Девственник в Париже

(жанр: альтернативная история)
                на илл.: О. Ренуар "Бал в Мулен де ла Галетт"
Преамбула.

        …После свержения якобинской диктатуры, революционное движение во Франции пришло в упадок. Люди, перехватившие власть у Робеспьера и его шайки, думали только о себе. Революционная война становилась захватнической, народ бедствовал, а Конвент и правительство погрязли в коррупции. На улицах бесчинствовала золотая молодёжь, явные и тайные сторонники старого режима поднимали голову: решив одну проблему, Термидор породил множество других. И хотя враги, напуганные прежними поражениями, не решались напасть на территорию Свободы, Равенства и Братства, было ясно, что пауза не затянется.
        Тревожась за судьбу революции, лучшие люди страны возвышали свой голос, требуя перемен. Наибольший отклик получали воззвания Альфонса Де Сада, призывавшего довести революцию до полного логического завершения. Весной пятого года Республики его голос был услышан, и группа патриотов свергла маразматическое правительство Директории.
        Париж как всегда был впереди нации, с упоением осваивая новое учение. В короткое время были реализованы все идеалы и заветные мечты, которыми втайне грезило человечество. Все невинные шалости и скромные пристрастия, всё то, что прежде, по недоразумению, считалось порочным, теперь было возведено в ранг национальной добродетели и необходимой гигиенической процедуры. Чувственность французов оказалась столь высока, что даже самые скромные и благоразумные граждане поддались всеобщему энтузиазму.
         Всё великое просто. Наконец-то нация обрела то, что хотела. Граждане с воодушевлением принялись совращать и терзать друг друга. Страну захлестнула волна изощрённых убийств. Сам  Де Сад вскоре был зарезан фанатичной последовательницей, но подобные мелочи уже не могли остановить перемен, хотя Национальное Собрание и приняло декрет по ограничению свободы убийства. Это была необходимая мера самосохранения, тем более что многие и так умирали от любовных излишеств.

          Но пока французский народ был охвачен любовной лихорадкой, дальние и ближние тирании сочли, что настал удобный момент, чтобы расправиться с Республикой.
             Между тем, несмотря на все свои успехи, революционная армия пребывала в плачевном состоянии. Снабжение оставалось отвратительным, командовать войсками стало некому: Лафайет находился в плену, Дюмурье строчил мемуары, получая английскую пенсию, а более щепетильный Бонапарт поступил на русскую службу. Иные погибли в боях, но гораздо большее число генералов поглотил молох якобинской подозрительности. И хотя французы сражались отчаянно храбро, они не могли остановить интервентов, рвавшихся к Парижу.
         Но вожди нации не теряли присутствия духа. В сердце всех революций уже готовилась армия нового типа – «армия любви». Спешно собранные энтузиастки проходили ускоренный курс обучения. И  уже осенью,  в  решительном столкновении под Коленом, дочери Франции, во главе с прославленной Теруань де Мерикур, одержали славную победу, сумев полностью деморализовать и разоружить стотысячную австрийскую армию.

 Услыхав о судьбе австрийцев, англичане, высадившиеся в Нормандии, спешно покинули страну, а молодые эмигранты наоборот, резво перешли на сторону народа. После того, как третья волна интервенции захлебнулась в любви, соседние страны больше не рисковали посылать своих солдат во Францию.
           Республика одержала несомненную победу, но поскольку самоотверженных дам у неё имелось значительно больше, чем толковых генералов, ограничилась защитой традиционных рубежей и верная заветам покойного Маркиза предпочла завоёвывать мир товарами, а не пушками. Некоторое время другие народы переваривали происшедшее, но уже через год САСШ, нуждаясь в торговых партнёрах, признали новый порядок во Франции. Кто раньше, кто позже, остальные государства тоже смирились с существованием Республики.
                (Из учебника Истории Отечества за 7-ой класс; выпуск 63 г.Р.)
               
***               

         « … С тех пор прошло восемьдесят лет. Некогда клеветники пророчили революции скорую гибель, но она благополучно пережила всех «пророков», окрепла и утвердилась в мире. Поначалу Новая Франция больше помалкивала в делах международных, но со временем, учитывая степень своего экономического могущества, стала всё чаще подсказывать другим народам, как им жить. Не всем эти советы приходились по вкусу, но мало кто решался  открыто ими пренебречь: со времён второй – Колониальной – войны с Англией уже никто не дерзал бросить Республике военный вызов.
         
           … Со времён публичной порки жён якобинцев, народ с большим воодушевлением относится к новой системе наказаний: каждое такое мероприятие становится праздником и многие «жертвы» участвуют в них добровольно – на конкурсной основе. Изящные поркотины всюду сменили мрачное творение доктора Гильотена, а смертная казнь отменена вовсе – да и зачем она нужна, если у государства есть более гуманные и действенные методы перевоспитания преступников?

          … Республика стала центром изобретательства и науки, быстро достигнув невиданного прогресса. Инженеры, учёные и просто предприимчивые люди стекаются во Францию со всего мира, потому что здесь наилучшие условия для воплощения их идей: наша страна достаточно смела и богата для этого. Новые изобретения повсеместно меняют лицо нашего мира: царство пороха уходит в прошлое, заменяемое паровым, газовым и пневматическим оружием; появились фотография и телеграф. Пароходы и дирижабли оккупировали небеса и воды. И всегда, во всём, Франция впереди остального мира. Всё это приводит в удивление отсталых иностранцев. И многие называют родину революции не иначе, как «страной изобретателей».
           Труды французских географов и мореплавателей заслуживают не меньшего восхищения. Научные экспедиции во все стороны света уничтожают белые пятна быстрее, чем мокрая тряпка рисунок мелом. Множество молодых людей готово последовать примеру легендарного Лаперуза, триумфально возвращённого революцией из тихоокеанского забытья.
         …Экономика страны процветает. Искусство освобождено от ненужных оков, веками сковывавших человеческий гений. Теперь музыканты, художники и писатели создают немыслимые прежде шедевры, прославляя дух свободы, предпринимательства и любви.         Особое место занимает творчество главного идеолога революции. Сочинения крупнейшего мыслителя современности, Первооткрывателя Мира Свободы, Маркиза Де Сада, издаются невиданными доселе, миллионными тиражами. Дети в школах заучивают его тексты наизусть, а учёные-садоведы досконально изучают оставленное наследие»…
(Выдержки из статьи, посвящённой 80-летию Революции, опубликованной в еженедельнике Пари-Матч)
               
