Игра в поломанный телефон

ИГРА В ПОЛОМАННЫЙ ТЕЛЕФОН

Меня и моего бывшего одноклассника Вову связывают некоторые удивительные воспоминания. Мы с ним – два контуженных в голову самурая, летчика-камикадзе, космических идиота. Это он был со мной, когда я учился в одиннадцатом классе, а Вова в технаре, в тот день, когда в баре я узнал, что можно за вечер выпить больше десяти кружек пива. А эти знакомства с девушками. Вова всегда находил, пока я отлучался в туалет, слова, которые заставляли девушек вставать с места и уходить. И еще это мы с ним были на мой последний звонок, напились Зубровки, когда эти две барышни с юридического факультета намекали, что мы должны сводить их на ночную дискотеку. Мы сидели в дешевом кафе. И вышли с Вовой посоветоваться. Денег-то у нас было маловато.
– Так, – сказал я. – Это какие-то неправильные пчелы.
– Да. Но пиво-то мы им купили.
– Это плохо. Сходи, забери.
Вова подумал.
– Ладно, – говорит, – хрен с пивом. Пойдем куда-нибудь.
– Ну, уж нет.
Я зашел тогда обратно в кафе. Подошел к нашим дамам.
– Ну что, посоветовались? – спросила та, что умела говорить.
– Ага.
Глядя невинно ей в глаза, как будто думая о чем-то, я взял у нее бутылку пива, прихлебнул из нее, рассеянно забрал пиво у второй тоже и пошел. Меня подмывало повернуть голову назад, посмотреть на их лица, но тогда это все было б не так эффектно. Я вышел.
– Ничего себе, ты красавец, – сказал Вова.
Мы потом смеялись и смеялись над этим. А еще гуляли по городу, там была вывеска, реклама какая-то на доме, метрах в двух с половиной от земли, так я разулся, встал к Вове на плечи и пытался сломать эту рекламу кулаком.
– Вот вам! – кричал я. – Ненавижу рекламу, ненавижу американизацию, обожаю мастурбацию!
Так и долбил кулаком, пока не свалился. И еще много чего происходило интересного. Вова ко мне относился всегда как-то особо ревниво, что ли? И теперь, когда он закончил технарь и собирался ехать в тюменский какой-то универ поступать, мы его провожали с пьянством. Зря я взял с собой Элину, глупо было с моей стороны. Да еще глупее было, пока Вова с Тимофеем ходили за водкой, начать заниматься с ней любовью. Посреди этого действа заходит Вова и говорит:
– Вы что не можете это делать, когда я уеду?
– Подожди ты, – говорю ему. А ему обидно. Элине обидно тоже, иди, говорит, пей с Вовой. Первая моя любовь, Элина. Вредная Элина, по которой у меня руки трясутся. И я сижу голый, волнуюсь, не знаю, что сказать ей, а Вова под дверью кричит:
– Ну где ты?! Иди сюда, быстрее иди пить!
И Элина все больше обижается, я ее глажу по голове, ну когда, когда, когда ты уснешь? И потом она отправляется в свой обиженный сон, и я иду пьянствовать. Я пью водку со всеми по очереди, и Вова вроде уже на меня не сильно обижается, а вот Элина завтра мне устроит взбучку, а я заткну язык в жопу, вместо того, чтобы поставить ее на место. Не знаю, до нее я не встречался с девушками. Я не умею, не знаю просто, как надо себя вести. Нужно быть крутым, но я боюсь остаться без нее. Пьем и пьем, пока все не расходятся. Вова говорит, что в семь утра придут родители, но нам с Элиной он позволит спать, пока не выспимся. Ничего страшного. Мы начинаем собирать грязную посуду, я шатаюсь, я еле стою на ногах, Вова тоже пьян. Вытираю со стола, он моет посуду. Я страдательно пьян, он пофигистически пьян. Мы выходим курить на веранду. И я начинаю тираду, я чувствую себя несчастным, я говорю, слезы катятся.
