Не устану идти

 Мы живем в Самарканде третий год, муж получил выгодный контракт. Целыми днями я предоставлена самой себе, брожу по городу, когда позволяет погода, или пишу, что чаще, – никак не могу привыкнуть к зною. Муж говорит, что меня не отличить от местных женщин: полосатое платье, пестрый платок и облупившийся нос. Нет, я не мусульманка, просто кепка и длинный наряд вместе нелепо смотрятся, а с непокрытой головой нельзя – тепловой удар получишь, не заметишь.

         Наш дом в центре, рядом с площадью Регистан, что значит «покрытая песком». Муж нашу квартиру тоже называет Регистаном и журит меня за то, что плохо убираюсь. На самом деле, пока он на объекте руководит строителями, поднимается песчаная буря, после которой можно в моем кабинете проводить археологические раскопки. С высоты десятого этажа открывается красивый вид, но чтобы разглядеть голубые переливающиеся купола медресе, надо сначала вытереть пыль со стекол. Первый год я так и делала, а потом поняла, что проще идти на площадь и там на них любоваться. Еще здесь синие горы. Правда, кроме меня, так никто не считает, но мне они почему-то кажутся синими.

         Муж любит узбекские лепешки, каждый день я топаю за ними на «Сиаб базар». Я бы и сама их пекла, но для этого нужен тандыр, в духовке не то – подгорают, заразы такие. Ухожу с рынка с полными сумками. Хочешь купить только пару лепешек и литр молока, а получается: и разноцветный виноград, и душистый табак, хоть у нас никто и не курит, и ароматное кунжутное масло, и ярко-оранжевую курагу, и большущую дыню, они здесь особенные, впрочем, как и все.
 
        Раньше, когда мы на Урале жили, я за солнцем скучала, там чаще дождики. А теперь, наоборот. Оно в Самарканде огромное, тяжелое, наглое. У него лучи, как мед, янтарные и липкие – ходим желто-коричневые. Спасаюсь, платком и чаем. Меня все чайханщики знают, я у них частый гость. Можно, конечно, и дома, но там не так вкусно.
 
        Когда выдается нежаркий день, я иду на другой конец города, к Маджиде. Она примерно моя ровесница. Я спрашивала, сколько ей точно, а она только отмахивается и говорит, что «старая». Но ей не больше тридцати, наверняка. Маджида ткет с восьми лет. Таких красивых ковров, как ее, во всем Самарканде не сыщется. Вообще у Таджибека – учителя, как все его называют, много хороших мастериц, но Маджида лучшая. А какая ловкая: моргнуть не успеешь, а она уже два узла сделала. У нее пальчики, как змейки, тонкие, гибкие, быстрые. Таджибек обычно поручает ей длинноворсовые джульхирсы или свадебные паласы – «бешкашта». Она, когда последние ткет, песни поет грустные-грустные. Я не понимаю о чем, но все равно плакать хочется. Маджида не замужем, говорит, потому что хромая и никому не нужна. Она, действительно, на правую ногу плохо ступает. Живет у старшего брата, в пристройке, родня Маджиду не жалует и считает обузой. Только это не она мне рассказала, а другие девчонки, которые у Таджибека трудятся. У них зарплаты крохотные, женщины за такой труд мало получают. А ковры стоят дорого, недавно за палас Маджиды давали ее десятилетнюю зарплату. Она больше года над ним работала.
 
         У меня тоже ее ковер есть. Она дома его по ночам ткала, на день рождения подарок. Она смешная, решила, что я по снегу очень тоскую, теперь у меня над кроватью висит лазоревый коврик со снежинками.
 
         Она очень чтит своего наставника, даже слишком. Ее узоры намного сложнее, чем у Таджибека, но она сама в это не верит. Повторяет одно и то же: «Он  – учитель, Маджида – ученица». Хотя давно на голову выше его и могла бы зарабатывать самостоятельно. Мы с мужем предлагали ей денег на собственную мастерскую, сказали: «С возвратом не торопим. Бери, работай», но она отказалась. Уперлась и все. Таджибек хороший ткач, его в Самарканде каждый знает, а Маджиду никто. Сидит она, ссутулившись, за станком с утра до позднего вечера: тысяча узлов, короткий перерыв на молитву, кусок лепешки, снова тысяча узлов и песня – горькая, покорная, беспросветная.

         Таджибек чувствует, что я пытаюсь выдернуть маленькую хромую ткачиху из колючей войлочной действительности, но напрямую – ни словечка, просто подходит к Маджиде и указывает на палас:
– Вот здесь переделать надо. Плохо. Не стараешься.

          Я и то вижу, что узор идеальный, но Маджида не спорит:
– Извините, учитель. Сейчас исправлю.

          И послушно распускает. Таджибек хитрый – лишь несколько узлов заставляет переделать. Я нечасто захожу в их мастерскую, и дело не только в жаре.  Просто боюсь навредить, ей и без того работы хватает.

           Я часто думаю о Маджиде: когда трогаю пальцем плотные ворсистые снежинки на стене, когда вижу ее роскошные ковры на базаре или когда пишу о Самарканде. Я сама немного похожа на нее, и для кого-то такая же вечная ученица. Но я знаю твердо, надо двигаться вперед и только вперед, а потому никогда не устану идти.


Рецензии