Праздник, который мы потеряли

Из книги "Любовь к ближним"

-1-

В один из прошлых почти забытых дней, в середине перестройки, он, все еще инженер секретного завода, все еще прикладывающийся, как положено, в выходные, а седьмого ноября особенно, в этот самый красный день календаря сидел на кухоньке милой сердцу хрущобы, доставшейся не без боя и хождений за двадцать лет безупречного, сидел и страдал…

-- Просрали! Такой праздник …!
-- Опять? Вообще-то не только праздник, а всё ... А в этом году ещё и кинули… в очередной раз.
-- Замри, женщина, -- Иван махнул нанизанным на вилку огурцом в сторону жены, вползшей на хрущобскую кухоньку в махровом халате, с растрёпанными волосами и некрашеным измятым от праздничного сна лицом.
-- Погавкай мне ещё тут, -- незлобно огрызнулась вторая половина.
-- Я не гавкаю, я утверждаю, -- прихлопнул по шатающемуся на хлипких ножках столику.
-- М-м-м. Оно, конечно. Нажрался-то с ранья зачем? Тебе, Ванятка, инженеру-интеллигенту с полуторавысшим образованием не к лицу.
-- Твоё дело? И потом не Ванятка, а Иван Тимофеевич…
-- Котофеевич!
-- Отца, корова, не трогай!
-- А я и не трогаю. Ежели ты котяра, отец, конечно, здесь ни причем.
-- Кто я?!
-- Кобель паршивый!
-- Ни черта у вас баб не поймёшь, -- миролюбиво ухмыльнулся Иван, -- то котяря, то кобель.
-- Один хрен. Очередную пассию выискал? Привет передавай!
-- Ну, ты совсем обомлела умом! Праздник хоть не порть.
-- А где твой праздник? -- поддела жена.
-- Уйди, Христом-богом прошу.
-- Во, и бога уже приплёл. А как же праздник твой просранный, красный день календаря -- день седьмого ноября?
-- Убью, гадюка!
На кухню на крик влетает шестнадцатилетняя дочь в джинах и косухе -- тусоваться готова:
-- Чё, предки уже празднуем?
-- Да нет, Сонечка, это твой папаня в ностальгию пытается окунуться.
-- Куда окунуться?
-- В это самое.
-- Не слушай мать, -- вмешивается Иван, опрокидывает стопку, хрумкает огурцом. -- Видишь ли, дочь. Ты ведь знаешь я по природе демократ…
-- Кобель ты и котяра по природе, -- вставляет жена.
Иван старается не обращать внимание:
-- Демократ. Но меня тревожит, что разрушив совок, мы ребёнка с водой из ванны выплеснули…
-- Так ты по ****кам своим на стороне затосковал?! Вот где причина. Или что, новая любовь уже на сносях?
-- Валя, дай хоть с дочерью поговорить!
-- С которой? А, ты о моей дочери вспомнил. Поговорить он собрался! На собрание в школу лучше бы сходил, там бы и поговорил с учительницей. Ох, как бы она тебе рассказала…
-- Мама!
-- Что мама? Расскажи, значит, сама отцу, как куришь в школе, как уроки прогуливаешь…
-- Достала! Нет от тебя покоя ни днём, ни ночью. Даже в праздник.
-- Покоя нет?! А от вас паразитов есть мне покой? Пошли вы с папашей вашим кобелиным -- сами себе жрать сегодня готовьте. У меня тоже выходной, в гости пойду, -- и главная женщина в доме исчезла в ванной, хлопнула дверью, включила воду и запела громко, чтобы паразиты слышали: «Миллион, миллион алых роз!..»
-- Слушай, чего с ней с утра? -- заговорщицки зашептал Иван, обращаясь к дочери.
-- А ты записюльки свои по дому не разбрасывай, -- дочь присела рядом.
-- Какие писюльки?
-- Не писюльки, а записюльки. Одно на уме, -- и вздохнула, подражая матери -- растёт смена! -- Да не делай большие глаза. Мутер прибиралась в гостиной вчера и нашла огрызок бумажки, где нацарапано: «Люблю. Жду. Твоя киска». Ну или что-то в этом роде. Она мне только озвучила, а прочесть не дала.
-- Да ты что? Фигня какая-то!
-- Конечно, фигня. Я Маринке так и говорила, когда она просила меня эту глупость Стёпику из соседнего класса -- он под нами живет -- передать.
-- Так это ты посеяла?! Что ж не сказала матери!
-- А ты сам попробуй? Она, как нашла, знаешь, что устроила -- пляски очумелых зайцев на костях бизонов. В сердцах чашку из сервиза раскоцала. А я тут как тут: мамочка, это не папино, это моё. И чё дальше? Она только с родительского собрания пришла вся встрепехнутая. Остатки сервиза -- об мою башку несчастную, к доктору не ходи.
-- Стерва ты, Сонька.
-- Вся в вас. Яблоко от яблонек… Да не грусти ты так. Я с утра в спокойном режиме хотела ей всё объяснить. Так ты сам виноват. Вчера припёрся ножки в узелок -- полночи в коридорчике продрых, а потом к матери в спальню переполз перегаром дышать. Она ж от тебя ко мне в комнату перебралась. Утром проснулась -- а на кухоньке: здравствуй жопа новый год!
-- Где ты всего этого набралась, Сонька?
-- От тебя. Это ж ты всё анекдотики рассказываешь, всё с шуточкой-прибауточкой. А ребёнок кушает да слушает. В общем, не пей папуля больше. Чаю налить?
И они попили чайку с бутербродами, нарезанными любящей дочерью.
-- Хорошая ты у меня, -- прижал к себе дочку Иван.
-- И ты у меня ничего, -- Соня чмокнула отца в щеку. -- Я побегла.
-- Куда?
-- На демонстрейшн.
-- Какой такой демонстрейшн?
-- Да то ли митинг, то ли демонстрацию сегодня коммуняки у памятника Ленину проводят. Нам с подружками по полтинничку обещали, если придём, флажками помашем.
-- Вот я и говорю, ничего святого!
-- Папочка, не начинай.
-- Я с тобой.
-- Не надо. Лучше уж бутылочку допивай, -- подошла к столу. Налила отцу в стакан до краев. -- Ну, за праздник? Пока-пока, -- и упорхнула, только входная дверь клацнула, хлопнула и опять клацнула.

