Надежды маленький оркестрик...

                НАДЕЖДЫ МАЛЕНЬКИЙ ОРКЕСТРИК…

                (Дневник мятущегося интеллигента)

         (Интегральная художественно-терапевтическая антология человеческого духа)



                Составитель и автор вступительной статьи  М. Архангородский

                На фото картина  Аркадия  Острицкого Сизиф. (х.,акрил) 90х80.2004г.
 



                2011


     У греков был миф о Сизифе, царе Эфира (Коринфа), который в подземном царстве, в наказание за хитрость, должен был вечно вкатывать на гору громадный камень: едва он достигал вершины, как невидимая сила устремляла камень вниз и снова начиналась та же бесцельная работа. Это – впечатляющий пример бессмысленности жизни. В 20-м столетии писатель и философ Альбер Камю применил этот образ к современному человеку, считая абсурд главной чертой его существования: «В неумолимое мгновение, когда человек оборачивается и бросает взгляд на прожитую жизнь, Сизиф, вернувшись к камню, созерцает бессвязную последовательность действий, ставшую его судьбой. Она была сотворена им самим, соединена в одно целое его памятью и скреплена смертью. Убежденный в человеческом происхождении всего человеческого, желающий видеть и знающий, что ночи не будет конца, слепец продолжает путь. И вновь скатывается камень» .Человеческое бытие в этом сложном мире, его загадки и тайны вечных вопросов о смысле жизни, смерти, жизни после смерти, любви, одиночестве, заброшенности, правде и лжи, искренности и коварстве, тревогах и страхах человеческой жизни и надежда на лучшее будущее. Вопросы, которые сопровождают человека от рождения и до последнего вздоха, являлись объектом исследования в течении тысячелетий со стороны философов, ученых, писателей, поэтов, врачей, множества мудрецов, которые посвящали этим вопросам свою жизнь, исследования, творчество. Эти вопросы нашли свое отражение в данной антологии:  во многих стихах, философских и художественных фрагментах, афоризмах, притчах, мифах, исследованиях врачей - реформатров, собранных в этой книге. Эти произведения доставляют эстетическое удовольствие, лечат и облагораживают душу, наполняют ее мудростью, знанием потаенных пластов человеческой жизни. Эта, весьма необычная по составу авторов, тем, текстов книга, по сути – многостороннее исследование человеческой души и духа, попытка соединить ранее не соединимое –художественное творчество, религию, науку, философию, мистику, предназначена для каждого, кто хочет остановиться в спешке, гонке, суете современной жизни и задуматься над своей жизнью, кто не хочет быть «как все» «зомбированным массовой культурой и обществом потребления», кто любит поэзию и мудрость, кто заботится о своем духовном росте и душевном здоровье, а также для врачей психотерапевтов, психологов экзистенциального, трансперсонального и интегрального направлений, библиотерапевтов.


Антология (греч., цветослов, лат. florilegium) – служит, обыкновенно, заглавием сочинения, представляющего сборник избранных статей, стихов, изречений или афоризмов. Уже в древности составлялись такие сборники, особенно, маленьких, по большей части эпиграфических стихотворений различных авторов.
         Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Энциклопедический словарь








                Содержание:

Б. Окуджава, стихи_____________________________________________39
Б. Слуцкий, стихи______________________________________________49
А. Ахматова, стихи_____________________________________________51
Н. Юрьева, стихи______________________________________________ 72
А. 73
В. Лифшиц, стихи______________________________________________75
Н. Олейников, стихи___________________________________________ 75
Мысль, как причина болезни____________________________________83
Н. Исакова, стихи______________________________________________84
К. Бальмонт, стихи_____________________________________________86
К. Симонов, стихи______________________________________________92
М. Мазель, стихи_______________________________________________96
Н. Рубцов, стихи_______________________________________________100
Овидий, «Пигмалион и Галатея», легенда________________________104
Н. Гумилев, стихи_____________________________________________ 105
Д.Б. Шоу, афоризмы___________________________________________ 112
Г. Шпаликов, стихи____________________________________________113
«Оставь меня с собой…не убивай!»______________________________122
Н. Кун, А. Нейхардт  «Рождение афины»_________________________123
Р. Киплинг «Письмо к сыну»___________________________________ 123
Т. Нежная, стихи______________________________________________ 125
Гесиод, «Пять веков-пять попыток «создать»  людей»_____________ 126
М. Лермонтов, стихи___________________________________________ 128
Е. Котова, «Остерегайтесь раны наносить»_______________________ 130
Мосх, «Европа»________________________________________________130
А. Дементьев, стихи____________________________________________ 132
Овидий, «Нарцисс»____________________________________________  135
В. Тушнова, стихи_____________________________________________  136
«Не судите, да не судимы будете», притча________________________  137
Б. Чичибабин, стихи___________________________________________  138
«Замечайте только хорошее», притча____________________________  139
И. Анненский, стихи___________________________________________  140
Сенека, афоризмы_____________________________________________  143
Э. Рязанов, стихи______________________________________________  145
«Подари мне Бог»_____________________________________________   172
Я. Полонский, «Песня цыганки»________________________________  173
«Так говорили две свечи», притча_______________________________  174
Я. Смеляков, стихи_____________________________________________ 174
Ф. Кафка, афоризмы____________________________________________177
Л. Абдуллина, стихи____________________________________________ 177
Эпиктет, афоризмы_____________________________________________179
Э. Асадов, стихи________________________________________________ 182
Гиппократ, афоризмы___________________________________________192
А. Вознесенский, «Тишины!»____________________________________  193
Диоген Синопский, афоризмы____________________________________194
Б. Ахмадулина, «Жестокий романс»_______________________________194
Демокрит, афоризмы____________________________________________ 195
В. Высоцкий, «Кони привередлевые»______________________________195
А. Экзюпери, афоризмы__________________________________________197
И. Бродский, стихи______________________________________________ 197
О. Генри, афоризмы_____________________________________________ 211
И. Уткин, «Философское»________________________________________ 211
Притча о счастье________________________________________________ 213
Л. Полякова, «В час когда уходит солнце, я работать поленюсь»_____  213
Платон, афоризмы_______________________________________________213
Ю. Балтрушайтис, «Элегия»______________________________________214
Притча о свече__________________________________________________ 215
О. Мандельштам, стихи__________________________________________ 215
В. Брюсов, стихи________________________________________________  217
К. Бальмонт, «Я ненавижу человечество»__________________________ 219
И. Северянин, стихи_____________________________________________ 219
А. Блок, стихи__________________________________________________  221
«Притча о старом профессоре»____________________________________ 231
М. Цветаева, «Стихи к Блоку»____________________________________ 232
И. Бунин, «Свет незакатный»_____________________________________ 232
А. Вертинский, стихи_____________________________________________233
С. Маршак, стихи________________________________________________238
С. Есенин, «Не жалею не зову не плачу»____________________________242
Д. Кларк, притча о доброте_______________________________________ 243
Н. Заболоцкий, стихи_____________________________________________244
Притча «Помощь ангела»_________________________________________258
А. Апухтин, стихи________________________________________________258
Притча «Любовь и сумасшествие»_________________________________267
«Дорогое лекарство нежность»____________________________________ 268
«Все нужно пережить на этом свете»_______________________________ 269
Притча «Все в твоих руках»_______________________________________269
Д. Шнайдер, «Ехал странник на коне»______________________________269
Притча «А все-таки она вертится»_________________________________ 271
Ю. Левитанский, стихи___________________________________________ 271
Притча «О счастье»______________________________________________ 280
Н. Добронравов, стихи____________________________________________ 280
Н. Бердяев, «Темна Россия и забита»_______________________________ 282
Притча «О белой вороне»_________________________________________ 283
Притча «О двух волках»__________________________________________ 283
Н. Щеглова, стихи________________________________________________284
Н. Крандиевская, стихи___________________________________________ 285
30 самых правильных законов жизни_______________________________289
А. Пушкин, стихи_________________________________________________292
Притча «О воде»__________________________________________________297
В. Шекспир, стихи________________________________________________ 297
«В одном селении жил мудрец», притча_____________________________  305
Б. Пастернак, стихи_______________________________________________ 305
Притча о «Боге и человеке»________________________________________ 313
М. Ломоносов, «Стихи, сочиненные по дороге в Петергоф, когда я в 1761
году ехал просить о подписании привилегии для Академии, быв
много раз прежде за тем же»________________________________________313
Статья основателя гомеопатического направления в медицине Самуила
Ганемана написанная им по поводу слияния двух гомеопатических
 обществ: Галльского и Парижского_________________________________317
У. Уитмен, "Из бурлящего океана толпы"___________________________ 320
А. Тарковский, «Первые свидания»_________________________________ 321