Я говорю и плачу. Вот, говорю я. Ты поедешь, говорю, в свою Тюмень. Отлично. Поступишь. Открывайте все дороги, а как быть мне? Я не поступлю второй раз. Из-за какой-то случайности меня отчислили. А мог бы учиться дальше, поступить снова. А это все ты. Из-за тебя я пропил последние деньги на фотографии. Послезавтра или когда-то там заканчивается крайний срок подачи документов. Меня это бесит, меня заберут в армию. Ты слышишь, сраный тюменец, все из-за тебя?
Но Вове все равно, он не понимает моей трагедии, он курит и тупо смотрит в потолок.
– Из-за тебя, говночист, на меня обиделась Элина. Как мне быть? Я люблю ее, обоссанку эту. Я тебе говорю, тюменец!
Вова курит и смотрит в потолок.
– Ну, черт с тобой, пьяная сволочь, – говорю. И иду в комнату к Элине, она спит. Я склоняюсь над ней. Слезы текут у меня, в глазах двоится.
– Элиночка моя, – она вздыхает во сне. Мои слезы капают ей на лицо. Я поливаю ее очищающим дождем. Она спит, – прости меня. Я не хотел тебя обидеть, я его не хотел обидеть. Я никогда никого не хочу обидеть.
Вова говорит мне откуда сверху:
– Двигайся.
Я: Ты тоже будешь тут спать?
Вова: Да, это мой диван.
Я: Ты не будешь тут, спать, я же тут плачу.
Вова: Давай спать, – он садится на диван, усталый и пьяный.
Я: Спи в зале.
Вова: Ложись давай.
Я: Спи в зале.
Вова: Успокойся, – и ложится.
Я: Спи в зале, Вова!
Вова: Скоро родители придут!
Я: Все равно спи в зале!
Он вдруг взбесился, встает. Будит Элину.
– Не смей ее будит!
Она что-то мычит.
– Как ты меня достал, – говорит мне Вова. – Иди отсюда.
– Я тебе сейчас покажу, кто пойдет. Пойдем со мной.
– Забирай ее, и валите оба отсюда! В жопу идите!
Я по-настоящему обижаюсь, вывожу его на крыльцо и медленно, как в бассейне, ударяю по роже:
– Это тебе за то, что Элина на меня обиделась. Это тебе за то, что я никуда теперь не поступлю. Это тебе за то, что ты не понимаешь моей трагедии.
Второй и третий раз я не попал. Потом я уже лежу. А он пинает меня. Со всей обидой, со всей любовью ко мне. Страстно пинает. Я иногда поднимаюсь и пытаюсь его ударить. Мои руки очень тяжелы. Он гораздо шустрее, но у меня больше кулаки. Но он больше занимался спортом. Мне лень. Я лежу, отдыхаю. Мы плюемся друг в друга, материм друг друга. Мы никого больше так ни ненавидим, как друг друга. Я остаюсь лежать за оградой. Я отдыхаю в крови и грязи.
– Вставай. Ну, пойдем, – это уже появилась заспанная Элина.
Я встаю, она тянет меня к моему дому, но я говорю, чтоб она стояла и ждала меня. Я отламываю штакетину от забора. Теперь я бравый воин с деревянным мечом. Я иду и колочу по двери к Вове.
– Вали отсюда! – орет он мне.
– Открывай, коняга! Открывай, – я долблю по двери. Штакетиной. Потом штакетина мне надоедает, я выбрасываю ее. Иду в его баню, нахожу там лопатку для угля и теперь долблю по двери ей. Сейчас убью этого урода. Элина орет мне что-то из-за оградки. Я все долблю в дверь, дергаю ее, пока она не открывается. Замок сломал что ли? Захожу в дом, ладно, бросаю лопатку. Своими кулаками справлюсь. Вова в это время набирает номер по телефону. В последствии окажется, что он хотел позвонить соседям, чтоб они помогли меня утихомирить. Я подхожу и хорошенько даю ему по роже. Он падает на диван, так и держа в руках телефон. Возвращается в стоячее положение и дает мне этим телефоном по голове. Это старый телефон, с крутилкой, тяжелый. От него отваливается кусочек. Я падаю на пол в коридоре. Он садится на меня и продолжает бить телефоном по голове. Я лежу на животе и мне не очень удобно, но я дрыгаюсь и пытаюсь достать его все равно. Я слышу, как в истерике кричит Элина. Кричит Алена, Вовина старшая сестра, которую мы разбудили. Они кричат. Вова в агонии. Я его матерю, и бью кулаками куда-то за спину. Он все бьет меня телефоном по голове. Телефон разваливается на воттакусенькие кусочки, и мне удивительно, что я до сих пор не отключился. Но я все-таки отключаюсь и когда прихожу в себя, меня, батона, Элина ведет по дороге домой. У нее истерика:
