Победитель

     По желанию отца младенца назвали Виктором. Сын был запланированным, ожидаемым, желанным ... Что ещё можно сказать? Ну, может быть, стоит упомянуть о тех наполеоновских планах, которые, тесня друг друга, бесконечной чередой появлялись в голове счастливого отца. Недаром же он выбрал сыну имя «Победитель». Плюс время было такое: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» ... Время великого перелома, безграничных надежд, гигантских начинаний и набирающих размах страшных трагедий миллионов людей тех двух поколений, у которых ещё не отболели жуткие раны самой кровавой гражданской войны России ... Заканчивался 1930 год ...
     Отцовские мечты, в меру их  понимания и в соответствии с собственными желаниями (главное, чтобы ел получше), реализовывала Витина мать-домохозяйка. Такая, прямо скажем, редкая в тех условиях, возможность у семьи была потому, что её глава был одним из ведущих специалистов крупного машиностроительного завода на юге России. Как это нередко бывает, когда дело делается чужими руками, отцу постоянно казалось, что с сыном всё – не так, всё – плохо. И болеет ребёнок много, хотя он болел не чаще других, и труслив до безобразия, хотя трусость у мальчишки была не больше среднестатистической. Именно воспитанием жены, которой из-за безмерной занятости мужа практически полностью был доверен подрастающий сын, объяснял отец несовпадение того, что он видел в действительности, и того, что было в его мечтах. Наверное, по этой причине отец при малейшей возможности общаться с сыном стремился его  воспитывать.
     А может быть, он так безотчётно осуществлял свою несбывшуюся юношескую мечту стать учителем, а не инженером? Или отец подметил, скорее, почувствовал, в характере сына-малыша именно те черты, которые ему больше всего не нравились в его собственном характере? Может быть, подобная, многократно усиленная неосознаваемым взаимным отражением,  нетерпимость к тому, что не нравилось в сыне, побуждала отца старательно  воспитывать  сына? Может быть ...
     И не под впечатлением от пережитого голодомора (это жуткое лихо семью миновало, прошло по краю их жизни слабым отзвуком чужой страшной беды), а именно в порядке  воспитания, положив на половинку хлебного кусочка четвертинку того же кусочка, а сверху ещё один маленький надкусанный кусочек, отец частенько повторял «Да ... Ничего вкуснее хлеба нет ...». Но в сороковом году подросший Витя уже твёрдо знал, что пирожное «Корзиночка» – вкуснее. М-м-м-м ... Густой слой джема на дне и пышная розочка из шикарного крема в обрамлении сладкого теста с зубчиками, оставленными формочкой ... Это было нечто ... В том же сороковом году мальчишка увидел на отцовском столе забытый листок со списком дел, в котором после «купить, встретиться, обсудить на техсовете, выступить на партхозактиве» ... последним значилось «Витя: наливать из кастрюли не через край, а ложкой», с поясняющей припиской в скобках «Воспитание терпения».
     По-видимому, именно в этот момент контакт сына с отцом пропал навсегда ... Папаша об этом не ведал и продолжал в меру своей занятости торопить педагогический процесс ...
     Через год с небольшим, уже в трагическом сорок первом, в эвакуации, Витя, как и все сверстники мгновенно повзрослевший, понял, скорее даже не столько понял, сколько почувствовал, как же вкусен хлеб ... Любой ... Даже с примесью опилок ... Память о «Корзиночках» не умерла, она просто стала памятью из далёкого детства, памятью особенно дорогой потому, что постоянно подпитывалась мечтой, грёзами, о возвращении этого символа счастливой по мальчишеским меркам мирной жизни.
     И там же в эвакуации Витя понял, что такое терпение (это когда уже мутит от голода, но доесть кусочек пайкового хлеба нельзя, потому что вечером будет нечего съесть). И главное, что такое «слабый – сильный», «смелый – трус». Жесткие, порой жестокие, уроки жизни, а не нудные поучения отца, быстро и доходчиво объяснили мальчишке, что к чему ...
     Было ли что-то верным и рациональным в отцовских словах осталось неосознанным, настолько отталкивающими впечатлениями отложились они в сознании и в душе Виктора ... 
