Рукописи горят...

          Уже изрядно успела набить оскомину в моих потных мозгах приевшаяся до желудочных колик фраза «рукописи не горят»! Ею украшают свою речь все, кому не лень, и вставляют к месту и не к месту. Она легко ложится на любую филологическую подложку. Как не горят? Где не горят? У кого не горят? Да горят они, ещё как горят!.. Выпыхивают лёгким бумажным пеплом в бездонные и безжалостные небеса. Спросишь у доморощенных писателей-философов: «А почему это они не горят, рукописи?» – ударятся они в пространные рассуждения высокопарным слогом о сакральном и многозначном смысле этой фразы. Скажут типа: в физическом смысле подвергнуть воздействию огня и сжечь их, конечно, можно, а в духовном смысле они незыблемо вечны! Как египетские пирамиды. И даже ещё прочнее. Может, вам просто хочется страстно в это верить? Может быть, вы имеете в виду, в первую очередь, свои собственноручные «нетленки»? – хочется спросить у них. Что-то мне лично с большим трудом верится во всё это.

          Вот помню, году, наверно, в одна тысяча семьдесят третьем исчезло с лица земли соседнее с нашей деревней одно небольшое сибирское село, с абсолютно неоригинальным и замусоленным названием Берёзовка. Таких сёл исчезло тогда несколько: Ленинское, Павловка, Белецкое, хутор Польское, но Берёзовка вспомнилась мне вот по какому случаю.

          Мы были в ту пору малоразумными, но очень бойкими деревенскими мальчишками и на школьных каникулах любили посещать эти забытые изгнанным в ту пору Богом и заброшенные людьми поселения. Так как продать эти оставшиеся дома в ту пору было невозможно, кто же их купит в пустой разъезжающейся деревне, а перевозить даже на дрова очень и очень хлопотно, то, уезжая, хозяева оставляли все строения просто так, нетронутыми и даже не заколачивали окна. Квартиры в совхозе всем выделяли новые, а берёзовые дрова ближе было заготавливать рядом с нашим селом. Вот и стояли такие деревни-призраки в глухой тайге, медленно разрушаясь, и навевали таинственности и сумрака в наши склонные к фантазиям детские души. Мы садились на велосипеды и стайками, по три-пять человек, совершали вояжи без определённой цели. Даже сама поездка по дороге, кое-где уже зарастающей густой травой и громадными соснами над нашими простоволосыми головами, была немалым приключением. Пекли во дворах заброшенных домов картошку в костре, купались в неглубокой речке, ловили пескарей на перекатах. Играли в войну и чувствовали свою полную независимость от взрослого мира. В такое время мы становились полными властелинами брошенного поселения. Ради этого и не лень нам было совершать вояжи по пятнадцать-двадцать горных свистящих в ушах километров.

          В тот раз мы остановились в «Фалалеевом доме» Я бы и не запомнил, как он назывался, но с ним был связан один случай, давший этому дому собственное имя. Была в наших краях в ту пору бабка Рябчиха. Уж очень жадная и беспринципная баба. Про такую говорят: удавится за копейку. Несмотря на свои за семьдесят, здоровья и живости в ней было достаточно. Славна была она ещё и тем, что свела в могилу нескольких дедов подряд. Стоило ей переехать жить к одинокому старику, как через год-полтора он отправлялся на погост. Вот и со старым дедом Фалалеем случилась точно такая история. И хоть был он дедом ещё довольно здоровым и крепким, но репутацию бабки Рябчихи не подмочил. Сразу после того, как она переехала из нашего села в Берёзовку жить к нему, он стал болеть, недомогать и через год с миром упокоился! Этот дед был у бабушки уже шестым супругом, которого она пережила. Старушки шептались между собой, что тут дело нечисто. То ли она применяла чёрное колдовство, зажигая свечки перед образами с обратной стороны, то ли просто подсыпала ему в крепкие напитки цикуту. Но так как доказать ничего было невозможно, то оставалось просто верить в цепь случайных совпадений. Ну не везло бабушке!

          Уже на похоронах, любопытные бабки опять заподозрили что-то неладное. Уж больно плотно облегала серая простыня костлявое тело дедушки. Приподняв один край, они с удивлением обнаружили, что даже похоронить его она решила совершенно голым. До того ей не хотелось тратиться на похоронный наряд старику, на костюм, рубашку и туфли. Чем языкатые старушки и не преминули поделиться с окрестным населением. Злокозненная репутация Рябчихи сильно укрепилась, но это, тем не менее, не помешало ей единственной в деревне продать дедов дом. Кто его купил и зачем, было совершенно непонятно, новые хозяева появились пару раз и больше их никто не видел. Они очень запоздало поняли, что деньги выбросили на ветер.