Буддийские притчи________________________________________________322
Э. Дикинсон,  «Замшелая радость книжной души»____________________323
Э. Лазарус, стихи__________________________________________________324
Японские притчи__________________________________________________327
А. Кушнер, «Танцует тот, кто не танцует»____________________________329
А. Левин, ««Ещё светло. Ещё не село солнце»_________________________329
Н. Коржавин, стихи________________________________________________330
Земфира, «Море обнимет, закопает в пески»__________________________330
Г. Иванов, стихи___________________________________________________331
Высказывания о смысле жизни_____________________________________ 335
Ж. Ренар, «Я скучаю безумно…»____________________________________ 357
Л. Филатов, «Ещё вчера, - как снимок дилетанта,»____________________358
И. Нудельман, «Просто коснуться лица...»___________________________  359
Р. Рождественский, стихи___________________________________________359
Данте Алигьери, «Из божественной комедии»_________________________370
В. Набоков, «Встреча»______________________________________________370
А. Галич, Хасидские притчи_________________________________________________ 390
П.Ж. Беранже, стихи_______________________________________________393
И. Тургенев, стихи в прозе__________________________________________396
Я. Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка», цитаты____________ 399
Э. Роттердамский, «Жалоба мира», цитаты__________________________ 401
П. Бомарше, «Безумный день или женитьба Фигаро», цитаты_________  403
Р. Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», цитаты_____________  404
Ж.Б. Мольер, «Тартюф или Обманщик», цитаты____________________   405
Е. Евтушенко, стихи______________________________________________  406
М. Щербаков, стихи______________________________________________   409
В. Лакодин, стихи________________________________________________   414
А. Проказов, «Как летучая мышь»_________________________________   415
Д. Вудлей, «Турецкая повесть»____________________________________    416
«Время собирать и время собираться», притча_______________________ 417
М. Звездинский, «Поручик Голицын»_______________________________ 417
Р. Бах, «Иллюзии», глава из книги__________________________________ 419
А. Дольский, «Господа офицеры»___________________________________ 420
У. Блажеевский, стихи_____________________________________________ 421
В. Соловьев, «Что роком суждено, того не отражу я»__________________ 422
В. Фархудинов, «Срок начаться, срок родиться»______________________422
Р. Кусимов, «…просто жить, просто жить, покуда»____________________ 423
П. Коэльо, «Отдавайте и получайте любовь»_________________________ 423
И. Киселев, «Я прочного дома не выстроил»_________________________  425
З. Женко, «Жизнь прекрасна и ярка»________________________________ 425
В. Губин, «Смерть – «единственная надежда быть человеком»_________  427
Д. Соколов, «Смысл жизни»________________________________________ 432
Б. Дубин, «Воля и решимость»______________________________________ 433
Ю. Энтин, «Спроси у жизни строгой»________________________________434
И. Брускин, «Жизнь моя странная»______________________________ ___434
Японские хайку__________________________________________________   435
Притча «Царь Соломон о цели в жизни»_____________________________441
А. Толстой, стихи__________________________________________________441
И. Губерман, стихи________________________________________________  442
Р.М. Рильке, стихи_____________________________________________  451
Х.Л. Борхес, «Круги руин»______________________________________  461
Х.Л. Борхес, «Роза Парацельса»_________________________________  464
М. Павич, «Хазарский словарь», цитаты_________________________  466
Ж.П. Сартр, «Тошнота», фрагменты_____________________________  473
А.П. Чехов, «Палата №6», фрагменты____________________________  477
А. Камю, «Миф о Сизифе», фрагменты___________________________  489
А. Камю, «Абсурдный человек», фрагменты______________________  491
А. Камю, «Бунтующий человек», фрагменты______________________ 495
Ф. Понж, стихи в прозе_________________________________________   498
Джонн Донн, стихи_____________________________________________  512
К. Ясперс, «Духовная ситуация нашего времени», фрагменты______   532
Р. Гейдж, «Если Вами владеет большая мечта»____________________  559
М. Розенштейн, «Ну расскажи мне, расскажи»_____________________ 559
Х. Ортега-и-Гассет, «Восстание масс», фрагменты_________________  560
В. Бехтерев, «Бессмертие человеческой личности, как научная
  568
Г. Мистраль, «Кредо»__________________________________________   576
С. Кьеркегор, «Страх и трепет», фрагменты______________________   578
В. Набоков, стихи______________________________________________  602
Н. Гумилев, «Скрипка Страдиварии»____________________________  613
К. Михайлов, стихи____________________________________________   616
Микеланжело, стихи___________________________________________   621
Ю. Тарнопольский, стихи______________________________________   629
Э. Сиоран, «Искушение существованием», фрагменты____________    637
С. Гроф, Психология будущего», фрагменты_____________________   677
Р.У. Эмерсон, «Нравственная философия», отрывок______________    8
«Доверие к себе», фрагменты_____________________________________806
«Если вы боитесь, что вас побьют»_______________________________808
Беседа Эйнштейнаи Рабиндраната Тагора_______________________    809 
Г.Д. Торо, «Жизнь вне условностей»_____________________________ 812
 «О гражданском неповиновении», фрагменты_______________________823
А. Светлов, «Романс тишины»__________________________________   828
«Филипп Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (Парацельс)
против аптекарско-врачебной мафии». Из книги О.Е. Боброва
 «Антология интриг и предательства в медицине»________________ 830
Ф. Лаут, «Деньги мои друзья», фрагмент_________________________845
Ю. Тувим, стихи_______________________________________________ 846
Цитаты из китайских философов________________________________  847
Р.Уолш, «Семь практик для пробуждения ума и сердца», фрагмент
из Луций Анней Сенека,«Нравственные письма к Луцилию»_____________856
Сказка «Карма» в переводе Л. Толстого__________________________861
С. Франк, «Смысл жизни» (фрагменты из книги)__________________ 867
М. Ньютон, «Предназначение души (Жизнь между жизнями)»,
фрагменты книги____________________________________________ 896
Притча об А. Эйнштейне______________________________________938
Книга Иова__________________________________________________939
К. Уилбер, «Никаких границ», глава 1, «Кто я»________________948
К. Уилбер, «Око духа», фрагменты книги_______________________ 957
Билль о правах личности_____________________________________  1096
Вместо послесловия. В чем нуждается душа?____________________ 1098