* * *
                «Но пока Республика одерживала одну за другой свои победы, за спиной у неё вызревал тяжёлый духовный кризис. Провинциалы и раньше недостаточно рьяно следовали заветам Основателя, но сейчас это стало повсеместным  явлением: люди живут патриархальными семьями и даже ходят в церковь; в департаментах множатся разнообразные секты: от безобидных монофилов-прагматиков, до полностью безнравственных целибатников.
            Хуже всего то, что немалое количество молодёжи потянулось за ними и всё чаще уклоняется от исполнения гражданских обетов и норм. Юноши и девушки уже не так охотно, как прежде, отдают свои тела на службу обществу. Разложение происходит незаметно: молодые люди предпочитают бульварное чтиво – скажем, фантастику, -  изучению трудов Основателя; пьянство – занятиям спортом, бесконечные посиделки и танцульки – активному досугу, объявляя недовольство взрослых старческим брюзжанием. Повсюду, исподволь, торжествует мещанский дух. Многие граждане уже целиком подпали под влияние обывательских ценностей и с этим трудно что-либо поделать. Негативные изменения в обществе зашли так далеко, что даже обращение гражданин  теперь не в ходу, заменённое старорежимным  «мсье».

          …Сейчас, пожалуй, только столица ещё остаётся несданным оплотом революции. Несмотря на все перемены, в городских секциях жив дух революционного энтузиазма. Парижане, как могут, пытаются противостоять всеобщему оппортунизму, порой даже рискуя преступить рамки закона.  Но вот беда добралась и до нас: в Париже объявилась некая зловредная личность, именуемая не иначе, как «Девственником» – более скверного словца  народ просто не знает»…
( Из доклада профессора Парлемона на 8-ом закрытом собрании академического Института Проблем Современности).
               
             
            Пресловутого Девственника мало кто видел, но все были хорошо осведомлены о его дурных привычках. Виданное ли это дело, чтобы молодой и здоровый человек так настойчиво пренебрегал естественными соблазнами? Неслыханная дерзость! Сначала Париж недоумевал, потом – смеялся, и, наконец,   начал негодовать.
        Это было полным и окончательным падением нравов. Парижские газеты выходили с аршинными заголовками: «Отечество в опасности!» Точно никто не знал, но предполагали, что Девственник обладает дипломатическим иммунитетом и власти  не могут принудительно привлечь его к порядку. По другим слухам он был необыкновенно ценным учёным.
        Самые известные дамы полусвета безуспешно пытались овладеть его вниманием. Говорили, что парочка из них с горя постриглась в монахини. Многие очаровательные барышни, ещё не познавшие всей прелести любовной науки, забрасывали его пылкими посланиями, предлагая совместными усилиями избавиться от столь постыдного состояния. Газеты регулярно публиковали их письма, но проклятый Девственник оставался глух ко всем мольбам. Многие подозревали его в извращённом желании утаить свои развлечения от народа…
       