          К тому времени, когда мы с пацанами расположились в его дворе у полуразрушенной летней печки печь картошку и жарить на прутиках солёное сало, дом уже стоял почти без забора, с сараями и постройками, уже растащенными на дрова, и трубой, обвалившейся от бурь и дождей, но выглядел ещё достаточно стойким и крепким. Умели раньше строить на века. Брёвна в полтора обхвата – довольно стойкий материал. Мы вяло, но с интересом обследовали сам дом, большую кладовку, оставшиеся сараи и ничего интересного, кроме старых рогачей, утюгов, дырявых чугунков и крынок, да валяющихся по всему двору остатков телег и ржавой бороны, не обнаружили. У этого дома в отличие от всех остальных деревенских домов была особенность. Вместо привычных у нас сеней, вход в дом начинался с высокого крыльца, над которым была тоже сделана полноценная небольшая крыша и даже с маленьким окошком на чердак.

          Оглядев двор, мы поспешили забраться наверх. Но и под крышей ничего интересного не было. Только рассохшаяся кадка, да несколько давным-давно пересушенных и осыпавшихся берёзовых веников. А вот в пристройке над крыльцом, в пыли и паутине валялся раскрытый старый фанерный чемодан с высыпавшимися из него прямо в пыль пожелтевшими бумагами. Бумаг было много. Видимо, кто-то вывалил содержимое чемодана в тщетной попытке узнать, нет ли там чего более ценного? Пацаны разочарованно попинали бумаги ногами и спустились во двор. Я же был заядлым книгочеем и к тому времени успел прочесть всю деревенскую библиотеку, причём некоторые книги читал по десятку раз. Так они мне нравились. Покопавшись наугад, я вытащил из груды старых, исписанных от корки до корки тетрадей, толстую кипу бумаг, перевязанных пеньковой бечёвкой.

          Судя по всему, это была рукопись про зону. Причём про зону Сталинских времён. Потому что иногда между убористо исписанных с обеих сторон листов мелькали небольшие иллюстрации с портретами небритых, исхудавших людей, вышки с охранниками и пейзажи с колючей проволокой на переднем плане. Это была довольно объёмная вещь, как минимум там было четыреста листов четвёртого формата, как я уже сказал, исписанных с обеих сторон очень мелким почерком. Другие несколько упаковок бумаг были никак не меньше. Кроме того, там ещё было несколько десятков тетрадей со стихами и рассказами, точно так же испещрённых от корки до корки маленькими округлыми буковками. К стихам я был в ту пору совершенно равнодушен, а вот некоторые из рукописей попытался прочесть. Даже несмотря, на то что лет мне было не очень много, мне показалось, что написано всё очень интересно. Там было что-то и о войне и о геологах, разведывающих золотые месторождения. Прочитав несколько листов рукописей, я спустился по кривой лестнице во двор. Времени изучать всё это не было, нас ждали неотложные мальчишеские дела.

          Вечером мы оттуда уехали, и, естественно, у меня не возникло даже мысли прихватить с собой хотя бы пару тетрадей. Не говоря уже про весь чемодан. В сборе он весил как минимум килограммов пятьдесят. И это тащить двадцать километров по глухой тайге! Кому оно надо? Больше мне не довелось бывать в Берёзовке. В других покинутых деревнях бывал чаше, когда на рыбалку заглядывали, иногда ночевали там, возвращаясь с отцом с охоты, а туда, в Берёзовку, было слишком далеко добираться.

          Почему-то вспомнил я об этих рукописях только через десять лет. Когда уже и сам стал баловаться стишатами. К тому времени я уже знал о книге Солженицина «Архипелаг Гулаг», прочёл несколько рассказов Варлама Шаламова, слушал «Голос Америки» и «Радио Свобода» и страдал от собственного свободомыслия, да и вообще мне стало интересно, что он там мог написать, этот безвестный писатель Фалалей? Видимо, и воевавший, и отсидевший на зоне, и работавший геологом. Или, может быть, рукописи были вовсе не его? Приехав в отпуск из города в деревню, в один прекрасный день я легко набил рюкзак продуктами, взял у брата «ижевку» шестнадцатого калибра с двумя дюжинами патронов и, добравшись с братом на мотоцикле до границ непроезжаемой тайги, удалился по направлению к бывшей деревне Берёзовке.