     В феврале сорок пятого отца с домочадцами вернули в родной город, надо было поднимать его из руин (имелось в виду восстанавливать заводы города, жильё и всякая другая мелочёвка могли подождать и десять, и пятнадцать лет). Парнишка вернулся в ту же мужскую школу, в которой учился до войны. Мужская школа - мужские нравы, ожесточённые войной. Не удивительно: её ужасы многие Витины сверстники не просто увидели, а пережили по полной ... У ребят в почёте была сила, она во многом была решающим фактором при обсуждении разных вопросов, она зачастую определяла правоту кого бы то ни было. Оголодавший на мизерном эвакуационном пайке Виктор был в этой среде, как сейчас сказали бы, неконкурентоспособен, хотя и остальная ребятёж, конечно, кормилась ненамного лучше ...
     Не только в классе, но и в школе теперь было совсем мало старых, знакомых, учеников. В Витином классе, да и среди всех ребят его возраста, особенно приметным новеньким был Валера Панасов (обязательную кличку ему дали «Панас»). Рослый, не по годам физически сильный, красивый ... На него уже девчонки-одногодки из женской школы, да и те, что постарше, заглядывались.
     Главное же - характер ... Ни под кого не прогибался, ни в какие сомнительные дела не влипал, учился, вопреки всем мальчишеским правилам и понятиям, старательно. Дружбу ни с кем не заводил. Многие хотели бы с ним дружить, но Панас большего, чем деловое обсуждение деловых вопросов, в отношениях с одноклассниками не допускал, был сам по себе. Многие хотели бы дружить с Панасом, многие ему вольно или невольно подражали. И Витя хотел бы быть другом Панаса, как и одноклассники в чём-то неосознанно ему подражал. Может быть, это была некая мальчишеская зависть? Может быть ... Завидовать было чему, особенно характеру ... Кремень-парень ...
     К вечеру девятнадцатого мая уже все знали, кто ещё раньше не узнал, что накануне, как начало темнеть, Панас оделся потеплее, взял топор и примостился на всю ночь около собранной в огромную пирамиду кучи хвороста. Заготовили её, сдуру, восемнадцатого, для следующего дня, дня рождения Всесоюзной пионерской организации. Если бы не Панас, то праздновали бы неизвестно что накануне, у чудесного костра, без пионеров и без участия «официальных лиц».
     Двадцатого мая Виктор нашёл что-то, совершенно непонятное, рядом с железной дорогой, в лесопосадке, издохшей после всех, только что закончившихся, военных перипетий ... Опыта, знаний, осторожности, которыми обладали его сверстники, попавшие под каток войны, у него не было. Было здоровое подростковое любопытство. И ещё было почти обязательное для подростков и юношей равнение на того, кому хотя бы неявно желаешь подражать. Поэтому вопрос: разобрать находку, чтобы заглянуть вовнутрь, или не разбирать, был решён мгновенно. Ведь Панас наверняка не струсил бы и разобрал ...
     Хлопка взрыва Виктор не услышал ... Оглушённый, окружённый совершенно беззвучным миром, он осознавал только то, что всё-таки стоит на ногах и что из его болтающейся бессильной плетью левой руки пятью яркими струйками течёт алая кровь. Полная обездвиженность, никаких мыслей, только тишина вокруг и кровь, льющаяся на прошлогоднюю траву ...
     Неизвестно, чем бы всё закончилось, но на эхо взрыва прибежал патруль. Старший патруля, буквально волоком таща за собой этого несчастного идиота, которого угораздило именно в его дежурство ... всё допытывался, что же, запал от гранаты или взрыватель от мины, рвануло у него в руках. Ответом было молчание ...
     Поднятая вверх рука, сжатая в запястье так, что ладонь побелела, кровавая каша вместо первых фаланг всех пальцев, проложили им практически беспрепятственную дорогу в армейский госпиталь. Но поскольку в этом госпитале парень был «чужим», цацкаться с ним не стали, ампутацию сделали кое-как. Раны кровоточили почти всё лето, а когда в конце августа окончательно сняли повязки, кисть руки представляла жуткое и жалкое одновременно зрелище. Мышцы левой руки атрофировались настолько, что Виктор не мог поднять пустой стакан ...