               









                Светлой памяти своих родителей посвящаю…



                Наша жизнь есть вечная полемика нашей воли
                к  жизни с миром, полемика, в которой мы постоянно
                отстаиваем тезис о том, что никогда не согласимся
                на принижение воли к жизни. Никогда не кончится
                в нас борьба между оптимизмом и пессимизмом.
                Альберт Швейцер               

                Умолканье перед прекрасным есть глубокое
                ожидание, вслушивание в тончайшие,
                отдаленнейшие тона - мы ведем себя подобно
                человеку, который весь обращается в слух и зрение.
                Красота имеет нам нечто сказать, поэтому мы умолкаем
                и не думаем ни о чем,о чем мы обычно думаем.
                Фридрих Ницше

                И ещё сказал Соломон:

                — Единственное, где мы действительно можем делать выбор —
                это в своём сердце.
                Измени себя, и то, что ты, не задумываясь, сделал бы вчера,
                завтра уже не покажется тебе наилучшим.
                Тогда, и только тогда, сможешь ты поступить по-другому.
                Так что иди с миром и знай, что всё, что ты ни делал,
                было для тебя лучшим действием из возможных.



                Предисловие


      Идея создания этой книги созревала у меня на протяжении ряда лет. Но непосредственно к этому побудили три обстоятельства.
     Первое – чувство признательности и преклонения. Такое чувство в свое время вызвала у меня собранная с утонченным вкусом  книга-антология поэтических текстов мировой любовной лирики «Дневник скучающего интеллигента», составленная и опубликованная  выдающимся пензенским ученым, самобытным философом, культурологом, гуманистом, создателем  уникальной картинной галереи в пос. Наровчат Пензенской области, Игорем Мануйловым. Книга была обещана мне Игорем Михайловичем сразу после издания, но через некоторое время его не стало.  Но она дошла до меня через его сына, Валентина Игоревича Мануйлова, произвела незабываемое впечатление и натолкнула на мысль о создании иной, художественно-терапевтической антологии, которая впервые собрала под одной крыжей философскую поэзию и прозу, религиозную философию, современную научную философию, психологию, соответствующие интегральным духовным поискам современного человека постмодернистской эпохи, которая могла бы «пригодиться» людям с эстетическими, духовными, целительскими устремлениями.

