Надя Яга

На лугу

………................................Яну Бруштейну.


А этот луг... Он, в сущности, не плох –
То гарлюпа, то на пригорке смолки,
Но больше – борщевик, болиголов,
И до чертей в глазах – чертополох,
Репьи, крапива и татарник колкий.

Он не для нас. Он жизнь живёт свою,
И чужаков когтистой лапой гонит,
В нём светлячок у леса на краю,
И соловьи с лягушками поют
Кувшинкам в заболоченном затоне.

Кузнечики, слепни и овода,
Клещи вдоль троп, скотом давно забытых,
В канавах гниль, стоялая вода,
Но не испить, как в сказке, из следа –
Ищи весь день, а не найдешь копыта

Коровьего. Алёнушка стара –
Всё вены то болят, то кровоточат,
И трудно на крылечко со двора
Ей вечером, а день, как встарь, хлопочет,
Ворчит, а то поёт, хлебнувши к ночи.
Но кто бы ей сказал: «Не пей, сестра».

На взгорке, где сирень и соловьи,
Иванушка. Ушёл, не став Иваном –
Не сел, не спился, не завёл семьи.
А зять на КрАЗе вовсе не был пьяным,
Теперь и он давно зарос бурьяном,
В глухую ночь допившись до петли.


О правде
Ты нелепо, бессмысленно прав,
И от правды твоей вурдалачьей,
Не от них. .. Эти – пусть их – судачат,
Не впервой. Отчего же я плачу?
Всё ушло, отболело. Вчера …

Белый свет ослепительно бел,
Облетает последней листвою,
Ветер воет над волглой травою,
И лохматой вертя головою,
Пёс ничейный скулит о себе,

О беде, о собачьей судьбе –
Им, собакам, так трудно без Бога,
Бог ночами нисходит двуного,
Но с утра оживает дорога,
И чирличит нахал-воробей.

Он язычник, и верит Кустам,
Добрым – хлебным и злобным – кошачьим,
И гадает по ним на удачу,
Как и я, но умеет – не плачет,
И бесстрашна его нищета.

Мне бы так, да нельзя – не унять,
Не избыть маяты по Иному.

Кружит раненым зверем по дому,
Словом правды нечаянно сломан,
Бесполезный кусочек меня.


Нет и впрочем
А тебя почему-то нет –
Ни строкою нет заэкранной,
Ни букетом, стеклянно-странным –
Роз, растущих в полярных странах
Неизвестных пока планет.

Впрочем, в этом пока – враньё.
Стенки конуса светового
Не пропустят ни сна, ни слова,
Ни живого, ни неживого,
Ни в отдельности, ни вдвоём.

Впрочем, нет ни вдвоём, ни нас.
Заплутал огонёк над ночью,
Над сплетеньем ветвей и строчек,
Но наткнулся на «нет» и «впрочем»
И уже навсегда погас.


Радуга
Над Окой ледяной, в обжигающем губы тумане,
Что её не бывает, не знала и тихо плыла
Краем неба, где тучи с печными сливались дымами,
Семицветно цвела январю и морозу не в лад.
Там, где льда не достало, темнела река полыньями,
Рыжеватое солнце касалось берёзовых крон,
И колонна от неба до берега, тая, сияла
Между бурым бурьяном и стаей пролётных ворон.


Почти вслед
.......................................А.И.


А кто бы смел сказать «не уезжай»?
Дороги выбираются до слова.
Уже лежит недвижимо межа,
А всё слова легчайшие кружат
Вчерашним снегом в вечере лиловом.

А где строкой впечататься в экран,
Не всё равно ли нам, повсюду лишним?
В окне вчерашнем вечная герань,
И боль чужих, давно истлевших, ран,
И терпкий дым чужого пепелища –
Вчерашний дым, похмельный горький пир
В чужом пиру, чужим вином горчащем.
Ты был как все и те же мёды пил,
Но тайных троп не знал и не тропил
К божкам лесным по младоельной чаще.

Пророческий слышней в Пустыне глас,
А тут в Болотах пение русалье,
Слов разнобой и многоглазье глаз,
Ларец Кащея и в яйце игла,
И ведьмочка, что веру сберегла
В лесные вековечные печали.
Их говорит седеющий глухарь
Кикиморе на сломанной орешне.

А я молчу и в прозе, и в стихах
О милых вопреки ..., живых и грешных.
Чья жизнь, как дверь, закроется, тиха…


Вроде о весне
И будет долгим след
Моей второй тоски,
А первой много лет
Гореть, не выгорая.
Ложится поздний снег
В сырую стынь реки,
А память вод, как смех,
Ещё звенит у края.

И будет долгий век
На слёзы и слова
Менять живую боль
Монетой грусти медной.
Из-под набухших век
Снега глядят едва,
И ливень в стену лбом
Вбивает марш победный.