      Описать то, что происходило дома, невозможно. Отец с матерью рвали и метали, и не только потому, что единственный сын мог погибнуть ни за понюшку табака, но и потому, что произошедшее несчастье ставило крест на всех их амбициозных планах, связанных с его будущим. Но ... «Дети так жестоки» ... Понимая умом родительскую боль, пятнадцатилетний подросток в душе переживал не её, а свою собственную: увечье означало крах всех его надежд ...
     Ощущение краха родилось не на пустом месте. На соседней улице жил несчастный мужик. В сентябре тридцать девятого его призвали в армию, а в январе сорокового он вернулся, оставив на незнаменитой финской войне шесть пальцев. Довольно быстро он начал спиваться, после очередного угощения (так нелепо проявляли к нему свою жалость некоторые соседи) плакал, всё рассказывал о замёрзших однополчанах, о том, как в жутком, зверином рукопашном бою потерял рукавицы и поморозил руки так, что ... Он показывал то, что осталось у него после ампутации отмороженных пальцев, вытирал оставшимися свои пьяные слёзы ... И всё сетовал, что вот, мол, у финских солдат свитера с длинными рукавами, если они теряли рукавицы, то раскатывали рукава и пользовались ими как рукавицами ...
     Ужас Виктора при мысли о том, что его ждёт подобная судьба, был столь велик, что душевные муки родителей были для него чем-то далёким-далёким … Как звёзды в эти майские ночи ... Этот ужас надолго остался в его сердце ... И это невесть почему возникшее чувство стыда: он прятал искалеченные пальцы от чужих глаз в варежку ...
     Со страхом ждал Виктор первое сентября. Ничего особенного в этот день не произошло: у кого-то были свои трагедии, похлеще; кто-то искренне посочувствовал, но ... что же поделаешь; кто-то остался просто равнодушным ... Панас посочувствовал, посочувствовал вполне искренне и сердечно, но в этом сочувствии Витя не увидел чего-то такого, что он подсознательно ожидал от парня, из-за которого отчасти, по его мнению, произошла беда ... Через несколько лет Виктор понял, что его ожидание было совершенно необоснованным: Панас ведь не мог знать его мыслей. Но первого сентября сорок пятого года просто вежливого товарищеского сочувствия Панаса ему было до обидного, до слёз мало ...
     Через два дня началось то, что стало, может быть, ещё страшнее физической травмы. Следствием полученной при взрыве небольшой контузии стало не просто заметное, а сильное заикание. Родители с таким горем как-то быстро смирились, поэтому парень даже не пытался обсуждать с ними свою беду, свою проблему. Сжился и с этим своим несчастьем ...
    Наверное, Виктор смог бы со временем притерпеться к собственной речи, но ... Но в школе ... Каждый его ответ у доски стал бесплатным концертом, весь класс стоял на ушах. «Умные» преподаватели решили проблему быстренько и  просто: после первого слова парня следовало «Достаточно, садись ... Три ...». Так что в аттестате стояли только тройки, еле заметно разбавленные единственной пятёркой. По физкультуре ...
     Валентин Николаевич Данилов попал учителем физкультуры в ту школу, в которой учился Виктор, почти случайно. Учителем физкультуры он стал не случайно, хотя хотел-то стать тренером, растить таких легкоатлетов, как братья Знаменские. Но в июне сорок первого двадцатилетний Валя Данилов, не закончив педагогическую практику после предпоследнего курса института физкультуры, ушёл добровольцем на фронт и в январе сорок пятого получил своё четвёртое ранение. На этот раз всё было очень серьёзно ... Левую ногу, иссечённую осколками шального снаряда, ему сохранили, собрали и сохранили, но своих результатов уже, конечно, быть не могло, а тренерская работа ...
     Никто не видел, чтоб Валентин плакал, он просто по возвращению домой восстановился на заочном отделении своего института и пошел в городской отдел народного образования искать место учителя физкультуры. Не стоит описывать, как ему обрадовались в ГОРОНО: мужчина, фронтовик, практически дипломированный специалист ... Его направили в одну из лучших школ города. Он просидел под дверью директорского кабинета почти двадцать минут сверх договорённого часа встречи, потом, наконец, ему позволили предстать перед начальственными очами. Разговор свёлся к единственной фразе, произнесённой директрисой, сразу заметившей его тяжёлую хромоту:

– И как же Вы с такой ногой собираетесь вести занятия по строевой подготовке?

Первая реакция Валентина Николаевича была вполне естественной: объяснить, что заниматься с ребятами он будет физкультурой, а в порядке военной подготовки он будет учить их, прежде всего, ползать по-пластунски, шагистика может и подождать ... Но ещё не успев начать излагать чрезвычайно ухоженной, странно ухоженной для тех дней, даме свои представления о будущих занятиях, он понял, что им, просто-напросто, пытаются манипулировать: его сразу хотят сделать без вины виноватым, чтобы потом, в виде одолжения, всё-таки принять на работу и держать на этой вине, как на коротком поводке, послушным холопом. Видал он уже таких начальничков-командиров на фронте ... Молча, не тужась и не утруждаясь демонстрировать военную выправку и чёткость, как мог, повернулся Валентин Николаевич на изувеченной ноге налево-кругом и снова пошёл в ГОРОНО. Теперь с ним были не столь ласковы, как при первой встречи, послали в один из районных отделов, а уж оттуда направили в ту школу, где учился Виктор ...
     В первые же дни сентября Валентин Николаевич сумел организовать ребят, включая школьных переростков-хулиганов, и за неделю на пустыре под окнами классов появились настоящая баскетбольная площадка, турники под любой рост ребят, бум и змейка глубоко врытых разновысотных пеньков. Бывший пустырь превратился в центр мальчишеской жизни ...
     Нельзя сказать, что Валентин Николаевич «руководил процессом», кого-то тренировал, с кем-то занимался. Он просто жил в созданном им спортивном городке, был всегда рядом со своими  школьниками всех возрастов, вовремя  подсказывал, что и как делать, умело поощрял всех, кто приходил тренироваться, а не развлекаться. Вся детвора толпилась на школьном дворе целыми днями золотой осени того года.
     Вся ... Кроме Виктора ...
     Один-два раза, ещё когда строили спортгородок, он прошёл туда-сюда по краюшку двора да потом издали с завистью посмотрел на баскетбольные баталии ... Вот и вся физкультура, уроки которой он пропускал. На фоне того, что нередко творили его одноклассники, эти пропущенные уроки не взволновали никого, за исключением Валентина Николаевича. Увидев в очередной редкий раз мнущегося вдалеке Виктора, он поймал за шкирку какого-то подвернувшегося под руку пацана и спросил у того, что это за рыцарь Печального образа маячит в-оо-о-о-он там, на горизонте.

– Где? Какой рыцарь? Каким образом? Вон тот? Да это Витька из девятого «А» ... Ему пальцы на руке оторвало, вот он и не ...

Тут пацана унесло ветром стрелялок по кольцу, поэтому «не» осталось необъяснённым, но было, тем не менее, понято ... Валентин Николаевич перехватил один из трёх баскетбольных мячей, неслыханная роскошь для того времени, и умело постукивая им о землю, захромал к Виктору.
     Когда Виктор понял, что учитель идёт к нему, сразу несколько чувств и несколько желаний вспыхнуло в нём. Самым сильным из всех чувств  был страх: вот сейчас, через пять секунд, через четыре секунды, через три секунды ... вот сейчас Валентин Николаевич увидит его руку и поймёт, что он, Виктор, – не боец ... Самыми сильными желаниями были желание взять в руки большой заграничный апельсин, которым учитель так звучно постукивал о землю, и желание убежать, чтобы никто не увидел, как он опозорится. Он почему-то был уверен в том, что рука, хоть и левая, его подведёт ... Виктор не убежал только потому, что ему показалось стыдно убегать от мужика-фронтовика, который и ходить-то свободно не мог ...
     С приличной дистанции Валентин Николаевич умело пасанул парню мяч, и к его радости этот пас был достаточно ловко принят.

