Главы из романа статус-квота

Евгений Васильевич Чебалин
                Глава 55

Костров с командой обшаривали восьмую кладовую с рухлядью уже тридцатую минуту. Надсадно, гулко билось сердце, шкворчало в перегрето-настороженных мозгах предупреждение полковника  Левина: «Дичь» обладала рукопашным совершенством, могла атаковать с членовредительской и костоломной яростью в любой момент.
…В глубинно-пыльной черноте коридора вдруг хищно гулко лопнула покрышка:
- П-ф-с-с-с!!
Костров с бойцами дернулись на звук. Он был предельно дик и неуместен в этом подземелье.
- Козлы, вы не обмарались? – спросил вальяжно бархатистый бас откуда-то из тьмы.
Костров ринулся в коридор.
- Херр оберст – лейтенант, пошарьте здесь в каптерке – воркующе учтиво пригласил командира из тьмы студент. Запел фальцетным герцогом из «Риголетто»:
- Жил-был у бабушки серенький козлик…бабушка козлика очень любила…
Костров с бойцами бросками протаранив с десяток метров коридорной тьмы вспоротой их налобными фонарями рассредоточились у самой дальней двери.
- Вот  как? Вот  как? Любила козла! – ядовитым Мефистофельским рокотом добила «дичь» арию герцога – из-за двери. В  ней  торчал ключ.
Костров невесомо, плавно попробовал повернуть его. Ключ едва слышно пискнул, не податливо уперся в скважине: дверь была не заперта. И за ней…рычал басом беглец. Костров рванул ручку на себя, наставил  в разверзшийся квадрат газовый пистолет. Дважды послал во тьму грохочущие выхласты газа.
Вслушался, явственно всей кожей ощущал как хищными клубами пропитывает комнатушку, лезет в человечьи глаза и грудь, незащищенные респиратором, химотрава, адекватно отвечая на немыслимо наглые «оберст лейтенанта» и «козлов».
- «До ре ми до ре-е-е-е до-о-о!» ( «Да пошел ты на х…!»-лабух жаргон) - с брезгливой, сокрушительной наглостью заорала комнатная тьма. И командир, врываясь в нее, пронизывая пространство фонарным лучом почуял, как затопляет его бессильная ярость кабана, попавшего в западню. Ибо не выпевать ****ские рулады полагалось теперь любому двуногому организму, а кататься по полу от  кашля, захлебываться в слезах, соплях и собственной блевотине.
Выхваченный из мглы четырьмя лучами стоял в комнате у стены обшарпанный стол. На нем в изящном беспорядке бугрилась стопка журналов, лабораторные весы, катушки тонких ниток, три птичьих чучела, два скальпеля. Каркас из проволоки изображал филина в полете.
У стены, отблескивая тусклым лаком, рубили с хрустом время старинные и мощные часы, качалось в чреве их желтушная блямба маятника. Белесой страусиной скорлупой светился оголенный циферблат: куда-то сгинуло защитное стекло с него.
Серединой комнаты осанисто и по хозяйски завладела древесно-жестяная куча: в раздрызганной и безалаберной сцепке сплелись поломанные стулья, софа, три этажерки, погнутые софиты, аквариум из мутного оргстекла. Вся груда, выпирая в человечий рост, притиснула к стене диван. На нем стоял магнитофон с двумя колонками усилителя.
- Товарищ командир, смотрите, - позвал стоящий у дивана боевик. В его ладони невесомой едва приметной нитью отблескивала леска. Протянутая вдоль стены она цеплялась узелком за стрелку циферблата на часах.
Костров шагнул к дивану. Всмотрелся. Все стало просто, до омерзения, до жгучего стыда: три гвоздика в стене и спичка придерживали леску с гирькой, висящей над клавишей магнитофона. Студент дал  всем им пол часа, чтобы бездарно, тупо шарить по пустым кладовкам под сценой. Затем натянутая стрелкой леска выдернула опорную спичку из под гирьки. Та шлепнулась на клавишу магнитофона, включила запись с поносным пасквилем студента. В итоге все они, облитые издевкою «козлы», которых вел сюда «херр оберст лейтенант» стоят у  магнитофона. На коем крутятся кассеты.