И будет долгим гул,
А в шуме торжества
Ни тишины, ни сна
Не вымолить – не требуй.
Дымит на берегу
Истлевшая листва,
И тощая весна
Глаза таращит в небо.

Календарно-гадальное
– Заходи – погадаю
По дальним и ближним годам.
Мой не врёт календарь,
Расставляя последние даты.
От перрона беда
Убегает, звеня, в никуда,
И идут поезда
В окаянный дветыщедвадцатый.

– Не рыдай, календарщик,
Назад не отсчитывай дней,
Видишь, правде не рада,
Апрельская вьюга лютует.
Хоть задаром отдам,
Хоть спущу по пустяшной цене,
Да за драную правду
Не выменять ложь золотую.

Ты куда, календарщик,
В чулан запираешь года?
Хоть последний оставь.
Впрочем, нет – он чужой и украден.
Твой не врёт календарь –
Ни на день, ни на час – никогда,
Пряча горе в листах
Незапятнанно-чистой тетради.


Дикие лебеди
Мне немую сыграть и, не падая, выдержать роль…
До конца, до костра – отчего же слова? Почему?
Уходите! Мы заняты странной безмолвной игрой:
Я иду в немоту, твоему подчиняясь уму,
И улыбке, и слову, и звонкому граду острот.
Замолчите слова, я играю, играю нему …

Так услышал Господь, и от слова меня отрешил,
И улыбкой бессмысленной плачущий рот осенил,
И мы стали как звери – безгрешно и немо грешим.
Вслед мычащим ночам бессловесные тянутся дни.
Отвернулись, ушли, замолчали. Лишь липа шуршит,
Облетая листами, и город проносит огни.

Это факелы жгут и готовят дрова для костра,
И мою немоту на тяжёлых качают цепях.
Я жена короля, и сестра, и сестра, и сестра...
В небе звёзды горят или, падая, слёзы слепят?
Мне одиннадцать раз умирать, умирать, умирать,
В никуда уходя от тебя, от тебя, от тебя …



каменное
Город, площадь, чумная колонна:
Мрамор с золотом – солнце в снегу
Погребальных не слушаю звонов,
И о жизни живущим не лгу –

Я читаю Бодлера и Блока
Отогнавшему смерть божеству
И по тёмным истёршимся строкам
Обхожу моровую траву.
 
Белый камень от зноя теплее
Человеческой стылой тоски –
Плачет Белая дева, жалея
Неоплаканных сирот людских.

Спит разбитый булыжник на склоне,
Пропадая в цветущем вьюнке,
И о жизни ворона вороне
На вороньем кричит языке…

 
до марьиной рощи
А в московском метро золотые сады расцвели –
Ветки били по окнам от Трубной до Марьиной рощи,
И бежали от шума скворцы по дорожкам заросшим,
И летели, кружась, лепестки, не касаясь земли.

Были лица людские, как детские, утром во сне.
Только злая старуха нажала на «Связь с машинистом» –
И опали цветы, ссохлись травы, осыпались листья,
И распались деревья до чёрных обугленных пней.

Вот и сказке конец, и не стоит читать эпилог:
Пни рассыпались в пыль. За ночь стены и рельсы оттёрли.
Это не было… было во сне… только прячется в горле
Лихорадка сенная, скворчонок, пушистый комок…


Киевское
Мне для этой тоски
Ни слезы не найти, ни строки.
Осыпаются взгляды –
На карточках, сгинуло имя.
По тропинке на Яр
Пёс трусит в колтунах и репьях,
И звенят тополя
На морозе ветвями сухими.

Вот и память ушла,
И, травой прорастая, зола
Не припомнит зари
Над вчера не зарытыми рвами,
А вода холодна,
И уносит река имена:
Были Хана и Ривка –
И сгинули, как не бывали.

Им, бездетным, полегче –
Ни муки, ни зла на земле
Сыновьям-дочерям,
А дорога и дали – такие,
Где ни рвов, ни печей,
И несёт их весёлый ручей
Из того сентября…

И шумит нерасстрелянный Киев

Айка
Что горем засеяно, юной тоской проросло,
А летом сгорело до жёлтой испёкшейся глины.
Хотели тепла и покоя? 
                –  Покой и тепло,
И синь, и сияние в небе над  рыжей долиной

У бывшей реки, где гоняют золу по холмам
Шальные ветра, где стервятник еды не отыщет.
Оранжевый снег на остывшие ляжет дома,
И сорные травы весной обживут пепелище.

До этой весны бесконечным тянуться годам,
В пыль камни кроша и по крышам железо корёжа.

Уходят живые туда, где трава и вода,
А мёртвым покоя не выдумать тише и строже.


Рецензии