          Направление я помнил только примерно, старая дорога давно заросла молодым сосняком и осинником и только слегка угадывалась среди столетних кедров. Несколько раз я сбивался с пути на ответвления и козьи тропы, но мне всегда удавалось выходить в нужном направлении. Стемнело как-то внезапно. Только что были синие сумерки, и сразу же наступила непроглядная тьма. Я уже проклинал свою опрометчивость, заблудиться ночью в тайге ничего не стоит, и подумывал о том, чтобы развести костёр и заночевать до утра под ближайшим кустом, как ноги в резиновых сапогах наткнулись на какой-то трухлявый квадратный брус. Опустившись на колени и ощупав предмет, я понял, что вышел на деревню правильно. Это был полусгнивший и упавший на землю крест с деревенского кладбища. Значит, до деревни оставалось примерно с полкилометра. Этот путь я бы прошёл и с завязанными глазами.

          Переночевав в спальном мешке и умывшись с утра ледяной речной водой, я отправился на поиски Фалалеевского дома. Смутные надежды всё же обнаружить что-нибудь, сохранившееся за такое разрушительное время, ещё тлели во мне. Большинство домов в деревне было разрушено хмурым временем до основания. Те, что стояли ближе к реке, были, видимо, разобраны редкими туристами на плоты. Наиболее старые дома развалились сами по себе и представляли собой бесформенные кучи мусора с торчащими во все стороны остатками стропил. С удивлением я увидел, что дом Фалалея был цел. Вернее, целым был только его сруб смотрящий в таёжные заросли, пустыми старческими глазницами чёрных оконных проёмов. Полы в доме были изъяты на дрова, крыша и потолок представляли собой большую воронку, а печка по кирпичику была разобрана и перетаскана во двор, где из неё заботливые туристы построили новую летнюю печку при помощи речной глины и такой же неказистый мангал. Двор был расположен очень удобно и служил неизменным бивуаком для нечастых посетителей.

          Ещё, к своему удивлению, я обнаружил, что часть крыши, находящаяся над бывшим крыльцом, ещё держится на лиственных колоннах, хоть и здорово просела. Забравшись по приставленной доске наверх, я с разочарованием понял, что опоздал. И что самое обидное – совсем ненамного. На крыше ещё валялись раздробленная крышка от чемодана и два совершенно посеревших от времени тетрадных листика. Судя по ещё не очень запылённой поверхности крышки, последняя экзекуция чемодана и экспроприация оставшихся бумаг произошла не больше месяца назад. И, видимо, в это же время остатки рукописей были пущены на растопку печки, построенной во дворе разрушенного дома. Я просто возненавидел себя за свою медлительность! Ну что мне стоило прийти месяцем раньше?

          Трудно сейчас сказать, было ли что в этих рукописях ценного… Не был ли это труд безнадёжного графомана, проводящего вечера за порчей очередного листа бумаги под свет керосинки? Чтобы исписать такое количество бумаги вручную, нужно потратить с десяток лет жизни, десять лет ежедневного упорного труда. Не случилось ли так, что был утерян не один ценный роман талантливейшего писателя и художника? Человека, которого даже после смерти могло ожидать всемирное признание! Теперь судить об этом невозможно. Я с горечью подкинул в горящий в печи огонь, последние два абсолютно пустых тетрадных листа рукописей и констатировал, что от писателя, от человека не осталось ни слова, ни одной написанной буквы. Всё! Конец!

          Пил из обжигающей руки алюминиевой кружки крепкий смородиновый чай, в прикуску с перезрелыми, почти прозрачными ранетками, которые ещё до сих пор плодоносили среди уже не существующих садов. Смотрел на искры, вылетающие в ночное небо из кривой печной трубы, и с огорчением понимал: вот так и остаётся от человеческой жизни горстка пепла, горят рукописи, горят!!! Сгорают без следа, без остатка! Не спорьте со мной, я сам это видел…


Рецензии
Здравствуйте Сергей Андреевич!Понравилось ваше путешествие в грустное прошлое...
Спасибо сердечное 🙏
С теплом.Милка

Милка Ньюман   20.03.2019 08:02     Заявить о нарушении
Спасибо Большое! Теперь собираюсь посетить некоторые из этих деревень с металлоискателем. Всколыхнуть ностальгию...
С теплом!

Пилипенко Сергей Андреевич   20.03.2019 09:43   Заявить о нарушении
На это произведение написано 100 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.