1.
           Безжалостно грохоча по мостовой, мощенной булыжником, тишину субботнего утра нарушил паровой экипаж. Это стало каким-то бедствием: в последнее время их становилось всё больше, а граждане Республики не имели обыкновения заботиться о покое окружающих. Впрочем, каждое общество имеет свои недостатки, рассуждать о которых можно бесконечно. Утро выдалось таким чудесным, а солнечный свет – столь ярким, что мсье Дени расхотелось спать. Он встал, оделся и вышел на балкон.   
        Солнце поднялось уже достаточно высоко, обещая долгий и ясный день, но большинство парижан, утомлённых ночными бдениями, ещё спало. Вдоль пустынной улицы задувал лёгкий ветерок, и мсье Дени окунулся в него как в воду, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Любители поспать лишают себя возможности испытать утреннюю прохладу, услышать пробуждение птиц!
           Птицы… они не спят долго: ласточки уже носились высоко в небе, воробьи оглушительно чирикали, взахлёб обсуждая последние новости, а голуби гулили на соседних крышах, то и дело шумно перепархивая с места на место. Порой в эту трескотню веско, словно прокурор Республики, вставляла своё «Кар!» ворона с крыши старого монастыря, превращённого революцией в дом публичного отдыха. Вокруг не было никого, если не считать парочки котов, за компанию с мсье Дени зачарованно следивших за птичьей вознёй.
            Старый балкончик опасно кренился над улицей, но хозяин привычно игнорировал своё шаткое положение. Дом стоял на возвышении и сверху открывался неплохой обзор на несколько соседних переулков. Мсье Дени нравилось такое положение, позволявшее как бы со стороны наблюдать за обитателями парижского пригорода. Здесь не было такого накала страстей, как в центре, но случалось достаточно забавных эпизодов, чтобы жизнь не казалась скучной – вроде недавнего случая, когда пьяная Фиби Золотая Грудь выпала из окна, зазывая очередного кавалера. По счастью, она зацепилась платьем за гвоздь, провисев так достаточно долго, чтобы зеваки и газетчики смогли по достоинству оценить её положение. Прежде чем компаньонки затащили её обратно, бедняжка успела сорвать голос, но соседи говорили, что её популярность резко возросла.
         …Здесь всё было так привычно, уютно. Тесные и кривые улочки сбегали к широкому  бульвару  с конкой. Пёстрые черепичные крыши смыкались над ними почти вплотную и плети плюща легко перебегали с одной на другую. Дома соответствовали улицам – старые, тесно прижатые один к другому. Несмотря на тесноту, жить в них было удобнее, чем в дешёвых новостройках. Самым высоким зданием был тот самый, облюбованный воронами, дом отдыха. Подобных заведений в городе имелось множество и ввиду жёсткой конкуренции, он переживал не лучшие времена. Часть помещений пустовала, часть сдавалась под недорогой ночлег. Денег на ремонт не хватало и чтобы скрасить неприглядный фасад, хозяева широко использовали рекламу.   
         Дом Кармелиток был не единственным источником этой заразы в округе: её с избытком хватало и на витринах и на балконах, на специальных тумбах посреди улицы и просто на стенах. Государство считало, что реклама развивает предприимчивость и воображение граждан, а всем известно, что с властями лучше не спорить.
          Те, кто здесь жил, не отличались особой предприимчивостью – мелкие чиновники, недорогие жрицы любви, рантье с небольшим доходом и разные работяги, одним словом – обыватели, те самые «мутоны», которых высмеивали газеты. Мсье Дени мог без стеснения отнести себя к этому обширному сословию. Он жил как все – ругал политику и погоду, сплетничал с соседями и до хрипоты спорил с друзьями; покупал акции, и время от времени заходил в пресловутый Дом Кармелиток.
          Постояв ещё немного, почтенный обыватель взялся за полив цветов. Это было долгим и ответственным делом: они с женой любили комнатные растения и превратили свой балкон в маленький оазис. Овдовев, мсье Дени стал ухаживать за ними один. Несмотря на объёмистый животик, он легко двигался между стеллажами, орудуя то маленькой леечкой, то грабельками. Он работал почти автоматически, сосредоточенно напевая себе под нос, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться небом, птицами или бабочками, залетевшими в его палисад. Время летело незаметно.
         Закончив с поливом, хозяин занялся обрезкой плюща, не забывая при этом поглядывать по сторонам: соседи не спеша просыпались, и человеческий гомон быстро заглушал птичий – одни начинали день с шумной возни в спальне, другие – со скандала на кухне, третьи громко обменивались впечатлениями через улицу.
           Между тем, зажиточный лавочник из дома напротив приступил к еженедельной показательной порке своего большого семейства: он порол жён, дочерей, племянниц, служанок. Судя по счастливым взвизгам, семейство было довольно. Многие завидовали женообильному лавочнику и некоторые, более предприимчивые, соседи сдавали любопытным наблюдательные места, чтобы те могли обзавидоваться вволю.
          С балкона всё было отлично видно. Мсье Дени не любил процедуру истязания, но принятый в обществе этикет обязывал его поглядывать в ту сторону, изображая восхищённое удивление. Он делал это механически. Очередная наказуемая, стоя на коленях и глотая счастливые слёзы, признавалась хозяину во всех мыслимых прегрешениях, когда мсье Дани закончил щёлкать ножницами и критически оглядел свою работу.
          В это время внизу протарахтел ещё один паровой экипаж. Дорогая куртизанка, сидевшая в нём, одарила цветовода-любителя мимолётной улыбкой, от которой его бросило в жар. Как и положено обывателю, мсье Дени с интересом гадал о том, что привело её сюда: бедные родственники, молодой любовник, или какой-то бедняга решил пожертвовать всеми сбережениями ради ночи со звездой общества? Такие случаи бывали. Но мсье Дени знал, что никогда не пойдёт на такой шаг. Вытерев пот с лысины, он поспешил в комнату – предстояло ещё так много сделать по дому, а уборка стала второй священной коровой его одинокого существования. Многие в таких случаях заводят недорогую туземную прислугу, но ему нравилось делать всё самому.
          Заезжая дива долго не шла у него из головы. Революция радикально изменила положение этих дам в обществе: теперь их не называли «женщинами неудачной судьбы», считая законной гордостью Республики. В стране утвердилось мнение, что другие народы втайне завидуют французской свободе нравов. Увы, не все граждане были патриотами… Хозяин квартиры тоже не был ревнителем истинных ценностей. Многие сочли бы его даже испорченным человеком, узнай они, что всю жизнь мсье Дени любил одну только  жену и пренебрежительно относился к профессиональной любви. Но таким уж он уродился.
          Вооружившись мягкой тряпицей, мсье Дени подошёл к стене, чтобы протереть пыль с дагерротипов. Там, в ажурных рамочках, висели фотопортреты всех членов семьи. В центре располагался рисунок, выполненный безвестным студентом, изобразившим юную Лизетт в танце. Это был скорее даже набросок – художник выполнил его для себя, но мсье Дени сумел выпросить эту работу. Скупыми линиями и красками автор смог передать движение танца, выразить обаяние и задор юной танцовщицы. В семнадцать она была очень хрупкой девушкой и жених всегда удивлялся тому, как она может так лихо размахивать своими многослойными юбками: ко времени знакомства Лизетт подрабатывала, исполняя канкан в одном из ресторанчиков. На мгновение мсье Дени погрузился в сладостные воспоминания: у него перед глазами закружились пёстрые юбки и кружева, замелькали стройные девичьи ножки в тонких чулках и белых панталончиках. В этом зрелище была сама душа Франции! И хотя он ревновал Лизетт ко всем мужчинам, которые на неё глазели, он не мог представить ни её, ни себя, без канкана.
          Мсье Дени и сам не помнил, как это случилось: спустя годы ему казалось, что они были знакомы всегда. За всю жизнь он так и не почувствовал сильной привязанности больше ни к одной женщине. Это было его слабостью и тайным пороком, в котором бедняга мог признаться только себе самому. Но каждому своё: до замужества у Лизетт был минимум связей, и мсье Дени безумно гордился тем, что она – скучнейшая особа в глазах общества! – никогда не изменяла ему.
        Лизетт.… Любая вещь, любая домашняя мелочь из накопленного годами быта, напоминала о ней. Мсье Дени бережно сохранил несколько нарядов жены, время от времени доставая их из шкафа. Нет, он не принадлежал к престижному обществу фетишистов, но в них, в этих платьях, было нечто, позволявшее ему чувствовать присутствие супруги в доме. У Лизетт был отменный вкус: она любила шить и умела красиво одеваться, делая это для себя и не думая о карьере. Она забыла, что народ не любит таких «гордячек». И однажды общество отомстило ей за пренебрежение.
          Когда Лизетт пришла домой с отрезанным воротником, муж просто обезумел. Парижские насильники имели моду срезать жертвам воротник, чтобы те не могли скрыть происшедшего. Впоследствии злополучный лоскут служил доказательством совершённого «подвига». Впрочем, многие жертвы сами гордились подобными приключениями. Нередко пикантное развлечение служило поводом для знакомства и даже брака. Иные сами искали острых ощущений. Словно морские офицеры, барышни Республики нашивали на обшлага тонкие полоски – по числу изнасилований, публичных порок и прочих забавных событий. Насильники не отставали от них и спустя положенное законом время спешили заявить о содеянном. Французские законы гуманны: по истечении срока давности за подобное признание им грозил только небольшой штраф в размере нескольких ставок куртизанки средней руки. На тот момент срок давности за «принудительное удовольствие» составлял чуть больше года. Столицу захлестнула волна насилия и, хотя полицейские чины получали солидные премиальные за каждого пойманного преступника, изловить всех не удавалось.
         Негодяй объявился сам – им оказался нагловатый молодчик Троше с соседней улицы, который держал в напряжении весь квартал. Самое обидное заключалось в том, что спустя месяц или два срок давности увеличили втрое.
          А Троше ходил героем и даже грозил заняться их дочерью, когда та немного подрастёт. Это было невыносимо, и наш герой решил избавиться от него. Он всё обдумывал, как ему совершить убийство, а Лизетт отчаянно отговаривала мужа, когда дебошир попался на очередном преступлении. Учитывая все его прежние «шалости», суд приговорил Троше к пожизненной каторге.
           В тот день мсье Дени поверил, что справедливость существует. Правда, Лизетт всё равно тяжело переживала эту историю и супруги не любили вспоминать события тех дней, но сегодня он был один и вспоминал всё, словно зачарованный.