– Пойдём-ка, Витёк, потренируемся ... И, как говорят танкисты, не бзди, прорвёмся ...

     Виктор, приведённый учителем, получил право на внеочередной бросок по кольцу. Он вспомнил, как однажды у него на глазах бросал Панас, выбрал ту же точку для броска, приготовился так же, как он, бросил и попал. Попал, к своему удивлению, чисто, прямо в кольцо, без отскока от щита. Раз попал - получай ещё бросок. Он бросил и промазал. Раз промазал - вставай в конец очереди ... Домой со спортплощадки он вернулся затемно ...
     Робко-робко начал пробовать Виктор играть в баскетбол, и вскоре всем стало ясно, что он бегает, прыгает, отдаёт и ловит пас не хуже других и даже лучше многих. По броскам в кольцо ему не удавалось обойти только одного человека, Панаса. Но именно в паре с ним уже в первой четверти сложился тот ударный тандем баскетбольной  сборной школы, который позволял  команде быть в числе лидеров города, а с теми, кто был послабее, расправляться вообще без проблем. С особым удовольствием и великим позором они дважды растерзали команду той, одной из лучших школ города, которой командовала шибко ухоженная директриса, причём показательная порка происходила у неё на глазах (Валентин Николаевич не сдержался, сказал перед первой из встреч, что у него личные счёты с этой дамой) ... Виктор понимал, что в его дуэте с Панасом он – всё-таки второй номер, что даже тогда, когда Панас «выводил» его на кольцо для завершающего броска, очередные два очка на шестьдесят процентов принадлежали не ему, а Панасу. Но не только Виктор, все понимали, что без него Панас не смог бы делать всё то, что он с таким блеском делал.
     К счастью для Вити, мысли о всяких счётах и приоритетах посещали его нечасто. Постоянным фоном его жизни стало ощущение собственной полноценности, ощущение своих непрерывно растущих возможностей, своей успешности. На спортплощадке, а с наступлением холодов в спортзале, он забывал о своём увечье, о своих бедах, о бесконечных тройках ...
     «О, спорт! Ты - жизнь!»
     О сплошных тройках в дневнике помнили родители. Отец, махнув рукой на былые планы, в конце девятого класса самым тактичным образом начал рассказывать о тех специальностях, которые можно получить в том или ином техникуме. Мать стала нахваливать профессию повара («По крайней мере, всегда сыт будешь»).
     Виктору в летние каникулы между девятым и выпускным десятым окончание школы казалось чем-то запредельно далёким. Всё лето он усиленно тренировался, потому что его волновало совсем другое: мог бы он стать сильнее Панаса? Об этом тридцатого августа, улучив момент после контрольного сбора учеников, он и спросил Валентина Николаевича. Задав вопрос, стесняясь высказанного самого тайного желания и своего большего, чем обычно, заикания, он непроизвольно уставился в землю и взглянул на учителя только тогда, когда понял: пауза затянулась потому, что он отвёл взгляд. Виктор поднял голову, ученик и учитель посмотрели в глаза друг другу, и юноша понял, что у него была ещё одна причина не смотреть на учителя: страх услышать ответ. Этот ответ он увидел в глазах Валентина Николаевича прежде, чем тот произнёс:

– Если Панасов будет тренироваться, то сильнее него тебе стать не удастся ... Природа – на его стороне ... А он, похоже, тренироваться будет ...

     Упреждая реакцию Виктора, его любое движение, не давая ему отвернуться, Валентин Николаевич быстрым, еле уловимым касанием провёл пальцами по его подбородку и продолжил:

– Знаешь ...

Они стояли лицом к лицу, смотрели в глаза друг другу, и Виктору почему-то казалось, что учитель ищет какие-то особые слова, чтобы объяснить что-то важное, очень важное, не только ему, но и самому себе ...

– Знаешь ... Жизнь – не стадион, где непременно надо быть первым ... Думаю, в жизни человеку стоит максимально развить свои природные задатки, а потом максимально их реализовать ... Тогда человек состоится, тогда его жизнь удастся ... Панасов, Панасов ... Он, конечно, силён, бродяга. Но, обрати внимание, сила его – это от природы, а вот пахота по математике – это уже он сам ...