Второе обстоятельство побудившее к созданию этой книги – влияние на мое профессиональное формирование одного из моих первых учителей в психотерапии замечательного врача, тончайшего клинициста, знатока искусства, профессора кафедры  психотерапии Московской Академии последипломного образования врачей, Марка Евгеньевича Бурно. З0 лет назад он открыл для меня, тогда молодого врача, целительную силу искусства при лечении неврозов и собственную авторскую методику терапии пациентов творческим самовыражением.

      Библиотерапия появилась много тысяч лет назад. При входе в библиотеку египетского фараона Рамсеса II висела табличка: «Лекарство для души». Так еще в далекие времена понимали целительное значение книги. Лечение с помощью книг применялось еще в первых библиотеках Греции. Пифагор, крупный ученый - математик и известный целитель, наряду с травами и музыкой успешно использовал литературу, стихи для лечения ряда заболеваний. Поэзия - средство гармонизации своих душевных переживаний, психических состояний с помощью ритма, размера, метафоры. Поэтический жанр, как и определенный поэтический размер задает определенный угол рассмотрения травмирующего события, меняя, тем самым, отношение автора к нему: эпичность, объективность гекзаметра, задумчивость, неагрессивность элегии, преувеличенная язвительность сатиры (доводящая чувство до крайности и, тем самым, до своего разрешения)... Все эти винни-пуховские «кричалки и сопелки» - не только средство выхода негативных эмоций, но и, одновременно, способ посмотреть на себя и мир юмористически! А возможности философской литературы разных исторических эпох в сфере оказания терапевтического эффекта на личность тонко исследованы М.В. Кардановой: "...Философия ...оказывает благотворное, воспитательно-терапевтическое воздействие на общество, на людей разного возраста, занятий и положения. Это происходит не только через ее универсальную предметную область (философия как гносеология,  логика,  этика, эстетика, культурология  и  т.д.),  но  и  множественность философских направлений, школ,  теорий, идей, которые дают работу мысли и чувству. ...Взаимосвязь, взаимопереходы,  взаимопереливы философской литературы с другими видами и жанрами литературы на почве смысложизненных,  метафизических  вопросов  о добре и зле,  прекрасном и безобразном,  справедливом,  истинном и т.п. - это объективный историко-литературный факт. ...Практически, терапевтическое применение философии известно с античности. Достаточно вспомнить высказывание Эпикура: "Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое страдание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так от философии, если она не изгоняет болезни души".(Антология мировой философии: В 4-х т. - М.: Мысль, 1969. Т.1, с.360). Философия учила человека познавать самого себя, стремиться к добродетели и находить счастье в ней одной, быть независимым от окружающего общества и презирать его условности. Она же учила жить среди людей, находить с ними общий язык, наслаждаться всеми благами, накопленными цивилизацией. Обозревая все пространство субъектно-объектных отношений, философия диагностирует основные болевые точки человеческого существования и с помощью своих постоянных "партнеров" - науки и искусства - воздействует на разум и чувства людей.

         То, что серьезная литература - классическая проза и поэзия, философские произведения способны помочь читателю в трудную минуту жизни, известно давно. Марсель Пруст писал: "Бывают... случаи духовного упадка, когда чтение может стать чем-то вроде лечебной дисциплины, задача которой путем повторных побуждений непрерывно вновь и вновь вводить ленивый ум в умственную жизнь. Книги играют тогда для него ту же роль, что психотерапевт для иных неврастеников.  ...Самый возвышенный разговор, самые убедительные советы также будут бесполезны, потому что сами по себе они эту особую активность породить не могут. Нужно, следовательно, вмешательство, хотя и исходящее от других, но действующее в глубине нас самих; как раз таков импульс, идущий от другого ума, но полученный в уединении.  ...Именно такого определение чтения, и только к чтению оно подходит. ...В той мере, в какой чтение есть посвящение, волшебный ключ, открывающий нам в глубине нас самих дверь обителей, куда мы иначе не сумели бы проникнуть, оно играет целительную роль в нашей жизни. И напротив, чтение становится опасным, когда вместо того, чтобы пробудить нас к самостоятельной духовной жизни, оно пытается подменить ее собой..."

      Вопросы эстетотерапии и ее направлений много и плодотворно обсуждались с заведующим кафедрой психотерапии и наркологии Пензенского института усовершенствования врачей, всесторонне образованным и не лишенным поэтического дара человеком, талантливым ученым и педагогом, доцентом Виктором Михайловичем Николаевым. Все это побудило меня в 80-х годах прошлого века к внедрению в практику лечения пациентов терапии искусством. Были подготовлены и начали свою благотворную деятельность специалисты по библиотерапии, музыкотерапии: Римма Плюцак, Светлана Соломатина, Дина Королева и другие. Огромная им благодарность за подвижнический труд! К сожалению, социальная катастрофа 90-х годов привела и к разрушительным тенденциям в медицине. Специалисты по эстетотерапии были расценены, как «излишество»  и сокращены, не смотря на протесты пациентов, не смотря на то, что главным в лечении многих душевных недугов является личностная реконструкция, духовное преображение и в этом смысле трудно переоценить мощный, духовно очищающий посыл искусства, накопленной человечеством мудрости. 

      Третьим обстоятельством, определившим содержание этой антологии, явилось бытие человека в современном мире.  Времена изменились и интеллигенты (и не только они) из «скучающих» превратились в «мятущихся» над вечными мучительными вопросами человеческого бытия, смысла жизни, судьбы человека, выбора и личной  ответственности в условиях новых исторических катастроф, кризисов и противоречий эпохи постмодернизма, сформировавшей новые философские течения – экзистенциально-гуманистической и трансперсональной философии, культуры и психологии. На их содержании я вынужден кратко остановиться.
Философия экзистенциализма.

