться и менять тему.
-- На какую?
-- А там посмотрим. Как пойдёт.
Валентина Петровна махнула рукой: что с пацана, то есть с меня, возьмёшь. Допили мы с ней чайку и мирно разошлись.

Назавтра хурал собрался загодя. Сели, как договаривались. Харитоновна -- аккуратистка -- принесла все Мишкины математические опусы домашние, классные, контрольные. Во всеоружии, молодец, и сразу в бой, не теряя минут даром:
-- Я за свои слова отвечаю и не позволю из меня козла отпущения делать.
-- Светлана Харитоновна, в вашем профессионализме у нас сомнений нет. И мы собрались здесь не ради того, чтобы дискредитировать учительский труд. Главное, чтобы родители понимали, осознавали, можно сказать, всю благонамеренность наших устремлений. В конце концов, двойки -- ради блага их же детей. Верно, Светлана Харитоновна?
-- Верно, -- согласилась учительница и победоносно взглянула на Петровну, сидевшую напротив. Та опустила глаза. Возраст и мудрость удержали, чтобы не рассмеяться или не пнуть меня ногой под столом. Харитоновна поняла всё по-своему, успокоилась. Отлично! Дело шло на лад. Я боялся спугнуть рефлексию -- попросту игровой настрой, где главной целью был катарсис, мир во всём мире, где каждый был прав, а все вместе неправы, и все с этим соглашались, и потому каждый нёс на себе бремя вины перед каждым. Горбачёв называл это консенсусом, мечтая, наверное, о том, что прямые контакты глаза в глаза будут происходить бесконечно и театр никогда не кончится, но законы жанра и законы жизни -- вещи, хотя и пересекающиеся, но разные. Режиссировать спектакли можно в строго отведённые тебе положением и временем регламенты. В общем, я боялся спугнуть позитивный лад и не стал обсуждать предстоящую встречу, настраиваясь на неё, как артист на роль, моля Б-га, чтобы только Бобров не слишком опоздал, иначе перекипим.
И Бобров, молодец, не подвёл. Пришёл тютелька в тютельку. На этот раз полный фурор: костюмчик выглажен, с иголочки, рубашечка белая, воротничок накрахмаленный приподнят галстуком с аккуратным узелком, и ботинки -- мама родная! -- блестят как новенькие. Учитесь родители! Дождался разрешения, прошёл сел со стороны Петровны.
-- Не буду представлять вас друг другу, -- начал я. -- Начну с главного: Вы знаете, Степан Иванович, мы обсудили с коллегами успехи вашего сына и пришли к выводу -- действительно, плохо мы ещё знаем математику. Честно говоря, вовсе не знаем.
Коллеги рта не открыли от неожиданности. Бобров же, явно готовясь к иному, часто-часто заморгал глазами и сказал:
-- Да что я не понимаю, что мой Мишка балбес?
-- Но ведь умный же парень, -- продолжаю я.
-- Да где там -- двойки одни. На второй год его надо засранца, чтобы понял.
-- Не спорьте -- умный. Вот и Светлана Харитоновна только-только до вашего прихода мне его нахваливала.
Петровна зыркнула на Харитоновну всей памятью своей родительской молодости. Та поперхнулась и что-то стала судорожно искать в принесённых бумагах.
-- Но ведь не делает уроки, паразит, -- настаивал на своём отец.
-- А вы бы хотели, чтобы мы вам помогли наладить выполнение домашних заданий сына?
-- Ну…
-- А вы разве не за этим просили собрать нашу встречу?
-- В принципе за этим, -- миролюбиво согласился Бобров.
Всё. Дело почти сделано. Только не расслабляться, ещё чуть-чуть.
-- Вот! -- вдруг как вскрикнет Светлана Харитоновна.
Все аж вздрогнули.
-- Вот, смотрите. Это ж работы на твёрдую тройку, -- и протягивает отцу, счастливая.
У того только, что слёзы на глаза не наворачиваются. В общем, уговорили мы его хором, чтобы он не настаивал оставлять сына на второй год во втором классе, а он нас с Петровной убедил-таки, что лучше Светланы Харитоновны учительницы на свете нет и учиться его сын будет только у неё, и, вообще, он в родительский комитет войти желает за все хозяйственные дела отвечать, а Харитоновна убедила нас всех, что лично с Мишенькой должна три раза в неделю заниматься, пусть на продлёнку походит, а Петровна убедила Боброва, что за продлёнку мы как многодетным заплатим, и все хором убедили меня, что нечего директору школы не в свои дела лезть: здравомыслящие люди, желая детям исключительно добра, сами разберутся, тем более, что проблем никаких нет. На том и расстались, Харитоновна с Бобровым ушли в класс, обсуждать дополнительные занятия с Мишкой параллельно с хозяйственными нуждами класса.
Валентина Петровна задержалась:
-- Что это здесь такое сейчас было?
-- Катарсис, наверное, -- пожал я плечами.

…Что вы сказали, Степанида Серафимовна? Где здесь работа директора? В том-то и дело, что нигде. Как говаривал мой сын на заре школьного ученичества, когда первоклассником ко мне в кабинет попал: «Что ты там делаешь? Хоть бы телевизор смотрел, а то так просто сидишь. Глупая работа». Его правда. Что? Когда история эта была? Да года два назад. Сейчас нет, не желторотый, у нас ведь на этой глупой работе год за три. А если без здравого смысла и рефлексии, то и вовсе -- ложись, помирай. Ведь так, Степанида Серафимовна?


Рецензии
Прочитала три рассказа, в предыдущих (да и в этом есть немного) смущает большое количество вульгаризмов. Хоть и взяты эпизоды из жизни, с натуры, но... можно хотя бы обозначать их двумя буквами - первой и последней, с точками в середине.

Галина Рудакова   08.05.2012 17:27     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.