«Жизнь невозможно повернуть назад…» -- жена вышла из ванны.
-- Сидишь, кобелина? Все ещё не упился?
-- Пошла ты, -- вяло огрызнулся Иван. Настроение окончательно скисло. Хлопнул одним глотком полстакана, поморщился, надкусил огурец.
-- Даже не поинтересуешься, куда жена пошла?
«Чего интересоваться? И так знаю: к подруге своей Юльке-криворотой. Что ни слово -- то про людей гадость», -- подумал Иван, но в ответ только рыгнул -- нарочито громко и непотребно.
-- Свинья! -- бросила жена на прощанье и хлопнула дверью.
Кобель, котяра, свинья, а в просторечии инженер-технолог секретного завода Иван Тимофеевич Огранкин блаженно потянулся, хлопнул остатки полстакана под тост: «За праздник, который …!» -- и пошёл вздремнуть.

-2-

И снится Ивану сон… Начало ноября в низовьях Волги тёплое и светлое. Листва с деревьев ещё вся не облетела. Особенно душераздирающе краснеют с золотыми прожилками клёны. Славно.
-- Вставай! -- кричит на ухо Вовка. -- Пора демонстрировать.

Иван разлепляет спёкшиеся от сладкого сна веки: телевизор работает. На стене напротив мерзопакостно тикают часы в виде огромного штурвала -- свадебный подарок. «А ну, давай обратно!» -- и Иван плотно смыкает глаза. Сон тут же возвращается.

-- Анекдот хочешь? -- пристаёт Вовка к Ивану, сидящему в чёрных семейниках на провалившейся панцирной кровати и пытающемуся осознать: «Где я?»
-- Слушай, -- Вовка принимает молчание за согласие. -- Значит, решает Брежнев кроссворд: русский знаменитый полководец одноглазый, семь букв. Спрашивает Суслова: «Михаил Андреевич, вы случайно не знаете?» «Надо подумать, Леонид Ильич», -- отвечает Суслов и уходит. Возвращается через полчаса в руках перочинный ножик, вытирает кровь платочком: «Пишите, Леонид Ильич, Устинов». Га-га-га! -- Вовка заразительно ржёт над собственной шуткой.
-- Может, ну его на … этот праздник? Ну что это такое, мы ж не пойдём с тобой в колонну притворяться. А? -- желание ещё поспать давит Ивану на мозги сильнее доносящихся с улицы бодрых маршей из понатыканных повсеместно репродукторов.
-- Подъём! Вино сегодня с восьми продают.
-- Так бы сразу и сказал.
Заскочили в ближайший продуктовый. Купили плодовоягодного по 97 копеек бутылка. По плавленому сырку. За углом первые пол литра проглотили -- не заметили. На душе потеплело. Вторую бутылку Иван сунул во внутренний карман джинсовки, надетой поверх вязанного заботливыми руками далекой бабушки свитера.
-- Ну, в общагу или прошвырнёмся? -- спросил подстрекатель Вовка.
-- Или.