      Это направление в философии возникает после первой мировой войны и получает наиболее полное развитие, всемирную известность и популярность после второй мировой войны. Экзистенциализм (от лат. existentia — существование) — философское направление, выдвигающее на первый план абсолютную уникальность человеческого бытия, невыразимую на языке понятий. Экзистенциальная философия - "философия кризиса" в той мере, в какой ее вызвал именно кризис европейского человечества. Катастрофа первой мировой войны (вторая мировая была с этой точки зрения чем-то ожидаемым, логичным, хотя принесла намного больше бедствий, чем первая) обнажила недостаточность европейской веры в прогресс, рациональность истории. То, что произошло, не должно было произойти. Ужасы мировых войн не соответствовали позитивным представлениям европейского мышления, признававшего незыблемость, обусловленных разумом, общечеловеческих ценностей XIX в. Они не вписывались в концепцию человека - homo sapiens, для которого определяющим было познание и освоение внешнего ему мира (природы) и тем самым преобразование самого себя как природного - социального существа. Таковой представлялась изначальная сущность человека. Война показала хрупкость, неустойчивость, конечность человека. Его морально-нравственную безосновность, его варварство, т.е. неподчиненность рационально обусловленным нормам жизни. Сама история из чего-то прочного, имеющего внятное для рационального ума направление, превратилась в рискованное дело, в нечто негарантированное, непредсказуемое. В ней не оказалось повода для оптимизма. О смысле и назначении жизни человек задумывался с древности. У греков был миф о Сизифе, царе Эфира (Коринфа), который в подземном царстве в наказание за хитрость должен был вечно вкатывать на гору громадный камень: едва он достигал вершины, как невидимая сила устремляла камень вниз и снова начиналась та же бесцельная работа. Это – впечатляющий пример бессмысленности жизни. В 20-м столетии писатель и философ Альбер Камю применил этот образ к современному человеку, считая абсурд главной чертой его существования: «В неумолимое мгновение, когда человек оборачивается и бросает взгляд на прожитую жизнь, Сизиф, вернувшись к камню, созерцает бессвязную последовательность действий, ставшую его судьбой. Она была сотворена им самим, соединена в одно целое его памятью и скреплена смертью. Убежденный в человеческом происхождении всего человеческого, желающий видеть и знающий, что ночи не будет конца, слепец продолжает путь. И вновь скатывается камень» (А.Камю. Миф о Сизифе). Не о том же ли говорит Достоевский в своих "Записках из Мертвого дома": "Если бы заставить каторжника переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно - я думаю, арестант удавился бы, через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтобы хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки. Разумеется, такое наказание обратилось бы в пытку". "Ужас бесцельности и ужас бессилия" - вот два ужаса, которые смертельно поражают волю человека. Знать определенную цель, иметь перед собой ту или иную задачу - и не иметь сил ее выполнить - какое это невыносимое страдание! Но еще более тяжело - иметь силу, обладать кипучей энергией, да не знать, к чему эту силу приложить. "Тяжело от силушки, как от грузного бремени", - говорит богатырь Святогор в русской былине. Не отсюда ли тоска, скука, упадок воли к жизни? Ужас бесцельности - это поистине глубокая трагедия, столь знакомая молодежи, полной сил и здоровья, но не имеющей веры в смысл и ценность жизни. Для чего жить? Стоит ли жить? Для чего изо дня в день трудиться, а тем более когда этот труд тяжел и подчас непосилен? Для чего терпеть лишения, страдать, приносить жертвы? Кто из нас в дни юности не знал этого томления духа, этой жажды найти такую цель жизни, ради которой мы были бы готовы страдать и умереть? О, тогда нашлась бы и сила! Ибо самое бессилие в значительной степени рождается от бесцельности. Лишь цель делает волю цельной, собирает наши силы, направляя их в одну точку. О, дайте нам цель, которая была бы способна нас вдохновлять! Тогда и жертвовать собою ради ее достижения была бы радость! Без такой цели человек не может иметь ни удовлетворения, ни душевного равновесия. Такой цели требует психология здоровой воли.

       Экзистенциализм опирается на традицию изучение человека, как личности, которая берет свое начало от Сократа и софистов. Наибольшее влияние на идеи экзистенциализма оказали работы датского религиозного философа середины XIX в. С. Кьеркегора (1813 -1855) и немецкого философа начала XX в. Э. Гуссерля (1856 -1938). Непосредственными родоначальниками экзистенциализма являются немецкие философы Мартин Хайдеггер (1889 -1976), Карл Ясперс (1883-1969); французские философы и писатели Жан-Поль Сартр (1905-1980), Габриэль Марсель (1889-1973), Альберт Камю (1913 - 1960).

М. Хайдеггер опубликовал в 1927г. книгу «Бытие и время», где были изложены основы философии существования (бытия) т.е. экзистенциализма. Он ввел понятие экзистенции, как осознания внутреннего бытия человека в мире. Поскольку предметное, внешнее бытие выражает собой “неподлинное существование”, обретение экзистенции предполагает решающий “экзистенциальный выбор”, посредством которого человек переходит от созерцательно-чувственного бытия, предопределенного внешними факторами среды, к единственному и неповторимому “самому  себе”. С. Кьеркегор выделил три стадии восхождения личности к подлинному существованию: эстетическую, которой правит ориентация на удовольствие; этическую — ориентация на долг; религиозную — ориентация на высшее страдание, отождествляющее человека со Спасителем. По мнению М. Хайдеггера  в человеческой психологии первично настроение, то есть форма неразвитого сознания.  Изначальной формой человеческой личности являются забота, тревога, страх. Это субъективное бытие человека, бытие-в-мире. Есть еще бытие-с-другими, бытие-здесь и др.Чтобы постичь смысл бытия, человек должен отрешиться от целевых установок, осознать свою бренность, грешность, почувствовать себя перед лицом смерти.