          Лучший способ избавиться от ненужных мыслей – усадить себя за работу. Глядя на письменный стол, беспорядочно заваленный бумагами, мсье Дени почувствовал лёгкий укол совести. Некоторое время нерадивый хозяин старательно разбирал бумаги, потом написал пару неотложных писем и, наконец, занялся главным делом.
          Возраст имеет свои преимущества: головы молодых людей слишком заняты тем, ради чего делалась революция. Со временем человек получает возможность спокойно осмотреться, подумать о чём-то важном. Появляется досуг для чтения и бесед, для разных невинных увлечений, не менее интересных, чем занятия любовью. Овдовев, мсье Дени стал писать. Не будучи профессионалом, он старался, как мог, рассылая свои опусы в разные издания. Как ни странно, газеты охотно печатали его небылицы и даже выплачивали небольшие  гонорары.
         Увлёкшись, мсье Дени проработал до часу дня. Он остановился на середине фразы, задумался и понял, что не сможет больше ничего написать, пока не утолит голод. Еда – священный ритуал для обывателя и мсье Дени следовал ему неукоснительно.
          Сегодня он обедал один и чтобы сильно не утруждаться, собрал небольшую трапезу из восьми перемен блюд, начав с традиционных закусок из зелёного салата и тёртой моркови. Мсье Дени старательно пережёвывал сырые овощи, не отрывая жадного взгляда от жареного цыплёнка. В кулинарной книге это блюдо называлось «Молодой Висельник» – парижская кухня всегда отличалась своеобразным юмором. И тонким вкусом. Бедный «Висельник» просто таял во рту. Прикрыв глаза, мсье Дени смаковал свои ощущения. Молодёжь вечно торопится, не догадываясь, сколько чувственного наслаждения можно получить от таких простых действий!
          Но всё когда-нибудь кончается: закончив с мясом и разделавшись с гарниром – немногие повара умели зажаривать картофель до такой хрустящей корочки – мсье Дени перешёл к десерту. Домашний компот и пирожное «Канкан» настраивали на лирический лад, продолжая цепь воспоминаний, начатую утром. Размышляя о былом, он посидел ещё немного, помыл посуду, тщательно вытер ножи и вилки и только потом вернулся в кабинет.
          Сразу после еды пишется плохо, и для лучшей работы пищеварения он решил почитать прессу. Мсье Дени равнодушно пробегал глазами рекламные объявления и фотографии обнажённых красоток, задерживаясь только на крупных заголовках: «Прокурор Республики выдвинул новые обвинения против модернистов», «Банда Чёрной Пантеры совершила очередное дерзкое убийство», «Война в Алжире» и других. Об Аустралии опять ничего не было. Последней ему попалась на глаза заметка о Девственнике. Малолетние путаночки – любимицы парижской публики – написали в газету слёзное послание: «Почему ОН пренебрегает нами?»
          «Ах, бедные!» – умилился мсье Дени, откладывая газету. От еды и чтения его потянуло в сон, и он прикорнул на диване, довольный собой и миром.


                О характере и внешности Девственника ходили самые противоречивые слухи: одни полагали его высоким и жилистым, другие – маленьким и плотным.  Говорили, что мучитель города красив, как Аполлон; утверждали, что Девственник уродлив, словно Квазимодо. И послушав десять человек, можно было подумать, что его не существует вовсе, но парижане были убеждены в обратном.
          Париж сходил с ума от неопределённости и гудел, будто растревоженный улей.
- Он трус!! – обиженно кривили губки молоденькие потаскушки Латинского квартала.
- Да нет, это просто особенный извращенец! – не соглашались с ними более опытные подруги из Сен-Дени, глубокомысленно пуская дымные кольца.
- Ха!  Да что вы, он просто урод, - пренебрежительно отмахивались шикарные танцорки из Мулен-Руж.
- Нет, он сволочь, сволочь!!! – плакали гризетки у Понт Нёф.
- Ну почему? Бедняга просто слепо-глухо-немой, но всячески скрывает это, - итожили осведомлённые обо всём парижские старушки.
  Этот чудак незаметно околдовал всех и начал оказывать невиданное влияние на вкусы: кто-то сказал, что он любит рыжих; другой – что он любит чёрных. Несколько блондинок с горя попали в больницу. Остальные начали лихорадочно перекрашиваться. К врачам стали поступать пациентки с необычной просьбой: восстановить девственность. Вопреки логике это состояние входило в моду…