На часах 8.15. И они двинулись скорым шагом в сторону праздника.
-- Наши как раз по Ленина ползут. В девять начнут на площадь запускать. Сначала школьники, потом мы будем демонстрировать советскость советской молодежи. «Да здравствует, советская молодёжь, самая молодёжистая молодёжь в мире!» -- заорал Вовка.
-- Уймись, бугай.
-- Не ссы, Ванятка. Сегодня всё можно. Давай вторую хлопнем!
Сокурсники и общежитские сокамерники, не сбавляя темпа, заскочили в ближайшую подворотню. Заглотили, закусили. На часах щёлкнуло 8:30.
Впереди замаячили спины милиционеров и дружинников -- вдоль тротуаров по обе стороны улицы вождя российского пролетариата. Колонны текли между оцеплением.
-- Вот они! -- заорал Вовка. -- Привет, придурки! -- и стал выпрыгивать из-за ментовских спин.
Плодово-ягодная радость праздника поднялась горячей волной из желудка и наполнила сердце Ивана:
-- Эге-гей, дерьмосранты!
-- Вань, это… кажется, перегнул. Смотри, центурионы уже на нас зыркают, -- Вовка потащил было товарища поближе к стенам домов, чтобы, если вдруг что, то…
-- Не боись. Мы ж с тобой в отличие от этих люди свободные. Дай насладиться.

Дурачась и наслаждаясь свободой волеизъявления -- вроде как со всеми, но и не в толпе -- оболдуи не заметили, как в колонне родной альма матер, застывшей как раз напротив них в ожидании своей очереди, произошло какое-то лёгкое движение. К оцеплению подошёл секретарь парторганизации.
-- Здравствуйте, Сидор Сидорыч! -- в две глотки гаркнули герои. -- С праздником! Ура!
-- Ура-ура, -- подтвердил вузовский политрук и, почему-то сняв заунывную серую старомодную шляпу, обратился к старшему из близстоящего оцепления. -- Товарищ капитан, пропустите мальчиков, пожалуйста. Это наши, они опоздали.
-- Э-э, вы чего это? -- соображение стало возвращаться с явным опозданием. Но сзади уже стояли три молодца-дружинника с сержантом милиции для поддержки и под ручки, под попки подталкивали отколовшуюся часть студенческой молодёжи в нестройные ряды сокурсников. Сокурсники брали реванш: тыкали пальцами, девчонки визжали и хлопали в ладоши. «Давай их сюда. У нас тут как раз крестьянка с рабочим припасена. Фигура на двадцать килограммов, а нести некому!» -- приставив ладони рупором ко рту, острил староста курса.
-- Мужики, да вы чего? У меня ж этот, как его, геморрой обострился, -- Вовка пытался воздействовать на сознание, давить на жалость.