- Да что ж ты так не любишь нас? – Спросил вслух командир, гундося в респираторе. Свирепо, загнанно кипело в нем достоинство бойца, прошедшего в Анголе и на Кубе пороховые Крым и Рым.
- Вас никто не любит, херр офицер – сказал магнитофон. Спину Кострова мазнуло ледяной примочкой: в железяку вселился дух удравшей «дичи»? Студент предвидел все его  слова?!
- Это почему? – Вдруг выбулькнул вопрос из горла командира.
- За что любить опричников, песью башку с метлой? Ты пробовал хоть раз задуматься, чем занимаешься? Кто отдает команды «фас»? И за кого ты рвешь  клыками людские судьбы?
- Ну, растолкуй, – сказал Костров. Мазнул взглядом по лицам. Остолбенело пялились бойцы на командира, затеявшего разговор с ожившей  железякой.
- Кто отдает приказы гробить, вгонять в разор нашу с тобой страну? Кто гонит миллиарды кубометров газа западным буржуям? В деревнях замерзают, пухнут в холоде наши отцы и деды, сломавшие хребет фашистам. А топливо и нефть  сифонят мимо них по трубам, обогревая побежденную Германию. Кто распорядился всадить гранату ЦБК в живую плоть Байкала? Бандитский комбинат, который год гонит отраву в единственное в мире озеро-хрусталь, калечит всю Сибирь, людей, природу. Какая сволочь надела на колхозную шею удавку МТС, передав их колхозам? Они теперь работают себе в убыток, не вылезают из долгов, поля все в сорняках, не обработаны, хлебов все меньше. Какой паскудник распорядился гнать Госплан по валу и поощрять за бешенство затрат? Чем больше себестоимость продукции, чем больше тратится на нее денег, тем выше почести транжирам. Какой матерый враг отменил все Сталинские понижения цен, обрушил курс рубля по отношению к доллару в 2,5 раза? Тем самым он подвел к расстрелу рубль из пулеметов мировых волют. Кто заставляет агрономов корежить истощать все наши нивы вспашкой, плугом?! Кто травит, гонит к могиле Мальцева и Моргуна, которые восстали против этого? Кто отбирает прибыль у толковых  директоров и раздает ее дебилам и трутням? А ты на страже  всего этого паскудства. Ты охраняешь тех, кто всаживает Родине нож  разора и бедлама в спину. За что тебя любить, херр офицер, трусливо нежелающий включать свои мозги? За что нам уважать болвана, хотя и с русской кровью в русской форме?
Холодный пот тек по спине Кострова: остолбенелые бойцы фиксировали их диалог. Накал словес студента нещадно воспалил подпольные, похожие сомнения, все чаще одолевавшие старлея. Но он, заимевший в обеспеченном тылу двоих  детей, жену в двухкомнатной квартире, отшвыривал, гнал эти мысли от себя.
- Серьезный разговор – сглотнул в пересохшую глотку Костров – поговорить и я не прочь. Но ты же смылся. С кем говорить?
- Ищи меня на крыше – закончила кассетная железка. Отключилась. Костров снял кассеты со штырьков, сунул их в карман, сказал свирепо:
- Орлы, вы ничего не слышали! Того, кто проболтается – достану из под земли со всеми потрохами. Затем зарою там же, но уже без потрохов. Ну что гораздо хуже – перед этим я плюну ему  в рожу и не подам руки. Все сказанное касается и вас -   добавил командир, буровя взглядом лейтенанта Качиньского. Был тут добавленный в его команду генералом  Белозеровым (с нажима москвича Левина) вставной элемент. Предлог нашли говеннее поноса: для стажировки и усвоения спецбоевого опыта Кострова. Все возражения Кострова наткнулись на нетерпеливо-оскорбительный отлуп московского  куратора.
- За мной! – Костров шагнул к дверям.