2.
            Дети запаздывали, и мсье Дени, не зная чем себя занять, без конца перечитывал последнюю свою рукопись. Так хорошо ему ещё не писалось. Переполненный творческим восторгом, он несколько раз пробежался по комнате, яростно дёргая себя за подтяжки. Сегодня ему удалось сравняться смелостью мысли с такими гигантами, как французские энциклопедисты, а может даже и с самим идеологом революции. На худой конец – с мифическим Христом. Это пугало и завораживало. Текст был лаконичен и выверен, словно обвинительная речь прокурора Республики. Обычно мсье Дени давал ему отлежаться, но сегодня в этом не было необходимости, и он сразу перепечатал написанное.
           Слова выстраивались стройными рядами, наподобие римских легионеров. Знаки были ровными – не хуже, чем в готовой книге. Мсье Дени любовно погладил печатный аппарат – это громоздкое сооружение занимало отдельный столик в его кабинете. Подобные механизмы являлись последним словом техники и были редки, украшая, главным образом, государственные учреждения и богатые конторы. Но ему повезло: списанное раньше срока устройство помог приобрести старый знакомец из министерства Новой Морали. У машины был, пожалуй, один недостаток – сильный стук при работе, но хозяин воспринимал его как музыку и мог работать часами, игнорируя недовольство соседей. Тот, кто пишет, мало на что обращает внимание. Вот и сейчас он так увлёкся собственной рукописью, что оказался не готов к приходу гостей.
         Когда дети шумной компанией ввалились в старую квартиру, сердиться на них было невозможно. В комнате сразу стало тесно и весело, а то, что мсье Дени никак не мог собраться, забывая разные мелочи, никого не раздражало -  у молодёжи было на редкость хорошее настроение.
           Когда они наконец-то отправились в путь, было уже восемь часов. Правда, день и не думал  клониться к вечеру: солнце сияло по-полуденному, а небо  голубело, словно штаны известного кутюрье. Улицы были полны народом.
         Чтобы сократить дорогу до парка, решили проехаться на конке. Сейчас конку повсеместно начинали теснить паровые экипажи, но мсье Дени хорошо помнил, как лет тридцать назад конки впервые появились на улицах Парижа. Двигались конки не очень быстро, но те, кто не хотел бить ноги, охотно ездили на них.
           Вагончик, влекомый парой нормандских тяжеловозов, был весь покрыт рекламой и переполнен пассажирами. Люди ехали семьями, направляясь в гости, или на прогулку. Летняя жара заставляла их одеваться максимально легко – костюмы дам являли множество соблазнов пытливому взору. Непривычный к столичным вольностям Луи – жених дочери – не знал, куда деть глаза, а Луиза шутливо сердилась на него. Мсье Дени нравилось смотреть на них.
          Кондуктор позванивал в колокол, объявляя остановки. Вырвавшись из тесного проулка, вагончик резво побежал по широкому бульвару, потом миновал рыночную площадь и двинулся дальше. Немного погодя начался подъём. Лошади двигались уже не так быстро и на самой крутой части холма к ним прицепили дополнительную упряжку. Здесь был постоянный разгонный пост, на котором дежурили инвалиды.
         Пока они, переругиваясь, пристёгивали своих лошадок, произошла заминка, и пассажиры стали невольными свидетелями бурного разговора двух барышень, гулявших неподалёку. Судорожные всхлипывания и бессвязные, но громкие проклятья, посылаемые в адрес Девственника, не могли не привлечь внимания. Люди заулыбались, все заговорили о мучителе города.
- Да кто это такой? – удивился Луи.
- А, есть тут один! – отмахнулся мсье Дени.
   
         От остановки конки до парка нужно было пройти мимо глухого забора. На длинной полосе плакатов, созданных модным художником Тулуз-Лотреком, Ла Гуля, похожая на диковинный тропический цветок, задирала вверх все свои юбки. Неугомонные мальчишки дорисовали ей всё, что она могла бы продемонстрировать, будучи полностью раздетой. Ла Гуля, была, конечно, великолепна, но свойственная ей степень вульгарности, так модной в последнее время, портила впечатление. Лизетт смотрелась куда элегантнее. Мсье Дени ностальгически вздохнул.
          Перед входом в парк вся компания задержалась возле газетного киоска. Выбор изданий был просто огромен. Правда, большинство из них было никчёмными пустышками – так, весёлые картинки для взрослых. Если верить им, французы всю жизнь ходили голые, как обезьяны и занимались любовью с божественной одержимостью. Мсье
Дени всегда удивлялся, для кого выпускается такое количество совершенно одинаковых журналов, посвящённых тому, на что можно вдоволь насмотреться в любой подворотне.
          Особое место на каждом книжном лотке занимали произведения самого Маркиза Де Сада. Большинство населения от них тошнило, их ненавидели ещё со школьной скамьи, но власти упорно продолжали наращивать тиражи сочинений Идеолога Революции, обязывая всех книготорговцев продавать этот хлам.
          Но если покопаться, можно было найти и нормальные издания, правда, не такие яркие и броские. Луи нашёл какой-то научный журнал, дамы – пособие по рукоделию, а мсье Дени – газету, издаваемую на южном материке. Провинциальная, а тем более - колониальная пресса была не в пример скромнее столичной. Но глава семьи выбрал её не поэтому. Просто его старший сын уехал жить в Аустралию и отец интересовался всем, что там происходит. Континент быстро становился одной из самых населённых колоний. Так получилось, что в удалении от Франции собрались в основном люди консервативной закваски, те, кто плохо переносил легкомысленный воздух Республики. И хотя они крепко держались за родину, колонисты сторонились её революционных нововведений. Многие покидали страну только затем, чтобы сменить обстановку. Шарль писал домой не часто, но насколько мог судить мсье Дени, дела у него шли неплохо: он работал китобоем, завёл семью, строил дом. Старший вообще отличался большой основательностью.
          Гораздо больше беспокойства внушал другой сын. Родители хотели, чтобы тот занялся лечением болезней любви – профессии уважаемой и очень востребованной в стране. Но этот шалопай вздумал поступить в военное училище. Младший с детства был слишком подвижен и любил всё, что стреляет. Он проводил много времени на улице и был мало похож на свою родню. В последнее время Клод появлялся дома в основном затем, чтобы попросить денег на очередную любовную интрижку. Даже сейчас он деятельно обрабатывал одну из подруг сестры.
          Иное дело Луиза! Она всегда была любимицей семьи, несмотря на то, что в детстве много болела и ужасно, до истерики, боялась порки, которая ещё десять лет назад считалась обязательной гигиенической процедурой. Родителям пришлось приложить немало усилий, чтобы вырастить Лу здоровой и полноценной девушкой. К счастью, девочка оказалась умна, и результат стоил затраченных усилий:  она сумела поступить в специализированный математический колледж. Республика немало выгадала от введения женского образования, столь непривычного для отсталой Европы. Многие дамы становились известными учёными или предпринимателями, занимали высокие посты в администрации. Вот и Луиза с детства стремилась заниматься наукой. Блестяще окончив свой колледж, она поступила в университет, решив продолжить образование подальше от Парижа – в Лионе. В последние годы это становилось модно. Мсье Дени особенно нравилось, что там нет столичной р-революционности и он мог не опасаться за дочь, отданную на попечение дальней родственнице. Тем более, что Луиза, как только становилось возможно, приезжала к отцу.
          Мсье Дени ничего не смыслил в её занятиях и даже не смог бы точно назвать будущую профессию дочери, но он очень гордился учёностью своей девочки. Там-то, в университете, она и познакомилась с Луи. Изобретатель и учёный, Луи, несмотря на возраст, уже являлся членом Лионского научного общества и вместе с другими учёными работал над созданием паровой счётной машины. Это изобретение должно было перевернуть мир, в чём Луи часто и довольно бессвязно убеждал мсье Дени. Тот слушал его, стараясь скрыть улыбку. Больше всего отцу нравилось то, что из всех женщин этот умник замечал одну лишь Луизу.
          Мсье Дени счастливо улыбнулся – радостное чувство не оставляло его весь день. Наверно, на него так воздействовал воздух Парижа. Он чувствовал гордость за то, что живёт в таком городе. Столица всегда была великолепнейшим городом Старого Света, но после революции Париж стал ещё краше. На месте мрачных тюрем и дворцов былой эпохи были построены храмы Науки, Торговли и Эротики. Множество великолепных театров, библиотек и общественных парков украсили собой город, оспаривая славу Версаля и Тюильри. И всё это принадлежало народу! Горожане и гости столицы теперь  могли ежедневно пользоваться всем этим великолепием для своего развития и отдыха. Сад Республики не относился к числу самых помпезных сооружений Нового времени, но был очень уютен и привлекал многих отдыхающих. Летним вечером здесь можно было встретить кого угодно!
           Прогуливающиеся пары и более сложные сообщества демонстрировали бесконечное разнообразие брачных и внебрачных отношений. Некоторые использовали поводки и цепи – декоративное рабство ещё оставалось в моде. А как они одевались! Отказавшись от полной обнажённости, парижане стали наряжаться таким образом, чтобы не чувствовать себя ни одетыми, ни раздетыми. Гвоздём сезона были костюмы из кусочков ткани, скреплённых булавками или даже полностью собранных из английских булавок, именуемых, впрочем, в Республике исключительно «французскими»; и нужно было быть совсем больным человеком или дубовым Девственником, чтобы игнорировать подобное пиршество. Впрочем, импотенты были не безнадёжны: даже самые отчаянные из них, за большие деньги нанимали девушек для прогулок, чтобы показать всем, что у них есть локоток, к которому можно прицепиться. Гулять в одиночестве дозволялось только наиболее авторитетным личностям, которые заслужили право на подобное чудачество, да пресловутому нарушителю общественного покоя.
          Итак, народ гулял, смотрел, сравнивал. Мсье Дени с детьми поспешил присоединиться к этому празднику любопытства. Они живо обсуждали последние новости и раскланивались со знакомыми; слушали музыкантов, выступающих на открытых эстрадах, останавливаясь затем, чтобы покормить голубей или купить сладости. Посетили несколько аттракционов - не были забыты ни французские расписные карусели, ни русские качели, где было много визга и смеха. Молодёжь не скоро оторвалась от этих забав. Кошелёк мсье Дени при этом заметно похудел, но он не расстраивался, рассчитывая вскоре пополнить его за счёт очередного гонорара.