– Хочешь, я найду людей, которые его изобьют?! Они могут убить этого мудака! Обоссать и убить!
Я что-то бубню и порываюсь пойти обратно подраться. Мне хочется еще подраться. Я должен его загасить, но у Элины сил больше, чем у меня, она плачет и тянет меня домой. А вокруг ясное небо, только рассвело. Я по дороге придумываю историю, которую она должна рассказать моей мачехе. Отца сейчас дома нет, он в командировке. Потом они о чем-то разговаривают. Элина что-то объясняет, когда мы приходим. Я запоминаю только то, что мачеха обращается к Элине на «вы». Я сижу на диване и плачу: мне хочется еще пойти подраться, но я бессилен перед женщинами. Они вызывают скорую, но скорой долго нет, и Элина выходит ее встречать через дворы на широкую дорогу. И пока ходит, меня увозят в больницу. Я очухиваюсь в приемной палате на кушетке, надо мной нависает врач.
– Смотри за пальцем, – я пытаюсь смотреть. – Раньше были сотрясения?
– Два раза.
– Ладно. Полежи пока. Теперь три.
Он отходит. Я встаю, тут рядом какой-то мужик стонет на каталке. У него из живота выковыривают железяку. Я смотрю.
– Ты не смотри сюда. Иди полежи.
Потом я очухиваюсь в другой палате. Я встаю, меня качает из стороны в сторону. Я выхожу покурить. Ко мне подходит парень.
– Проснулся? Мне понравилось, как ты с ментами.
– Что с ментами?
– Общался.
– Я общался с ментами?
– Ты не помнишь?
– Нет.
– Ну, приходили, тебя допрашивать. Хотели узнать, не хочешь ли ты подать в суд. И что с тобой случилось.
– И что дальше?
– Ты начал им нести какую-то чушь, что любишь читать книги ночью, а потом прогуливаться, если книга хорошая. Что ты под впечатлением от книги упал в канаву и получил от кого-то по башке. Они все это записали. А ты спрашиваешь: "Вы что всю эту чушь так и записали? Хоть бы поправили". А они говорят, мол, ты очень хорошо все рассказал, что они не будут.
Пообщались с этим править парнем. Вася. Закончил юридический в Москве. Очень умный тип. Поговорили о книгах. Он гулял с утра с собакой и получил по затылку от малолеток арматуриной.
Потом я лежал в палате, когда приехала Элина. Она села на кровать и рассказывала, что сегодня подобрала раненого голубенка, и он сидит у нее в сумке. Она мне казалась маленькой и хорошей, я лежал в похмелье и в головной боли. А она говорила про голубенка. Было очень хорошо слышать, у меня аж там разлилось тепло внутри.
– А он не сдохнет у тебя в сумке? – спросил я.
– Не сдохнет. Нагадить может, но не сдохнет.
И стало еще лучше. Она уехала. Я вышел на крыльцо больницы. Тут было много молодых медсестер и врачей. Они пили пиво и весело общались. Я смотрел на них. И тоже купил себе пару бутылок пива. Когда привозили больных, некоторые из молодых и красивых врачей, медсестер, отрывались от пива и занимались пациентами. Потом возвращались и продолжали пить пиво. Я стал думать, какую медсетренку я бы поимел, если бы у меня не было фингалов и уши не были бы фиолетовыми. Сидеть так и думать так было очень комфортно.

Через три недели ночью я сидел в комнате, когда в окно ко мне постучались. Я вышел, метрах в трех от крыльца стоял Вова и неловко улыбался своей детской рыжеватой головой.
– Привет, ниндзя, – говорю.
– Здорово.
– Как дела?
– Нормально. А у тебя?
– Нормально. Ты что там встал?
– Да, страшно подходить.
– Ладно, подходи уж. Чего там.
Он подошел, и мы, дебильно улыбаясь, пожали друг другу руки. Он поступил в Тюмени. Я поступил здесь – второй раз на филфак.

2005


Рецензии