     Весь остаток этого дня, весь вечер, и даже засыпая, Виктор, не осознавая того, бубнил себе под нос: «Развить ... Реализовать ...».
     На следующее утро его разбудил дядя, младший брат отца. Только очнувшись от сна, Виктор вспомнил о том, что в этот день им надо было ехать за восемьдесят километров, везти из шахтёрского посёлка хороший уголь на зиму для двух семей, отопление в их домах было печное, готовили на тех же плитах. Собственные сыновья дяди для такого дела были ещё маловаты ...
     Они тряслись в кузове раздолбанного грузовичка, обсуждали что попало, начав с трофейной кинокомедии «Петер», и как-то незаметно добрались до завтрашнего дня: последнего школьного первого сентября. Виктор вспомнил предыдущий год, неизменное учительское «Достаточно, садись ... Три ...», и вся накопившаяся в нём обида выплеснулась в малоразборчивый поток ругани, наполовину разбавленный восклицаниями и междометиями ... Он начал приходить в себя и воспринимать окружающий мир только тогда, когда ощутил, как дяди ласково сжимает обе его ладони в своей, а второй также ласково гладит его изувеченные пальцы ... Всё оставшееся время до шахты они молчали ...
     Затаривание углём прошло буднично ... Беготня с бумагами, оплата угля, оплата сверх оплаты, законопачивание щелей и дыр кузова, загрузка очередного ящика углём и забрасывание его в кузов (ящик за ящиком, ящик за ящиком ... дядя с шофёром нянчили эти ящики как младенцев). Виктор волоком тащил каждый ящик в нужное место и там высыпал, опрокинув через край. Для формирования кучи угля нужной высоты ему была выдана огромная совковая лопата, другой под рукой не оказалось (большевистская, как называли лопаты таких размеров в отличие от тех, что были поменьше,  комсомольских). Через час работы, после первого короткого перерыва, никаких сил у Виктора уже не осталось ... Он поднялся с земли вслед за дядей и шофёром только усилием воли. Помогла ему не мысль о том, как поступил бы Панас, о нём он даже не вспомнил, а услышанное накануне «... максимально развить свои природные задатки, а потом максимально их реализовать ... ».
     Когда закончили погрузку, есть никто не хотел, только пить, страшно хотелось пить ...
     На обратном пути, примостившись на заранее оставленном пятачке кузова, между кабиной и углём, дядя с племянником как-то быстро и легко договорились, что чёрт с ней, со школой, думать надо о жизни, о специальности. Когда разгрузка была закончена, сначала у дяди, потом в доме Виктора, старший из братьев завёл разговор о приглянувшемся ему техникуме, видимо, рассчитывал на поддержку брата. Дядя и племянник посмотрели друг на друга, и неожиданно для старшего брата младший сказал:

– Пусть поступает в институт сельхозмашиностроения ... Получит самую перспективную специальность ... По крайней мере, будет иметь очень хороший плацдарм для работы в городе ...