 За подобными занятиями время пролетело незаметно. Сумерки всё-таки опустились на город и в парке начали зажигать огни. Центральные аллеи освещались новомодным электричеством, боковые – газовыми фонарями, которые давали приглушённый свет. Проблуждав по парку значительное время, мсье Дени и молодёжь устроились в боковой аллейке, чтобы немного передохнуть и поболтать. Компания ненадолго разделилась: Девушки оживлённо щебетали, поправляя булавки на кофточках; мужчины слушали Клода, который рассказывал один за другим армейские анекдоты, вгоняя в краску зятя-учёного. Тот поминутно краснел, вытирал очки, но пытался мужественно изображать интерес. «Ничего»,- снисходительно подумал мсье Дени, – «Со временем это пройдёт. Молодому гению можно простить подобную слабость».               
           Вечер прошёл чудесно, но мсье Дени уже начал уставать от шумного общества молодых и потому даже обрадовался, когда они засобирались куда-то на вечеринку. Это было тем более кстати, что у него самого было назначено важное деловое свидание. Желая придать собственному уходу больше пикантности, он, хитро улыбаясь, сказал, что его ждёт «одно ма-аленькое приключеньице». Дети были приятно заинтригованы и шутливо потребовали предоставить им назавтра полный отчёт. Обо всём.
          Довольный произведённым эффектом, мсье Дени ушёл первым, помахав всем рукой.


              Несмотря ни на что, Девственник продолжал победное шествие по городу, вероятно даже  не догадываясь об этом.
         По мнению толпы, он обладал всевозможными достоинствами и чем более был недоступен, тем больше преувеличивался  размер этих «достоинств». Время от времени возникали слухи о том, что он обратил на кого-то внимание. Народ приходил в неистовство: «Ну, сейчас он нам задаст!» – радостно говорили горожане, но хитрый Девственник снова их обманывал. В очередной раз, убедившись в очевидном, они также легко приходили в уныние и начинали его проклинать. До следующего раза.
          Немногочисленные очевидцы подливали масла в огонь: когда прошёл слух, что мучитель города ухлёстывает за ничем не примечательной танцовщицей, толпа чуть не разнесла заведение, где та выступала, а некую уличную дамочку, которая спьяну похвалялась, что бесплатно обслужила Его, просто разорвали на части.
          Впрочем, люди рационального склада мышления давно и обоснованно сомневались в самом существовании Девственника. В прессе периодически появлялись разоблачительные статьи. Говорили, что в Париже девственность потеряли даже статуи святых. Наконец, французские академики несколько раз выступали в печати, объясняя невозможность подобного явления в современном обществе. Но народ не хотел верить академикам…