Иван, оценив обстановку, решил в пререкания не вступать и просто рванул из расслабившихся объятий стражей порядка. Но -- надо меньше пить -- споткнулся и упал. На ноги вздернули и подняли сразу три пары рук.
-- Пацаны, не надо инцидентов. Марш в колонну, -- как-то строго и одновременно по-отечески произнёс откуда-то неведомо откуда взявшийся мужчина без головного убора, но в сером пальто. Особое впечатление в устах подошедшего произвело слово инцидент. Чувствовалась школа. Капитан отдал честь. Оцепление разомкнулось. Ноги сами внесли в строй.
-- Ура! В наши ряды прибыло. А мы тут так скучали.
-- Значит так, встали в первый ряд посредине, -- начал командовать парторг. -- Вот вам транспарант, -- и сунул в руки Вовке два древка со смотанным кумачом. -- На подходе к площади, по команде разворачиваете, каждый в свою сторону и встаёте по краям ряда. Проходите площадь, сворачиваете транспарант, сдаёте. Всё понятно?
-- Что там хоть написано? -- спросил Вовка голосом осуждённого, пошатываясь.
-- Так. Не надо притворяться. Ничто и выпито, я вижу. А что написано -- что-то про молодёжь, точно не помню. Вы главное усвойте: слова там важные и для вас это задание ответственное.
-- Сами напросились, -- зашипел в спину староста.
-- А тебя, суку, мы потом убивать будем, -- Иван ткнул штрейкбрехера локтём в живот.
Парторг уже был в конце колонны и всей этой перебранки не видел, однако паразит-- староста решил в долгий ящик не откладывать и заверещал:
-- Сидор Сидорович!
-- Чего тебе, Макаров? Подойди.
-- Давай, на … бросим всёе и уйдём, -- предложил Иван. Радость праздника улетучилась.
-- Посодют, -- угрюмо ответил Вовка.
-- Не посодют.
-- Ну, значит, из института попрут.
-- Ну и …
-- Да ладно тебе, давай отработаем и забудем. Вроде как крест на Голгофу снесём.
-- Это ты загнул, Вовка. На кресте ещё и распять могут.
-- Не, там, кажется, был какой-то, который крест помогал тащить.
-- Ага, а на кресте было написано: «Да здравствует советская молодежь, идущая дорогой отцов  к коммунизму!».
-- К коммунизму -- это не дорогой отцов.
-- А кого?
-- Баранов.
-- По-о-шли! Раз-два, левой! -- раздалось над колонной в невидимый рупор.
Искатели приключений в день седьмого ноября заткнулись и, пошатываясь, двинулись со всеми. На подходе к площади услышали за спиной злобный шёпот старосты: «Развернули!» «Точно урою гада!» -- подумал Иван и, сберегая единственное греющее чувство неотвратимой мести, стал остервенело разворачивать полотнище, сдвигаясь в левую сторону колонны.
И тут выяснились сразу две вещи.

Вещь первая. Площадь работала как вытяжная труба. Стоило едва ветру дунуть вдоль Первомайской через площадь в сторону Ленина, как образовывалась мощная ветряная воронка, и шквал на свободном пространстве площади сбивал с ног. И если среди домов и подворотен он не так ощущался, то на площади демонстранты кайф ловили по полной. В остальных колоннах руководители имели совесть и сообразительность выяснить заранее «баллы порывов ветра» и отказались от широких кумачовых транспарантов, ограничившись многочисленными плакатами, флагами и шарами. Их же выскочка-парторг решил как всегда выпендриться перед горкомовскими, тем более, что в бывшем служил каким-то дцатым по счёту секретарём. Вот, мол, у нас как -- самый большой транспарант. Мы, значит, под моим, значит, предводительством крепче всех любим Родину и Партию, с большой буквы. А то, что призыв этот несут самые что ни на есть пьяницы и бездельники, так это даже хорошо: называется перековка -- память у шестидесятипятилетнего парторга была крепкая и долгая, а хребет гутаперчивый.