     Вечером следующего дня дядя принёc небольшую стопку книг: случайный набор разных учебников и задачников по математике и физике. Его единственной просьбой была просьба сохранить эти драгоценности для его сыновей. Откуда и как попали эти, действительно драгоценные по тем временам книги к дяде, Виктор так и не узнал ... 
     Через год Виктор стал студентом. Первого экзамена первой сессии он ждал со страхом. Не собственные знания тревожили его, а это проклятое заикание. В семестре оно как-то не всплывало на поверхность, но на экзамене ... На первом экзамене ... Этот экзамен, по высшей математике, Виктор запомнил на всю жизнь. Принимал его лектор, Владимир Васильевич Попов. Экзаменатор и студент спокойно, по-деловому поговорили, и Виктор получил свою первую институтскую пятёрку. Но намного важнее оценки оказалась сама атмосфера учёбы и экзаменов: без подросткового ехидства, доходящего до злобных насмешек, и относительно нечастое устное общение с преподавателями один на один, когда заикание – уже не помеха. Во втором семестре всем стало ясно, что Виктор один из самых сильных студентов ... Один из лучших ...
     Один из лучших не только в учёбе, но и в спорте, для которого в то нелёгкое время в институте сумели создать неплохие условия. К баскетболу добавилась лёгкая атлетика, потом штанга, потом альпинизм, ставший как бы потребителем результатов всех остальных видов спорта, кульминацией всех предыдущих усилий. Спорт дал смелость и мужество. Спортивные успехи помогли победить ту психологическую трагедию, которой стали потеря пальцев и заикание ...
     «О, спорт! Ты - жизнь!» …
     Институтские годы ... Успешная учёба, реальные спортивные достижения, первая любовь и первая женщина ... Да, Виктор был в числе лучших, в числе самых успешных. Рядом были и другие успешные, но Виктор ни с кем не соревновался, ни с кем не соперничал, его негласным, хранимым в глубине души девизом, стало: «... максимально развить свои природные задатки, а потом максимально их реализовать ... ».
     Максимально реализовать ... Поэтому в зимние каникулы пятого курса, в последние студенческие каникулы, они вшестером пошли на одну из самых тяжёлых вершин Кавказа. Отец был против, защита диплома – вот-вот, но диплом у Виктора был готов (и очень не хилый, потому что был сделан на высоком математическом уровне, недаром его консультировал Владимир Васильевич Попов). Так что решение было однозначным: они пошли …
     Редкое белое безмолвие и почти постоянный шквалистый ветер; ярчайший свет, от которого не защищают зачернённые очки, и ночь в полдень, если над головой сгустились тучи; ледник под ногами, в котором может скрываться бездонная пропасть, и отвесная стена, по которой кому-то надо будет подниматься первым на нижней страховке;  манящая где-то вверху точка, цель восхождения, и облака под ногами ... И это упоительное, ни с чем несравнимое чувство победы, когда остриём ледоруба и когтями ботинок ты впиваешься в покорившуюся тебе вершину, и только очень разреженный воздух мешает кричать от счастья ...
     Они дали себе отдохнуть всю вторую половину этого дня. Следующим утром, буквально за минуту до начала спуска, у одного из них, вполне грамотного и опытного, порывом ветра сдуло обе рукавицы ... Считанные секунды длилась пауза, руки несчастного на глазах белели. Все понимали, что ... человек обречён ...  Быстрее всех сориентировался Виктор. Сбросив с себя рюкзак, он выхватил из-под клапана палатку, просто раскатал её и затащил товарища вовнутрь. Остальные, как смогли, слегка приподняли палатку. Подчиняясь скорее движениям Виктора, плохо различимым в полутьме ненатянутой палатки, а не его командам, из-за спешки и волнения он заикался сильнее, и слова были непонятнее движений, оба сорвали с себя всё, что было поверх свитеров, потом свитера и обменялись ими. Затем, также стремительно, оба оделись и выползли из палатки наружу. Виктор знал, что он делал: его свитер был «финским», таким, как его описал когда-то мужик с соседней улицы. Мать, рукодельница и большая умелица во всех домашних делах, специально для походов в горы изготовила ему свитер двойной вязки с очень длинными рукавами. Теперь эти удлинённые рукава должны были спасти руки и жизнь другу. Все молчали, всем было неловко от того, что не раз, и перед этим поход тоже, отмахнулись от совета Виктора обзавестись такими же свитерами ...