3.
               Маленький человек пробирался по лабиринту большого города, двигаясь от улицы Насильников к площади Убийц. Места эти пользовались не лучшей славой, но позволяли заметно сократить дорогу и легкомысленные парижане привычно рисковали, надеясь, что сомнительное приключение достанется кому-то другому. Они боязливо перебегали между фонарями, стараясь не замечать того, что делается рядом. Мсье Дени поступал как все, торопливо шарахаясь от каждой тени. Светлое настроение вечера незаметно улетучилось. Ночь была темна и полна звуками, далеко не всегда приятными. Он обошёл парочку сомнительных прохожих и постарался оторваться от группки нетрезвых девушек, вызывающе разгуливавших по тёмным переулкам. Потом глупышки будут хвастать своим походом, и делать нашивки на рукавах…
        Ему как всегда везло, и он спокойно добрался до нужного заведения. Небольшой, полутёмный подвальчик, словно в насмешку названный «У Лизетт», был пропитан табачным дымом и неразборчивым гулом посетителей. Такая дешёвая забегаловка идеально подходила для  встречи с нужным человеком.
         Музыканты что-то играли, но их музыка терялась за гулом многочисленных посетителей. Публика занималась активным поглощением еды и напитков, а также громкими, задушевными разговорами, которые составляют значительную часть республиканского досуга, несмотря на море доброхотов-осведомителей.
         Заказав бутылочку божоле, мсье Дени успел устроиться в относительно тихий уголок и даже немного помечтать о прошлом. Его размышления прервал приход литагента. Присев к столику, и воровато оглядевшись, тот без приглашения налил и выпил стакан вина, утерев губы грязной манжетой. В его беспокойных глазах горела жажда наживы. По идее, он был слишком заинтересован в материалах сочинителя, чтобы выдать того полиции, но мсье Дени не мог побороть чувства брезгливости к партнёру. Если бы мог, он вообще ни с кем не встречался бы. К сожалению, выбирать не приходилось.
         Они быстренько обсудили ближайшие планы, потом агент забрал приготовленную рукопись, передав взамен деньги и свежий выпуск журнала со статьёй о Девственнике. Столь скандальные материалы требовали известной конспирации: узнай антимодернисты об их источнике, и автору, и тому, кто с ним связался, пришлось бы несладко.
           Поболтав о разных пустяках и уничтожив закуску, его визави поспешил исчезнуть, а мсье Дени посидел ещё немного, допивая вино. Он любовно погладил издание с голой девицей на обложке и усмехнулся. Заголовок кричал: «Новые соблазны для Девственника!» Тема продолжала пользоваться спросом, и никто, никто не догадывался, что подлинным автором сенсации является простой парижский обыватель.
          Начиная, он и не думал, какой размах примет его скромное увлечение. Многие эмигранты, подражая отцам революции, писали разные книги и выпускали газеты, пытаясь возмутить население Республики. Без особого успеха. В молодости мсье Дени и сам почитывал эмигрантские писания, но всегда относился к ним с пренебрежением. Зарубежные французы слишком часто и слишком восторженно вспоминали «Старую Францию», забывая о том, что революции не рождаются на пустом месте. «Да что в ней было, в той Старой Франции?» – удивлялся он, читая подобные панегирики. И вот, сам втянулся в рискованный литературный процесс. Мсье Дени уже начинал побаиваться того эффекта, который вызывали его безобидные истории: скромный сочинитель вовсе не собирался бросать вызов обществу, но уже не мог остановиться, потому что их придумывание стало для него насущной необходимостью.
         Успех пугал и кружил голову. Выдумка оказалась необыкновенно удачна: миф о Девственнике был настолько нелеп, что большинство сразу поверило в него. Нет такого общества, в котором отсутствует инакомыслие. И если большая часть граждан считает девственность пороком, то всегда найдётся некто, кто будет хранить её, словно редкую драгоценность. «Всё гениальное просто, и как здорово, когда гениальные мысли приходят в твою простую голову!» – в такой вечер  думалось только афоризмами.
  Остатки вина слегка кружили ему голову, когда мсье Дени добрался домой. Подъезд был тёмен, словно преисподняя, но, напевая вполголоса: «Поцелуй меня везде!», наш герой решительно направился на штурм. Это не заняло много времени; ключ он достал ещё внизу и теперь пытался попасть им в замочную скважину. Неожиданный и резкий удар по затылку погрузил его в тяжёлое забытьё.

              Придя в себя, беспечный гуляка увидел, что лежит на полу, в собственном кабинете. Руки были связаны, а в голове словно засел тупой гвоздь. С трудом подняв глаза, он увидел огромный револьвер, направленный ему в лицо. Лениво качнувшись, оружие медленно сместилось к животу, потом ещё ниже. Преступникам нравится власть над жертвами. Мсье Дени покрылся каплями холодного пота: случилось то, чего он боялся всю жизнь.
         Будучи официально вне закона, убийцы оставались привилегированной частью общества. Им хорошо платили, о них слагали легенды. И хотя государство решительно преследовало рыцарей плаща и кинжала, народ их боялся и боготворил. Несмотря на активность полиции, убийств не становилось меньше. Поговаривали даже, что некоторые из них совершаются тайными исполнителями и только выдаются за дело рук обычных маньяков и грабителей. Исполнители были особым учреждением Республики, о котором не писали в газетах и говорили только шёпотом. Рядовые граждане могли только догадываться, сколько сорняков выпалывается ими!
          Вопреки всему, легкомысленные парижане привыкли воспринимать криминальную хронику иронично. Мсье Дени не составлял исключения, считая, что ничтожностью своего положения застрахован от любых неожиданностей. И вот ему стало совсем не до смеха. Мир словно свернулся в серый клубочек. Ещё совсем недавно он записывал строчки, которые могли показаться гениальными, но теперь ему было не до них, словно удар пистолетом разом вышиб из него все высокие мысли. Перед лицом смерти всё вдруг  стало мелочным и вздорным!
         Но даже уход из жизни мог показаться не самым большим испытанием, по сравнению с пыткой. Убийца не спешил и это ещё больше пугало жертву. Мсье Дени отчаянно вглядывался в непрошенного визитёра, словно это могло хоть как-то ему помочь. Но лицо убийцы терялось в свете настольной лампы, и хозяин мог отчётливо видеть только щегольские сапоги, да ужасное орудие смерти. Как все садисты, этот был склонен поболтать с жертвой.
           - На что ты надеялся? – визгливо спросил убийца – Устои Республики не поколебать болтовнёй о Девственнике!
          Видимо, пока хозяин был без сознания, он успел прочитать его бумаги. А может, сделал это заранее. Мсье Дени старался помалкивать, чтобы не раздражать «гостя». Такие люди не нуждаются во мнении собеседника. Рассуждая, обвинитель прохаживался вокруг стола, раздражённо сбрасывая на пол листы рукописей и разные предметы. Он всё говорил и говорил, словно пытаясь в чём-то убедить  жертву. Излишняя эмоциональность убийцы давала жертве некоторый шанс: среди прочего хлама тот сбросил на пол и перо, в которое была вделана ампула с ядом. Мсье Дени с детства панически боялся пыток и заранее позаботился о подобном исходе. Особого выбора у него не оставалось – когда болтливый исполнитель отвернулся в очередной раз, пленник быстро подтянулся и, схватив перо зубами, резко сжал, успев подумать напоследок: «Как тяжело быть простым обывателем!» Почти героическим усилием воли ему удалось сдержать рвотный порыв и не выплюнуть ампулу, пока яд не начал действовать…
***
               В тот день тайному исполнителю не везло: заметив, что писака, словно Демосфен, прокусил перо с ядом, он споткнулся о кресло и упал, не успев выхватить отраву изо рта жертвы. Раздосадованный убийца долго ругался, потирая ушибленную коленку и пиная дёргающееся в конвульсиях тело. Надо же было так попасть впросак! Этот пузатый мутон не дал ему возможности насладиться законной пыткой и получить сведения, необходимые для блага Республики. С досады мсье Жак стал ломать и разбрасывать вещи, которые не мог забрать с собой. Отведя душу, он быстренько обошёл квартиру, собирая всё ценное, что попадалось на глаза, и напоследок нарисовал на стене Чёрную Пантеру – фирменный знак самой известной банды, наводившей ужас на весь город. Обывателям не следовало знать, что это не обычное ограбление.

