И страсть, и ревность, и любовь

 Никанору Ростиславовичу постоянно не везло. Сначала с фамилией, доставшейся от давно почивших греческих предков, заставляющей прыскать от смеха всех новых знакомых. Пуповыпуклас. Что, тоже смешно?! Вам бы такую! Еще с обедами в столовых. Всем хоть бы хны, а у Никанора Ростиславовича после наваристых щей возникали проблемы с пищеварением, приходилось подолгу лежать на диване, освободив от одежды большой, покрытый клочками черной шерсти живот. А на днях, как выяснилось, не повезло с женой. Такая родная и крутобедрая Инесса Георгиевна оказалась подлой изменницей. Всю прошлую, уютную и пахнущую домашними котлетами жизнь перечеркнул, случайно подслушанный Пуповыпукласом, телефонный разговор.

– Кого посоветуешь? – спросила приятельницу супруга и, получив ответ, прибавила. – Точно американца? Рыжего? Того, хорошенького?
         А после томно выдохнула:
–  Ну да ладно. Пусть будет американец.

         Из этого разговора следовало только одно: супруга изменяла и видимо не только с американцем. Неведомая доселе ревность, пуская ядовитую слюну, поведала Никанору Ростиславовичу обо всех многочисленных похождениях неверной. Припомнился и начальник жены – плешивый и краснолицый, смотрящий на Инессу Георгиевну пустыми, как у курицы, глазками, и интеллигентный сосед из сорок девятой квартиры, высохший от чтения научной литературы, и даже узбек Юсуф в грязной тюбетейке, постоянно подсовывающий горчащие дыни. А теперь, значит, американец. С предыдущими кандидатами Пуповыпуклас мог хоть как-то бороться: то не разрешая супруге краситься утром перед службой, то вываливая помойное ведро перед дверью кандидата черти каких наук, то требуя возврата денег за несъедобную, напичканную нитратами, якобы маньчжурскую дрянь. Однако против американца он был бессилен. Все его жалкие попытки подлый иностранец пресекал в самом начале, кидая к ногам Инессы Георгиевны валюту и обещавшее многие выгоды гражданство.

         Супруга наглела прямо на глазах:
– В пятницу познакомлю его с Никанором. Вот сюрприз-то будет! – сообщала она такой же, как сама, развратной подруге.

         Представив жену и рыжего негодяя в невероятной позе в собственной спальне и себя, скромно наблюдающего за всем этим, Никанор Ростиславович пожелал расстаться с жизнью. Но, скушав бутерброд с кабачковой икрой, успокоился и решил просто уехать к маме в Выдропужск.

        «И фамилию пусть прежнюю берет, нечего мою позорить!» – возгордился вдруг своим греческим происхождением Пуповыпуклас. Он хотел покинуть супругу в четверг, но не смог. «Взгляну на рыжую сволочь одним глазком и сразу на вокзал», – пообещал он сам себе и спрятал сумку с вещами в кладовой.

         Инесса Георгиевна оказалась хорошей актрисой, она так же, как и всегда, ходила на работу, бегала по магазинам, выискивая «что-нибудь стройнящее» 54-размера, варила компот и улыбалась обычной чудно-протезированной улыбкой.

          В пятницу вечером Никанор Ростиславович оделся потеплее – назло проклятому американцу он решил беречь здоровье, и стал ждать. Сердце рвануло из груди в горло и отчаянно забилось, когда в замке дважды повернулся ключ.
– Ну же, заходи. Сейчас познакомлю тебя с Никаношей, – пригласила супруга кого-то еще невидимого.

           Внезапно осмелевший Пуповыпуклас сжал кулаки, страстно желая набить напоследок обидчику физиономию.
– Вот молодец, – похвалила Инесса Георгиевна и шагнула в квартиру, ведя на поводке щенка американского кокер спаниеля.


                *  *  *

 У Захара  – дворника в третьем поколении, была давняя страсть. С утра он старательно поднимал метлой пыль, материл крючкохвостых тварей, оставлявших аккуратные кучки посередине тротуара, и мечтал об обеде в обществе старой, но от того еще более дорогой сердцу, знакомой.
 
– Вот ведь как, – вещал он сам себе, грохоча тележкой, – с другими-то так просто не получается. Килечку на стол не поставишь, лучок да капустку не предложишь. Грят, Захарка, ананасы подавай али рябчика, али, на худой конец, мясца. Чего ж ты, собака такая, сырок плавленый заместо деликатесов всяческих подсовываешь?!

