Ритуал Отбой. Из книги Любовь к родине

Как-то незаметно пришло время, когда все чаще вспоминаешь то, чего уже не вернуть.

Поколение без претензий

Было это давным-давно. Поколение «шестидесятых» пребывало в возрастном промежутке между 17 и 25 годами. Просьба не путать с шестидесятниками! Речь идет об их детях, которым выпало прокладывать очередной БАМ, провожать Московскую Олимпиаду и развитой социализм. О детях, которые многое знали  и мало что понимали и во что верили. Это было поколение реальных  конкретных «совков» - достойных обывателей, пожинавших плоды социалистической действительности, сформированной в боях и трудах дедов и отцов. Последнему сознательному советскому поколению (дети до 14 лет в этот список по определению не попадают) выпала вполне сытая и умиротворенная жизнь, без революций, войн, гулагов. Возможно, это и стало причиной повсеместного распространения гражданской лени и обломовщины. И при  попустительстве «советских обывателей», то есть меня и моих ровесников, некогда могучий Советский Союз  сделал ручкой своим согражданам и миру. Вина ли это наша? Думаю, нет. Сейчас на всех углах кричат о необходимости формирования в обновленной России среднего класса. Скоро двадцать лет как кричат. А ведь средний класс – это сытый, довольный жизнью, работой и достатком обыватель, не ИМЕЮЩИЙ ПРЕТЕНЗИЙ К ГОСУДАРСТВУ. Короче, не интеллигент в исконно российском понимании этого явления – человек, находящийся в садо-мазохистских отношениях с властью. Вот он сидит на кухоньке и моет кости государству, плоды которого вкушает, и при этом страдает до коликов в желудке. Пьет водку для смелости и слушает что-то запрещенное, ощущая себя героем времени. При этом иногда оглядывается на дверь со сладким замиранием сердца, ожидая появления центурионов с деревянной перекладиной для распятия, крестом и гвоздями. Я сам, как и многие мои филологические сокурсники, отдал дань этой моде на интеллигентность на заре вхождения в юность. Но легкость и наглость, с которыми все это сочинялось, писалось, читалось и пелось, слабо напоминали страдания истинного интеллигента. Это был добрый и светлый фарс – отдушина, которую себе может позволить обыватель, не ощущающий на себе постоянного государственного надзора.

Патриотизм снизу

Мы рассказывали анекдоты про Ленина, Брежнева, Сталина и Хрущева, не испытывая ни к одному из них ничего личного. Читали Ремарка и изображали страдания Христа вокруг початой бутылки всегда дешевой и доступной водки. Бывали и более сложные сценарии. Вот один из них.

Я и мои сотоварищи по филологическому факультету известного университета в общежитской комнате с высоченными потолками разработали целый ритуал «отхода ко сну». Выглядело это примерно следующим образом.  В момент наступления ноля часов и ноля минут, когда куранты по радио знакомым боем   извещали о начале времени эфирной тишины, надлежало раздеться до трусов – на ту пору еще темных и «семейных» - встать по стойке смирно у своей кровати с провалившейся панцирной сеткой. (Здесь разрешались определенные вольности: низкорослым и имеющим на кровати сетку, не опускающуюся под грузом до самого пола, разрешалось исполнять ритуал, стоя на кровати). С последним звуком курантов все шестеро участников церемонии набирали побольше воздуха в грудь, убирали живот, усилием воли фиксировали на лице застывшее выражение лица с разглаженными морщинами и взглядом Павки Морозова. Всемирно известный и всенародно любимый «бом!» затихал – секунда тишины и … «Союз нерушимый, республик свободных…» Далее по сценарию надлежало, не меняя позы прослушать советский гимн до конца, приложить указательный палец к виску, спустить представляемый курок – паф! – и рухнуть в кровать. В особо удачные моменты шесть выстрелов, шесть падений и шесть визгов панцирных сеток сливались в один аккорд, после чего наступала настоящая тишина. И именно мы в едином порыве дарили ее себе и миру. Последнее слово было за нами, а не за государством, которое мы при этом искренне чтили и ценили, что и выражали всем предыдущим действом. Ни с чем не сравнимое счастье и покой накатывали потом на нас, когда  после столь мощного прощания с очередным советским днем, мы затихали на своих спальных местах. Затишье могло перерасти в сон, а могло закончиться и общим подъемом, откупориванием бутылки и началом или продолжением застолья – это уж как выпадет.

Ассистентам вход запрещен!

Ритуал «Отбой» мы не делали достоянием общественности. Он был интимен и принадлежал только тем, кто проживал в комнате. По сути, его исполнение было сродни масонским традициям. Знание его и владение им было нашей тайной, он был одним из кирпичиков нашего братства. И поэтому ритуал этот выполнялся за закрытой дверью.

Будучи молодыми и беззаботными мы в большинстве своем не страдали педантизмом и ради общего вполне могли упустить частности. По этим причинам такая часть ритуала как «закрывание дверей» нередко не соблюдалась. И вот однажды дверь приоткрылась в ту самую минуту, когда воздух был набран в грудь, животы втянуты, лица окаменели, а из репродуктора, висящего под самым потолком, раздались начальные звуки советского гимна.