        Исходный пункт философии экзистенциализма - изолированный, одинокий человек, все интересы которого сосредоточены на нем же самом, на его собственном ненадежном и бренном существовании. Отчуждение человека от общества. Экзистенциальные проблемы возникают из самого факта существования человека. Для экзистенциализма имеет значение только его, человека, собственное существование и его движение к небытию. Среди всех способов бытия, существования человека, приверженцы экзистенциализма ищут такой, в котором существование раскрылось бы наиболее полно – и  это - страх. Страх - это исходное переживание, лежащее в основе всего человеческого существования. В конечном счете, это страх перед смертью. Экзистенциалисты. объявили предметом философии - бытие. Они утверждают, что понятие бытия является неопределимым, и что никакой логический анализ его невозможен. Поэтому философия не может быть только  наукой о бытии и должна искать иные, ненаучные, иррациональные пути для проникновения в него. Свобода составляет само человеческое существование.

            Бытие человека и есть свобода. Однако свобода понимается, как нечто иррациональное. Свобода в экзистенциализме  мыслится, как свобода вне общества. Это внутреннее состояние, настроенность, переживание индивида. Характерной чертой человеческого существования является то, что человек не сам выбирает условия своего существования. Он заброшен в мир и подвластен судьбе. От человека не зависит время его рождения и смерти. Это приводит экзистенциалистов к мысли, что помимо человеческого существования существует потусторонняя реальность, которая понимается, как способ существования человека, состоящий в озабоченности индивида, направленной куда-то вне его. Внешний мир представляет среду человеческих забот, окружающих человеческое существование и находящихся в неразрывной связи с ним. Пространство и время есть способы человеческого существования. Но общество - всеобщая безличная сила, подавляющая и разрушающая  индивидуальность, отнимающая у человека его бытие. Оно навязывает личности трафаретные вкусы, нравы, взгляды. Человек, преследуемый страхом смерти, ищет прибежища в обществе. Но жизнь в обществе не истинна. В глубине человека скрыто истинное, одинокое существование. Именно общество рассматривается как источник всеобщего отчуждения и признается враждебным коренным тенденциям развития личности и трансформации ее жизненных ценностей и идеалов. Через исцеление каждого, отдельно взятого человека, может и должно произойти исцеление всего общества. К. Ясперс- выдающийся философ, психиатр, в распаде личности видит не болезнь, а поиск своей индивидуальности. Он приходит к выводу, что любая рациональная картина мира есть рационализация неосознанных стремлений. Задача философов - раскрыть зашифрованное учение о пограничных состояниях - в них человек избавляется от господств норм, ценностей, и очищенное Я дает возможность осознать себя как, экзистенцию. А. Камю, нобелевский лауреат, писатель, вводит в философию экзистенциализма категорию абсурда, как выражение безысходного одиночества человека. Выход их ситуации он видит в  непокорстве и самоубийстве. Ж.П. Сартр - выделяет 2 вида бытия – бытие-в-себе, заменяющее объективную действительность, и бытие-для-себя, тождественное человеческой реальности, т.е. сознанию. Являясь причиной особого рода бытия, сознание есть «небытие бытия», но лишь оно является источником активности, движения, многообразия жизни, вносит смысл в инертный  мир. В морали основная категория - свобода. Человек или целиком свободен, или его нет вовсе. В этом сущность человеческого поведения. И каждый вынужден изобретать для себя свой закон, выбирать свою мораль. В экзистенциональной философии Сартра речь идет об экзистенциальном психоанализе, который совпадает с задачей «осветить в строго объективной форме субъективный выбор, благодаря которому личность делает себя личностью, т.е. может провозгласить себя тем, чем она является». Стремления, склонности, по отношению к этому выбору, являются второстепенными. По Сартру психическое простирается также далеко, как и сознание. Взгляды представителей неофрейдизма - Карен Хорни, Гарри Салливена, Эриха Фромма, Вильгельма Райха, в значительной степени эволюционировали от классического психоанализа З. Фрейда в сторону экзистенциональных представлений.  Подвергнув критике ряд положений классического психоанализа в толковании внутрипсихических процессов, но оставив важнейшие его концепции (иррациональные мотивы человеческой деятельности, изначально присущие каждому индивиду и т.д.), представители неофрейдизма перенесли центр тяжести на исследование межличностных отношений. Это сделано в стремлении ответить на вопросы о человеческом существовании, о том, как человек должен жить и что должен делать. Причиной неврозов  они считали тревогу, зарождающуюся еще у ребенка при столкновении с исходно враждебным ему миром и усиливающуюся при недостатке любви и внимания. Позже такой причиной становится невозможность для индивида достичь гармонии с социальной структурой современного общества, которое формирует у человека чувство одиночества, оторванности от окружающих, отчуждение.
Для экзистенциалиста человек потому не поддается определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причем таким человеком, каким он сделает себя сам. Человек просто существует, и он не только такой, каким себя представляет, но такой, каким он хочет стать. И поскольку он представляет себя и проявляет волю уже после того, как начинает существовать, и после этого порыва к существованию, то человек есть лишь то, что сам из себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма. Это и называется субъективностью -  человек, прежде всего, существует. Он  — существо, которое устремлено в будущее и сознает, свою проекцию в будущем. Человек — это, прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста. Ничто не существует до этого проекта и человек станет таким, каков его проект бытия, а не таким, каким он пожелает. Под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства людей появляется уже после того, как они из себя что-то сделали. Человек может иметь желание вступить в партию, написать книгу, жениться, однако все это лишь проявление более первоначального, более спонтанного выбора, чем тот, который обычно называют волей. Но если существование действительно предшествует сущности, то человек ответствен за то, что он есть. Таким образом, экзистенциализм отдает каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование. Но когда говорят, что человек ответствен, то это не означает, что он ответствен только за свою индивидуальность. Он отвечает за всех людей. Слово «субъективизм» имеет два смысла. Субъективизм означает, с одной стороны, что индивидуальный субъект сам себя выбирает, а с другой стороны, — что человек не может выйти за пределы человеческой субъективности. Именно второе и есть  глубокий смысл экзистенциализма. Когда экзистенциалисты говорят, что человек сам себя выбирает, они имеют в виду, что каждый из нас выбирает себя, но тем самым, они также хотят сказать, что, выбирая себя, мы выбираем всех людей. Действительно, нет ни одного нашего действия, которое, создавая из нас человека, каким мы хотели бы быть, не создавало бы в то же время образ человека, каким он, по нашим представлениям, должен быть. Выбрать себя, так или иначе, означает одновременно утверждать ценность того, что мы выбираем, так как мы ни в коем случае не можем выбирать зло. То, что мы выбираем,— всегда благо. Но ничто не может быть благом для нас, не являясь благом для всех.  Если, с другой стороны, существование предшествует сущности и если мы хотим существовать, творя одновременно наш образ, то этот образ значим для всей нашей эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность гораздо больше, чем мы могли бы предполагать, так как распространяется на все человечество.  Это позволяет нам понять, что скрывается за столь громкими словами, как «тревога», «заброшенность», «отчаяние». Во-первых, что понимается под тревогой? Экзистенциалист охотно заявит, что человек — это тревога. А это означает, что человек, который на что-то решается и сознает, что выбирает не только свое собственное бытие, что он еще и законодатель, выбирающий, одновременно с собой, и все человечество, не может избежать чувства полной и глубокой ответственности. Правда, многие не ведают никакой тревоги, эти люди прячут это чувство, бегут от него. Несомненно, многие люди полагают, что их действия касаются лишь их самих, а когда им говоришь: а что, если бы все так поступали? — они пожимают плечами и отвечают: «Но ведь все так не поступают.» Однако на самом деле всегда следует спрашивать: а что бы произошло, если бы все так поступали? От этой беспокоящей мысли можно уйти, лишь проявив некоторую нечестность . Тот, кто лжет, оправдываясь тем, что все так поступают,— не в ладах с совестью, так как факт лжи означает, что лжи придается значение универсальной ценности. Каждый человек должен себе сказать: действительно ли я имею право действовать так, чтобы человечество брало пример с моих поступков? Если же он не говорит себе этого, значит, скрывает от себя свою тревогу. Речь идет здесь не о том чувстве, которое ведет к квиетизму, к бездействию. Это — тревога, известная всем, кто брал на себя какую-либо ответственность. Когда, например, военачальник берет на себя ответственность, отдавая приказ об атаке и, посылая людей на смерть, то, значит, он решается это сделать и, в сущности, принимает решение один. Конечно, имеются приказы свыше, но они слишком общи и требуют конкретного истолкования. Это истолкование исходит от него, и от этого истолкования зависит жизнь десяти, двадцати или многих тысяч человек. Принимая решение, он не может не испытывать какого-то чувства тревоги. Такая тревога знакома всем руководителям. Однако она не мешает им действовать, наоборот, составляет условие действия, так как предполагает, что рассматривается множество различных возможностей. И когда они выбирают одну, то понимают, что она имеет ценность именно потому, что она выбрана. Эта тревога, о которой толкует экзистенциализм, объясняется, кроме того, прямой ответственностью за других людей. Это не барьер, отделяющий нас от действия, но часть самого действия. Экзистенциалист не верит во всесилие страсти. Он никогда не станет утверждать, что благородная страсть — это всесокрушающий поток, который неумолимо толкает человека на совершение определенных поступков и поэтому может служить извинением. Он полагает, что человек ответствен за свои страсти. Экзистенциалист не считает также, что человек может получить на Земле помощь в виде какого-то знака, данного ему как ориентир. По его мнению, человек сам расшифровывает знамения, причем так, как ему вздумается. Он считает, следовательно, что человек, не имея никакой поддержки и помощи, осужден всякий раз изобретать человека. В одной своей замечательной статье французский поэт и эссеист Франсис Понж писал: “Человек — это будущее человека”. И это совершенно правильно. Понимать это выражение следует в том смысле, что, каким бы ни был человек, впереди его всегда ожидает неизведанное будущее. Но это означает, что человек заброшен. Никакая всеобщая мораль вам не укажет, что нужно делать. В мире нет знамений. Заброшенность приходит вместе с тревогой. Что касается отчаяния, то этот термин имеет чрезвычайно простой смысл. Он означает, что мы будем принимать во внимание лишь то, что зависит от нашей воли, или ту сумму вероятностей, которые делают возможным наше действие. Когда чего-нибудь хотят, всегда присутствует элемент вероятности. Я могу рассчитывать на то, что ко мне приедет друг. Этот друг приедет на поезде или на автобусе. И это предполагает, что поезд прибудет в назначенное время, а автобус не попадет в дорожное происшествие. Я остаюсь в области возможного; но полагаться на возможность следует лишь настолько, насколько наше действие допускает всю совокупность возможностей. Как только рассматриваемые нами возможности перестают строго соответствовать нашим действиям, мы должны перестать ими интересоваться, потому что никакое провидение не может приспособить мир и его возможности к нашей воле. Действительность будет такой, какой ее определит сам человек. Значит ли это, что человек должен предаться бездействию? Нет. Сначала он должен решить, а затем действовать, руководствуясь старой формулой: «Нет нужды надеяться, чтобы что-то предпринимать». Это не означает, что человеку не следует вступать в ту или иную партию. Просто он, не питая иллюзий, будет делать то, что сможет.
 