     Через час Виктор заметил, что не только ветер, но и снежок залетает в достаточно широкие рукава куртки, подогнанной под его свитер. И вообще, в чужом свитере, жиденьком по сравнению с собственным, и ставшей слишком просторной куртке было как-то холодно и неуютно. Вместо своей, хорошо согласованной во всех мелочах одежды, предназначенной для подъёма на несколько тысяч метров, он оказался одет для любительского турпохода ...
     Чтобы вернуться побыстрее, они пошли вниз старым маршрутом, более или менее знакомой дорогой, с множеством уже забитых крюков.  Спустились за три дня. Свитер сохранил другу руки, он их поморозил, но не больше …
     К поезду друзья вели Виктора под руки, поделив между собой весь его немалый походный груз. Из поезда они вынесли Витю на руках в полубессознательном состоянии. Диагноз был суровым: плеврит ...
     Каждое утро в больницу  прибегал спасённый Виктором друг: утка, судно, умывание ... Виктор видел и его, и весь мир через мутную пелену, такая встретила их на отметке в три тысячи. Временами он впадал в полусон-полузабытьё, и постоянно было очень тяжело дышать, казалось, там, на вершине воздуха было побольше. Здесь же какая-то страшная сила не давала развести рёбра, блокируя любую попытку болью.  Всё, что делал друг, он почти не воспринимал, иногда чувствовал, как тот ласково сжимает обе его ладони в своей, а второй также ласково гладит его изувеченные пальцы ... Так когда-то успокаивал его, несчастного юношу, дядя по дороге в шахтёрский посёлок ... Несколько раз ему казалось, что друг целует его изувеченную руку. Но это, наверное, только казалось ...
     Каждый день приходила мать с каким-нибудь очередным бульоном, но еда была пыткой, он задыхался и мучился болью, глотая пищу. Его интенсивно лечили, и через неделю окружающий мир снова стал осязаемым вместе с болью, всеми неудобствами, достающимися на долю тяжёлого лежачего больного, тревогами, страхами … Виктор пролежал в больнице месяц с хвостиком, а когда вышел, у него было такое же физическое  состояние, как и летом сорок пятого ...
     Но главным было другое: однокурсники заканчивали оформлять дипломные проекты. Только потому, что у него была выполнена преддипломная практика и, главное, собраны все связанные с ней подписи, а в дипломном проекте оставалось получить две последние, он успел в срок закончить все формальности, не откладывая защиту на год. На его защиту пришла вся альпинистская пятёрка, с которой менее полугода назад он прошёл такой тяжёлый путь. Видимо, благодаря присутствию друзей он совершенно не волновался, когда докладывал свою работу и когда отвечал на вопросы. Совершенно не волновался и нисколько не заикался ...
     Перед торжественным заседанием, на котором происходило вручение дипломов, Виктору намекнули, что ему надо сесть поближе к сцене актового зала. Он уже усвоил армейскую мудрость «Поближе к кухне, подальше от начальства», да и непонятно было, зачем садиться прямо за руководящими спинами, поэтому сел с одногруппниками в последних рядах. После нескольких обязательных, соответствующих данному торжественному случаю вступительных слов, в полной тишине ректор назвал его фамилию. Назвал его фамилию первой. Виктор поднялся со своего места под жиденькие хлопки сидевших рядом товарищей и пошёл к сцене. Он шел через весь актовый зал, и чем больше рядов было пройдено, чем ближе была сцена, тем громче и дружнее хлопали в ладоши десятки студентов, мимо которых он проходил, всё сильнее и сильнее нарастала волна аплодисментов, всё мощнее и гуще они становились. Около третьего ряда он на секунду задержался: Попов поднялся со своего места, и они обменялись по-мужски крепким рукопожатием. Ничего не было сказано, оба понимали друг друга без слов. Когда он стал подниматься на сцену, ему аплодировал весь зал, однокурсники, преподаватели, сотрудники института, приглашенные гости, кто-то из городского начальства. Ректор протянул руку, и Виктор подумал: «Максимально развить свои природные задатки, а потом максимально их реализовать»  ... 
     Да … Он стал победителем: в том году его диплом был единственным красным дипломом ...
 


Рецензии
Я нашла в Вашем рассказе много поддержки и мудрых мыслей. Ваш герой будет для меня примером, он молодец! Спасибо большое Вам за историю! Удачи!

Кристина Заяц   20.05.2019 17:22     Заявить о нарушении
Уважаемая Кристина!
Не нашел на Вашей страничке Вашего отчества, зато нашел фотографию красивой женщины, которая хочет подарить читателю столько прекрасного.
Спасибо за внимание и понимание. Воспользуюсь Вашим приглашением пожаловать в мир Вашего творчества.
С пожеланием Вам успехов, В.К.

Василий Капров   20.05.2019 21:10   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.