           «Да и подлые они, – думал потомственный дворник. – С вечера приголубишь, а утром на самого ж себя смотреть противно. А коли совсем разгуляешься и двух чертовок зараз опробуешь, так и к родной потом неделю не тянет. Ну их, маета с ними».

             Старая знакомая любила веселье: бывало, вытащит из-за стола, сунет в руки гармошку, растянет меха да ка-а-к гаркнет разудалую. Или в пляс пойдет, знай поспевай: пятка, носок, носок, пятка. И не ерепенилась, как некоторые, – хлебцу черному рада.
 
            От нахлынувших чувств он даже причмокнул и представил плавные очертания «голубушки».
– Эко диво, – объяснял он Ваське, роющему глубокую яму в песочнице. – Вроде только что холодная была, а уже горит. Вот здесь.

             С этими словами Захар положил ладонь на сердце.
 
– Спросишь, где она? – не отставал от кота дворник. – Дык дома уже. Сейчас управлюсь да пойду к ней. Заждалась родимая.

             После он ругался с соседкой. Без причины, просто так. «Ну и дурная же баба. Упаси бог от такой», – размашисто крестился Захар, – «Мужа б  долбала моралией своей. Ишь ты, правильная нашлась!».

            В обед Захар, уставший, но блаженно улыбающийся, расставлял тарелки и бормотал:
– Щас, щас, милая. Огурчика тебе солененького прикупил. Так, селедочка вот, «Бородинский». Как говориться, чем богаты.

            С этими словами Захар нырнул в холодильник и поставил на стол запотевшую бутылку водки.

               

                *  *  *

 – Нет, ты слышал? Целый вечер! – покосилась на супруга Лариса. – Ты знаешь, сколько Эмме Францевне лет?

– Около ста, – отозвался Валера. – Совесть потеряла. Сколько их там?
            Лариса приложила ухо к стене и прислушалась:
– Двое, – и тут же, вскрикнув, поправилась. – Нет, трое.

            «Слезай, говорю, плохо!», – прикрикнула соседка.

– Только посмотри, кто бы знал! – покачала головой Лариса.
– Блажит старушка, – хмыкнул Валера.

              «Ты зачем мне ею в морду тычешь?», – послышалось за стенкой.

              Лариса вздрогнула и представила сухонькую, аккуратную Эмму Францевну. А с виду никогда не подумаешь. Никак вторая молодость наступила.
 – А я ей за хлебом ходила. Вот вам и радикулит. Ишь, что вытворяет, – прошептала  Лариса.
               «А ну-ка еще! Еще говорю» – властным тоном приказала соседка.

– С завтрашнего дня не здороваемся, – сказал Валера и закурил.

                «Куда ж еще! Плохо будет!» – взмолился молодой мужской голос.

– Не выдержал, – пожалела незнакомца Лариса.

                «Ты мне не указывай. Не за то заплатила!» – взвизгнула Эмма Францевна.

– А кто ж бесплатно станет, – объяснил жене Валера. – Она же почти мертвая.
– Как знать, как знать, – пожала плечами Лариса.

                За стенкой притихли.

– Кажись все, – одновременно сказали супруги.

                В этот момент до них донесся очередной вопль: «Эдак я и сама могу!».

– А сын у нее вроде как дипломат, – почему-то вспомнила Лариса. – Говорят, приличный человек.
                «Местами поменяйтесь, а то его ведет уже» – бодрым голосом предложила Эмма Францевна.

– Зря она в Германию не эмигрировала. Там этим никого не удивишь, – сказал Валера, погружаясь в сон.
– Ага, – зевая, согласилась Лариса.

                Утром супруги столкнулись с соседкой на лестничной площадке.

– Зайди-ка, – поманила Валеру скрюченным пальцем неугомонная старушка.
– Зачем?! – испугалась Лариса и вцепилась в мужа.
– Пусть посмотрит, вчера так до ума и не довели. Да вы вдвоем пройдите.

                Страшась собственных мыслей, супруги нехотя последовали за Эммой Францевной.

– Ну-ка, прямо или криво висит? – спросила она и указала на большую картину над диваном.

 




 
 

      


Рецензии