;;;

Костров пересек с бойцами сцену под цепким коршунячим взглядом Дана, сидевшего на рояльной банкетке. Поодаль изнывал на полусогнутых, не смея сесть, несчастный Томин.
Костров остановился перед дверью, перекрывавшей ход на антресоли. Не глядя, сказал ночному сторожу:
- Открой.
Тот ринулся к двери опрометью, стал с суетливой дрожью толкать вертлявый ключ в щель замка.
-  Смылся, стервец.  Скорей всего  на крышу, - не глядя на истекавшего ехидством Дана, сквозь зубы выцедил Костров - тут каменный мешок, ему  больше некуда деться.
- Я уяснил про крышу двадцать шесть минут назад – меланхолично отозвался, Дан, мазнув взглядом по циферблату часов.
- Ты  знал?! – бешено крутнулся к Дану командир.
- Я говорил тебе: здесь что-то не хватает. Тут не хватает форс – линя. Они свисают сверху на всех сценах. Тому, кто забирается к софитам на антресоли, привязывают к форс-линю забытые детали, инструменты и верхний тащит их к себе, чтоб не спускаться. Студент взобрался вверх по этому канату и утащил его с собой.
- Тогда какого х…ты грел ж…банкетку, когда мы шарились внизу?! Почему не позвал меня сразу!?
- Когда я запросил минуту, чтобы подумать, ты просвистел мне, командир, про «До ре ми до ре до», то-есть «Да пошел ты на …». Глазной дуплет куратора и палача по совместительству проткнул Кострова беспощадно. Москвич не собирался прикрывать собой многострадальный зад  кавказского аборигена, спасать его от грандиозной клизмы. В которую он, Дан, добавит персонально перца и патефонных, новеньких иголок. Он был здесь наблюдателем  русского дуроломства.
Издерганный  ситуацией все так же паралитично тыкался в замок ключом Томин – не попадая.
И разъяренный буйвол, прущий из Кострова наружу с размаху хрястнул по двери копытом. Дверь рухнула во внутрь. За ней пустынно, пыльно отсвечивал пластинчатый металл ступеней, ввинтившихся в бездонность верхних антресолей.
Костров, цепляясь за перила, взлетал  через две-три ступени, бросая тело ввысь рывками. За ним карабкались все остальные. Через минуту он остановился. И, свесив голову, воткнул луч света в отставший арьергард соратников. Увидел: к замыкающему вереницу Дану, склонился «пристяжной» Качиньский и что-то шепчет на ухо. Про пленку?! Увидев это, гаркнул в провал между ступенями Костров:
- Лейтенант Качиньский!
Тот дернулся, задрал вверх голову.
- Ко мне!
Качиньский поднимался, вжимая остальных в перила.
«Успел? Если успел отсексотить про пленку, то что? Скорее всего, мало, оповестил про самопально настороженный магнитофон…суть  крамольного монолога  студента – вряд ли.».
- Я, слушаю, товарищ командир – Качиньский умостился рядом, («Сексот, сучонок  приблудный»).
- Ты плохо меня слушал там, в каптерке. Иди вперед. Теперь будешь при мне.

;;;

…Отряд челночно прошивал грохочущий металлом полигон крыши под звездами. Они бледнели в натиске рассвета. Отсюда с высоты, распахнуто освобождался от ночных тенет район заводов, вышек, нефтепромыслов. Стекала полутьма с негроидно- коричневых, облитых суриком крыш. Все резче  обозначалась пирамидальность тополей, черно-зеленые скопища крон парков и скверов. Уже во всю пронизывал их воробьиный и вороний гвалт.
Обшарили все закоулки крыши, забранные решетками провалы вентиляционных козырьков, подходы к двум пожарным лестницам. Три стороны Дворца культуры густо оцеплены наружкой. Она не видела внизу, не слышала, не замечала ничего. Четвертая, торцовая сторона, надежно стерегущей пропастью обрывалась вниз. В пятиметровой отдаленности от этой, четвертой стены бугрилась, выпрастываясь, из серой полутьмы размашистая крона липы.