                Девица была, кажется, из Англии. Худая, грязно-рыжая и отвратительно страстная, она вызывала не больше желания, чем вешалка в углу, но священный долг Учителя Разврата требовал от него духовной стойкости. Мсье Жак, сидя в позе двойного кренделя, уныло посмотрел на свой нефритовый жезл, чёрный от усталости, и на секунду задумался, ненароком вспомнив о Девственнике. Жезл заметно опал. Проклиная всё на свете, изрыгая самые невероятные богохульства и напрягая всю свою волю, он смог вернуть боевую стойку. Девица гнусно хихикала, слушая его. Мсье Жак старался двигаться в ритме канкана, звучащего за стеной. Движения давались тяжело, а сердце казалось, вот-вот выскочит из груди или лопнет.
            Примерно через час, когда ученица угомонилась и ушла, мсье Жак решил, что больше не сможет выдержать подобной общественной нагрузки. Стыдно сказать, но временами он даже завидовал всем этим монофилам и целибатникам.
 Мсье Жак давно порывался уйти из Просветительского центра, но всё не мог собраться с духом. Каждый раз, глядя в насмешливые глаза председателя Журбена, он под разными предлогами откладывал свою просьбу. Особую пикантность ситуации придавало то, что он был не коренным французом, а лишь одним из туземных юношей, обильно ввозимых в метрополию для «просвещения». Правда, он с детства был очарован Республикой и за прошедшие годы полностью офранцузился. Новая родина дала ему всё – положение в обществе, доход, образование, - и мсье Жак испытывал чувство неоплатного долга перед ней. Именно это чувство и привело его в тайные исполнители. И снова государство пошло ему навстречу, наделив правом избавлять общество от ненужных и опасных паразитов, приверженцев прошлого и дерзких писак, вроде того, что писал басни о пресловутом Девственнике. Дело в том, что хотя смертная казнь во Франции и была отменена, власти хорошо знали, что есть категории людей, которые в тюрьме не менее опасны, чем на свободе. Болтуны-литераторы были из их числа.
          Девственник… Это имя не давало покоя. Даже спустя несколько месяцев события тех дней не шли из головы. Подобно многим исполнителям, мсье Жак охотился за этим неуловимым монстром, когда обнаружил, что тот является выдумкой стареющего графомана. Охотник был не просто разочарован – он был оскорблён в лучших чувствах! А этот негодяй сумел уйти от ответственности, оставив государственного агента – нет, всю Республику! - с носом. Недопустимое фиаско! Наверняка коллеги втайне смеялись над ним. Мсье Жак тяжело переживал неудачу и не раз был на грани нервного срыва. Только сила ненависти, да смутное осознание того, что со смертью сочинителя ничего не закончилось, не давали ему сойти с ума. Чтобы поддержать священный огонь своего чувства, праведный мститель без конца перечитывал трофейные записи, непонятно зачем взятые им в разграбленной квартире.
Рукопись была небольшой и походила на откровение: убитый, как заправский пророк, вещал в ней о силе Слова, силе, способной сокрушать царства и создавать религии. Трусливый мутон, возомнивший себя героем, упоённо писал о том, как слово способно овладевать народами и сражаться, даже когда человек немощен или мёртв. Он приводил в пример слепого Гомера и библейских пророков, замахиваясь даже на отцов революции. Писал о том, что в будущем, благодаря новой, чудесной технике, не будет ни книг, ни газет, но слово останется, ведь с его помощью человек осознаёт мир.
Особенно мсье Жака задела одна фраза: «Слово породило революцию, слово её и погубит!»
            - Ну-ну, – прошептал мсье Жак, - значит, слово погубит революцию. Ха!
            Дотошные писаки чего только не придумают. Сколько раз они уже хоронили Республику, но с ней ничего не случалось. Он верил, что так будет и впредь, и готов был стать общественным санитаром, избавляя общество от любой заразы и гнили. Пусть даже ему придётся заниматься этим в одиночку!
             - Ещё посмотрим, чья возьмёт! – пообещал он рукописи, прикладываясь к заветной бутылочке с абсентом. Но сегодня любимый французский напиток плохо помогал.
Мсье Жак рассеяно потёр виски. В последние дни на Париж опустилась  жара. Несмотря на раскрытые окна, в  комнате было нестерпимо душно, и от напряжённого чтения у него разболелась голова. Он полежал, обмахиваясь бумагами, бесцельно побродил по комнате и, наконец, решил пойти прогуляться. Кое-как одевшись, незадачливый исполнитель побрёл к выходу.
         На улице было ненамного лучше, но возвращаться не хотелось. Не глядя по сторонам и разговаривая сам с собой, мсье Жак неторопливо брёл сначала в одну сторону, потом – в другую, словно ведомый некоей силой. Он почуял неладное прежде, чем поднял глаза – мир неуловимо изменился, а сердце остановилось: навстречу ему, мечтательно помахивая тросточкой, шёл Девственник…


               После ряда разоблачительных статей, шумиха вокруг Девственника улеглась на несколько месяцев. Но Париж привык не доверять собственным газетам и неохотно расставался с полюбившимися игрушками.
           Парижские дамы было заскучали, но прошёл слух, что Девственник вернулся. Его видели в обществе Луизы де Нифлесет, известной проповедницы здорового образа жизни. Дамы облегчённо вздохнули – жизнь снова стала интересной.
             
2003


Рецензии