В проеме двери, освещенном блеклым коридорным светом, появилась знакомая фигура дежурного куратора. Были такие обязанности в среде наших преподавателей, пекущихся о чести и достоинстве студентов-филологов, проживающих в общежитии, где на десять девчонок даст бог наскрести одного «вьюношу». Все, кого удавалось наскрести, занимали три-четыре комнаты в четырехэтажном здании. И вот, очевидно оберегая эти невзрачные островки мужского царства, случайно заплывшие в океан молодого женского разгула и тоски, наш деканат с настойчивой периодичностью направлял дежурных кураторов из числа кафедральных ассистентов, старших  преподавателей и прочего не доцентского и не профессорского состава на вечерне-ночные проверки. Это рвение деканата усиливалось в канун праздников и выходных, особенно тех, на которые выпадала некритическая масса дней рождений, тезоименинств и прочих личных событий. Надо заметить, что о приближении такого рода выходных деканат знал с точностью до минут и комнат, где они планировались. Для этих целей, как в любом достойном общежитии, у нас имелся студенческий совет.

Явление дежурного куратора – тридцатилетнего аспиранта и ассистента кафедры   современного русского языка – на этот раз не было продиктовано ни праздничными днями, ни выходными. Обычный вторник. Более того, как выяснилось позже, куратор проявил инициативу: что-то у него не складывалось на ту пору с молодой двадцатилетней женой-третьекурсницей – вот он и приперся по согласованию с деканшей курировать нас и наше поведение. Мы с братством пришли к выводу, что на самом деле таким образом он нашел достойный повод, чтобы захватить неверную жену с поличным. До замужества она, девочка, приехавшая учиться из глухой волжской деревни, проживала в нашей общаге. Злые языки утверждали, что здесь  у нее были романы и осталась интимная привязанность. Источник этих слухов для большинства был вполне понятен: наша председатель студсовета, мощная, пышногрудая и кривоносая Татьяна давно и безуспешно была влюблена в инициативного куратора.

Неразделенная любовь председательши студсовета – вещь серьезная. Так что за худосочной фигурой куратора естественным образом вырисовывалась тень от бедер и плеч Татьяны. Кровати и огромный трехстворчатый шкаф в комнате были расположены так, что видеть дверь могли только двое из шестерых. Один – молодой, официально называемый «первокурсник» с местом обитания у стены справа от дверей. Другой – ваш покорный слуга, имеющий кровать и тумбочку вдоль двух огромных окон и длинной зеленой батареи. Куратор смотрел на нас. Мы смотрели на куратора. Наши лица были каменными, даже еще каменистее, чем до его появления. Так, наверное, от толпы зрителей все более и более замирал почетный караул у мавзолея на Красной площади. Мы не могли нарушить ритуал. В это мгновение для меня и молодого он возвысился до присяги. Краем глаза я мог наблюдать оставшихся четырех моих «сокамерников», вернее сослуживцев, и заметил, что мимо них не прошло дополнительное напряжение, сковавшее все мое тело – я едва дышал. Мои сотоварищи, лишенные возможности оценить всю пикантность ситуации, восприняли такое мое поведение как призыв к соревнованию на «а кто тверже?», оценили и стали вытягиваться и каменеть до хруста в костях. Ноздри перестали трепетать, глаза раскрывались все шире и шире. Это уже была цепная реакция. И я был ее катализатором.

Гимн дошел до середины. Куратор продолжал молчать в проеме дверей. Но самое удивительное, что все происходящее каким-то непостижимым образом оказало влияние и на него. Незаметно для себя он замер, вытянул руки по швам, набрал воздух в грудь, втянул живот, окаменел лицом. Он стал одним из нас. За его спиной колебалась тень от бедер ничего не понимавшей Татьяны. Но, не смотря на то, что председательша  не могла видеть происходящего, жизнеутверждающие и уверенные звуки  и слова гимна сделали свое дело – Татьяна молчала и не выходила на первый план. Она даже не пыталась выглянуть из-за плеча куратора. Я не удивлюсь, если  она по своему приняла стойку «смирно» в слабоосвещенном общежитском коридоре.

Если и есть объединяющая любовь к государству, которую нарекают «гражданственностью», то в тот момент, наверное, мы все испытали ее. Куратор, ищущий неверную жену, председательша-Таня с неразделенной любовью и мы – шестеро студентов филологов в темных семейных трусах, исполняющих ритуал «Отбой» под советский гимн.

И все же самое потрясающее во всей этой истории был завершающий аккорд ритуала. Автоматически на одном дыхании мы поднесли указательный палец к виску и … К визгу панцирных сеток примешался звук тела, рухнувшего на пол. В проеме дверей возникло вытянутое ничего не понимающее лицо Татьяны. Куратор смущенно поднимался с грязного пола,  отряхивая колени. Хотите верьте, хотите нет. Попробуйте представить себя на месте Оттело, который врывается в палатку солдат в надежде и страхе застать там Дездемону. А вместо этого видит солдат, строем отходящих ко сну под звуки государственного гимна. Разве вы как их военачальник, лицо власти невольно не станете частью ритуала? А как ревнивый супруг не испытаете чувство облегчения и благодарности к этим людям, даже в семейных трусах остающимся верными присяге и преданными государству? И если они при этом рухнут оземь по окончании ритуала, разве вы сможете себя контролировать настолько, чтобы не рухнуть вместе с ними? Если нет, значит, вы никогда не любили ни родину, ни свою жену…

Ассистент прошептал: «Извините», - повернулся, неловко отстранил Татьяну и исчез за невидимым углом коридора. Так ничего и не понявшая председательша аккуратно затворила дверь.

В тот день жена ассистента задержалась в гостях у родной тетки на другом конце города, и мы с ней перенесли наше свидание назавтра…

А через месяц ассистент уволился с кафедры и уехал с женой преподавать русский язык и литературу в деревню. Говорят, часов ему не хватило. Он проявил благородство и оставил всю нагрузку жене, а сам переквалифицировался в трактористы. Кто знает, может, в духе новых времен он стал фермером и по-прежнему одинаково горячо любит жену и родину.         


Рецензии