Прощупали, обшарили всю крышу заново. Беглец исчез.


;;;

Чукалин отпрянул в тень, пережидая. Взрезая ночь кинжальным светом фар, с железным воем промчалась мимо «волга». Она летела ко Дворцу культуры от дома Аверьяна, чтобы уплотнить облавное кольцо на него. В ДК – тотальный шмон, прочесывают кладовые и каптерки. Успели выслушать магнитофон и зачищают крышу? Или пока копаются в подвале?
Времени в обрез, до дома Бадмаева – пол квартала.
Евген шагнул из тени на желто серый облитый лунным настоем тротуар. Врубился, ускоряясь, в бег. В сталинской размашистой кирпично-красной семиэтажке жил Бадмаев (и здесь, как и в масштабах личностей, разительное расхождение с «хрущовками»). В «хрущобах» обволакивало желобство тесноты, давил на темя панельный примитив клетушек для  совбыдла. Евген остановился. Нырнул в густую тень подстриженных кустов.
Всмотрелся, вслушался, гася дыхание: упругими, гулкими тычками ломилось сердце в грудь.
Все было тихо. Наружка  от дома Бадмаева унеслась опрометью в ДК. Не выходя из тени, он заскользил, пригнувшись к торцу дома. Там рос каштан.
…Евген притиснулся  к стволу каштана, поднял голову, всмотрелся в крону. Стал обходить ствол, выискивая взглядом нужное. В прорехе черной кроны, куда просачивался лунный полусвет, едва приметным змеем – альбиносом провис дугою трос.
Чукалин ощутил: теплейшим ладаном пахнуло в сердце – здесь его ждали!
Подпрыгнул и вцепился в ветвь. Упершись в ствол ногами, стал невесомо и бесшумно взбираться ввысь. Добравшись до троса, сцепил зубы, превозмогая боль: горела, ныла  кожа на ободранных  ладонях - в первом прыжке, с крыши на липу. Копя во рту слюну, толчками разума, древнейшими спино-мозговыми рефлексами   стал усиливать анестезирующие свойства слюны. И накопив ее, обильно облизал ладони. Боль уползала с кожи, свертываясь, в слабо – щекочущий зуд мурашек. Евген сжал пеньковый трос, дернул вниз на себя. Спрямив дугу, трос натянулся. Испытывая его на прочность, Чукалин рвал к себе упруго-неподатливый канат. Где-то вверху над каменно-кирпичной кладкой под самой крышей дома чуть слышно звякнули металлы: Бадмаевский железный якорь от лодки «Казанки» был им зацеплен намертво за стойку ограждения. Евген толкнулся от ствола и прорывая телом хрусткую завесу листьев, полетел к торцу дома. Кирпичная стена неслась навстречу. Ударила в подошвы вытянутых ног. Спружинив ими, Чукалин глянул вниз. Под ним зиял бездонный желто-лимонный мрак. Перед лицом вздымались к крыше метров десять кирпичной кладки. Внизу все было тихо. И он, перебирая по стене ногами, по-обезьяньи резво стал подниматься по канату.
У самого верха под обрезом крыши, его поддела жесткая и теплая рука: Бадмаев мощной тягой помог взобраться на ограду. Перевалив через нее, Евген припал к надежной, долгожданной плоти вещего волхва, чей разум, родственное соучастие в судьбе стало вторым, а может быть уже и первым, родовым отцовством.
- Там, во Дворце средь гончих назревает смерть – возник и высочился из горла Аверьяна чуть слышный клекот – шип. Евгений дрогнул.
-  Мы даже не встретились. Я ушел во-время.
- Я знаю. Их каста сцепится между собой. Меж многими из них стена. Там, как и везде, ясуни и дасуни.
- Утратится жизнь солнечного?
- Нет, черного карателя. В их стае уровень гончей злобы сейчас на пределе. Они пойдут на все. Нам будет трудно.