Иван и Вовка прошли только полпути разворачивания кумача, как уже основательно почувствовали все накатывающие площадные баллы: их сносило как с палубы корабля в открытое море.
-- Твою мать! Держите меня кто-нибудь, -- заорал Вовка. Площадь гремела музыкой, клокотала призывами из мощнейших динамиков: «Да здравствует!..». Так что Вовкин ор -- призыв о помощи -- потонул во всеобщем шторме праздника, но был-таки услышан героическим парторгом, уже заметившим что-то неладное в первых рядах его колонны, занимающей на площади отведённое ей срединное положение. Слева и справа по смежным улицам втекали колонны других вузов: три по двенадцать, так выглядел расчёт -- три каре по двенадцать в ряд. Первого и двенадцатого из первого ряда невозвратно сносило в зад.
Парторг протиснулся во второй ряд и скомандовал: «Навались!» -- сам подхватил сзади Ивана. Вовку подхватил староста. «Всё равно морду набьём», -- порешил Иван, краем глаза отметив подвиг Макарова.
«Разворачивай!» -- зашипел парторг. И Иван, поддерживаемый Сидором Сидоровичем за талию, стал разворачивать кумач.
-- Всё! -- орёт Иван.
-- Что всё?! -- верещит парторг.
-- Ряд закончился. А там ещё на метр транспаранта.
-- Твою мать!
-- А моя здесь причём?
-- Не умничай, козёл.
Отношения между студентом и парторгом явно теплели. Вот что делает с людьми общее дело! Вот это праздник! Иван наклонился, глянул в сторону Вовки. Ситуация сходная: на швабре кумача ещё было намотано.
-- Может, поменяемся? -- обнаглел Иван.
-- Я своё отскакал, -- неожиданно воспринял шутку парторг.
-- Ну, тогда вы это, не сильно притирайтесь. Можно и срок схлопотать.
-- Не хами, засранец, не буди зверя.
-- Тогда хоть в ногу давайте. Летка-енька называется. Раз, два, туфли надень-ка!
Политрук в сердцах пнул бойца коленом под зад.
-- Всё, оскорбление при исполнении. Я в печали, -- и Иван резко опустил руки. С другого конца Вовка тут же рухнул на старосту. Старосту успели подхватить шедшие за ним.
-- Убью, волчара! Выровнялся, гаденыш!
-- Вот оскорблять только не надо. На какой зоне только понабрались? И аккуратней меня там сзади, без фанатизма. Или точно всё брошу к едрени фени.
Сидор Сидорович ничего не ответил, но зашагал в ногу.
-- Всё, заходим, -- пресек колебания парторг.
Колонна вошла на площадь. Двинулись вдоль трибуны, где первый стоял, второй, третий, председатель исполкома и далее по мелочи. В микрофон отработанно почти по-левитановски вещал диктор местного телевидения со списка призывов, лежавшего перед ним на листочке: «Да здравствует, советское студенчество! Будущие профессионалы своего дело, работающие на благо…»
-- Ура! -- заорала истосковавшаяся толпа. Призыв потонул в общей радости. Иван и Вовка тоже попытались орать, но палки тут же дрогнули в руках, и всех четверых -- основных и заспинных, пассивных и активных -- стало опять сносить в конец колонны.
-- Молчать! -- гаркнул парторг. -- Наклони чуть вперёд, меньше сдувать будет.
Когда их колонна сравнялась с трибуной, там произошло какое-то замешательство. Первый показал в их сторону. Даже памятник Ленину, угловатый, огромный из чёрного гранита, возвышающийся над трибуной, казалось, нахмурился и ткнул пальцем в направлении Ивана и Вовки. Ожидаемый призыв: «Да здравствуют студенты и преподаватели машиностроительного института!» -- не прозвучал. Это был тревожный знак. Иван даже сквозь куртку и свитер почувствовал как погорячели и вспотели одновременно руки парторга.
В конце площади Вовка с Иваном наспех свернули транспарант, сунули в руки старосты и, не дожидаясь благодарности, рванули к ближайшему винному догонять праздник.
…А стипендии их всё-таки лишили на месяц: за поведение. Парторгу объявили строгача и он ушёл на пенсию. Дело в том, что на неизвестно откуда добытом им транспаранте было написано буквально следующее: «…ует советская молодежь! Да здравствуют герои первой сталинской пятилетки! Да здравствует великий С…» и ещё что-то не в тему, скрытое на неразмотанной части транспаранта.

-3-

-- Папик, ты живой? -- над ним стояла дочь, вернувшаяся с митинга.
Иван Тимофеевич сел, опустил ноги на пол.
-- Ну, чего?
-- Что чего, -- спросил Иван Тимофеевич, пытаясь вернуться из сна.
-- Проспал праздник? -- хихикнула дочь.


Рецензии
Раньше было три общенародных праздника: 1 мая, 7 ноября и Новый Год. Были еще конечно и 8 марта и 23 февраля(даже не красный день календаря!), но основных было три. Помню эти ноябрьские и первомайские демонстрации: транспаранты, половина из которых потом гордо стояла в комнатах студентов в общаге, пустые бутылки, которые весело пинали студенты в колонне, проходя мимо трибун, и чувствую по этим дням ностальгию. То ли от того, что это была наша молодость, то ли от того, что это и в самом деле был праздник. Пусть заорганизованный, и до революции всем было глубоко плевать, но праздник был, и с его уходом понимаешь, что стало чего-то не хватать, и хочется выйти на улицу 7 ноября, хлебнуть портвейна и подойдя к очередной дерьмократовской наглой роже неизвестно какого уже разлива, крикнуть "Да здравствует 7 ноября"!

С уважением,

Косолапов Сергей   06.11.2012 08:41     Заявить о нарушении
абсолютно с Вами согласен. С праздником, с красным днем календаря, Днем Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура!

Игорь Гуревич   06.11.2012 21:16   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.