- Нам?! Вы собираетесь…
-  Теперь мы в одном роке.
- Архонт, мне нет прощенья, моя несдержанность и честолюбие втянули вас в проблемы… мои проблемы… 
- Теперь проблема общая. Мы оба поменяли кармы. Во мне зов кшатрия. А ты возвышен ИМИ в третью ступень и подключен к инсайту Эгрегора.
- Я это ощутил. Но…за что? Чем заслужил?
- Тебя испытали шудрой Тихоненко и ты вознес его к вершине кундалини – воскрешения.
- Меня учили вы…
- Я не достиг таких высот. Ты, порожденный кастою Чесменских, стал индиго. Теперь вступаешь в стадию брахманства, твое предназначение теперь – кудесник. Но приготовься к испытаниям. Велика их тяжесть.
- Из них есть выход.  Иван Пономарев.
- Да, я изучал его, зондировал твой Будхи. Ты многое предусмотрел. Нам нужен телефон Пономарева.
- Он есть у отца в записной книжке. Но я не смог связаться с ним инсайтом, как связываюсь с мамой. Почему, учитель?!
- Отец твой кшатрий. Ты унаследовал его характер. Но твой инсайт – от матери Чесменской. Теперь мне надо подключиться и подшлифовать детали.  Я это буду делать сегодня на «Пеньжайке».
- Наша пеньжайка под Гудермесом?
- Сегодня  в полночь. Но ты понадобишься раньше. Я позову. До этого найди возможность отдохнуть. Теперь мне пора. Я усыпил стражу в квартире  на двенадцать минут и выбрался сюда. Они спят в комнате. До встречи. Послушай мой совет. Не езди ночью в Гудермес. Там на тебя засада. Чтобы поймать тебя, они отбросят и растопчут все свои табу, пойдут на преступление.
- Мне надо быть там. Увидеть отца и мать, у мамы плохо с сердцем и может быть, мы долго не увидимся. Но есть еще одно: я должен передать презент.
Аверьян усмехнулся:
- Обещанное даже чернозадому квазимодо надо выполнять?
- Да, учитель я выполню обещанное. Везу ему два крыла. До встречи.
Бадмаев вынул из кармана деньги.
- Возьми. Здесь двести.
- Что это и зачем?
- Деньги. Пригодятся.
- Это много.
- Достаточно.
Они обнялись. Евген, взяв в руки трос, перемахнул через ограду крыши, завис над пропастью гигантским пауком на паутине. Он опустился к подножию стены через минуту. И выпустил трос из рук. Белесый жгут, раскачиваясь в витых извивах, ринулся ввысь.
Чуть слышно, приглушенно под звездным небом звякнуло железо. И силуэт Бадмаева, маячивший на краю крыши, исчез.
Евген вошел в густую тень каштана. Обнял округлую шершавость круглого ствола, сработавшего только что пособником свидания. Прильнул к нему щекой. И ощутил, как вкрадчивый, живительный земной сироп, отсосанный из недр корнями, насыщенный азотом, фосфорным, калино-феррумным бульоном, струится под корой наверх и растекается по капиллярам листьев, течет по них младенчески трепещущим губешкам…
Болезненным сполохом взорвалось в голове виденье: он тонет в духовитой, упругой сенной перине, истерзанный сумасшествием восторга…над ним сияющим созвездием источает счастье колдовские глаза полночной нимфы Виолетты…и пепельная бархатистость ее кожи струит с ума сводящий запах, настоянный на угасающей агонии пионов.
Все полыхнуло и сгорело, оставив в сердце саднящую, тупую боль.
Евген содрогнулся, открыл глаза. Он стоя спал. И все это приснилось Измотанный событиями трех ночей мозг отключил себя на несколько минут.
Так он стоял, сливаясь с деревом и тишиной. Потом отпустил ствол, пошел, шатаясь, не выходя из тени сквера.
Рассвет уже втекал в индиговость утра: его, Чукалина , рассвет,  в его  индиговую сущность.
Пора было искать пристанище на несколько часов для отдыха.