Здесь уместно будет вспомнить еще одно понятие - квиетизм (от лат. quietus - спокойный, безмятежный) - религиозное учение и течение, возникшее в католицизме в 17в. и доводившее христианское требование безропотного подчинения воле Бога до фаталистического безразличия к собственному спасению. — позиция людей, которые говорят: другие могут сделать то, чего не могу сделать я. Экзистенциализм прямо противоположен квиетизму, ибо он утверждает, что реальность — в действии. Он даже идет дальше и заявляет, что человек есть не что иное, как его проект самого себя. Человек существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь. Отсюда понятно, почему экзистенциальное учение внушает ужас некоторым людям. Ведь у них зачастую нет иного способа переносить собственную несостоятельность, как с помощью рассуждения: «Просто обстоятельства были против меня, а я, на самом деле, стою гораздо большего. Правда, у меня не было большой любви или большой дружбы, но это только потому, что я не встретил мужчину или женщину, которые были бы их достойны. Я не написал хороших книг, но это потому, что у меня не было досуга. У меня не было детей, которым я мог бы себя посвятить, но это потому, что я не нашел человека, с которым мог бы пройти по жизни. Во мне, стало быть, остаются в целости и сохранности множество неиспользованных способностей, склонностей и возможностей, которые придают мне значительно большую значимость, чем можно было бы судить только по моим поступкам». Однако в действительности, как считают экзистенциалисты, нет никакой любви, кроме той, что создает саму себя; нет никакой «возможной» любви, кроме той, которая в любви проявляется. Нет никакого гения, кроме того, который выражает себя в произведениях искусства. Гений Пруста — это произведения Пруста. Гений Толстого— это ряд его романов и философских взглядов, и кроме них ничего нет. Зачем говорить, что Толстой мог бы написать еще один роман, если он его не написал? Человек живет своей жизнью, он создает свой облик, а вне этого облика ничего нет. Конечно, это может показаться жестоким для тех, кто не преуспел в жизни. Но, с другой стороны, надо, чтобы люди поняли, что в счет идет только реальность, что мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не положительно. Тем не менее, когда говорят: “Ты есть не что иное, как твоя жизнь”, это не значит, что, например, о художнике будут судить исключительно по его произведениям; есть тысячи других вещей, которые его определяют. Экзистенциалисты хотят лишь сказать, что человек есть не что иное, как ряд его поступков, что он есть сумма, организация, совокупность отношений, из которых составляются эти поступки. Их упрекают, по существу, не за пессимизм, а за упрямый оптимизм. Если им ставят в упрек их литературные произведения, в которых они описывают вялых, слабых, трусливых, а иногда даже явно дурных людей, так это не только потому, что эти существа вялые, слабые, трусливые или дурные. Если бы мы заявили, как Золя, что они таковы по причине своей наследственности, в результате воздействия среды, общества, в силу определенной органической или психической обусловленности, люди бы успокоились и сказали: «Да, мы таковы, и с этим ничего не поделаешь». Но экзистенциалист, описывая труса, полагает, что этот трус ответствен за собственную трусость. Он таков не потому, что у него трусливое сердце, легкие или мозг. Он таков не вследствие своей физиологической организации, а потому, что сам сделал себя трусом своими поступками. Не бывает трусливого темперамента. Темпераменты бывают нервическими, слабыми, как говорится, «худосочными» или «полнокровными», но слабый человек вовсе не обязательно трус, так как трусость возникает вследствие отречения или уступки. Темперамент — еще не действие. Трус определяется по совершенному поступку. То, что люди смутно чувствуют и что вызывает у них ужас,— это виновность самого труса в том, что он трус. Люди хотели бы, чтобы трусами или героями рождались. В книге Сартра “Дороги свободы” формулируется следующим образом: «Как можно делать героями столь дряблых людей?». Это возражение несерьезно, оно предполагает, что люди рождаются героями. Собственно говоря, люди именно так и хотели бы думать: если вы родились трусом, то можете быть совершенно спокойны — вы не в силах ничего изменить, и останетесь трусом на всю жизнь, что бы вы ни делали. Если вы родились героем, то также можете быть совершенно спокойны — вы останетесь героем всю жизнь, будете пить как герой, есть как герой. Экзистенциалист же говорит: трус делает себя трусом, и герой делает себя героем. Для труса всегда есть возможность больше не быть трусом, а для героя — перестать быть героем. Но в счет идет лишь полная решимость, а не частные случаи или отдельные действия — они не захватывают нас полностью. Экзистенциализм нельзя рассматривать ни как философию квиетизма, ибо экзистенциализм определяет человека по его делам, ни как пессимистическое описание человека: на деле нет более оптимистического учения, поскольку судьба человека полагается в нем самом. Экзистенциализм — это не попытка отбить у человека охоту к действиям, ибо он говорит человеку, что надежда лишь в его действиях, и единственное, что позволяет человеку жить,— это действие. Следовательно, в этом плане, мы имеем дело с моралью действия и решимости. Исходный пункт экзистенциалистов — это субъективность индивида, она обусловлена и причинами чисто философского порядка. Они хотят иметь учение, основывающееся на истине, а не на ряде прекрасных теорий, которые обнадеживают, не имея под собой реального основания. В исходной точке не может быть никакой другой истины, кроме: «Я мыслю, следовательно, существую». Это абсолютная истина сознания, постигающего самое себя. Любая теория, берущая человека вне этого момента, в котором он постигает себя, есть теория, упраздняющая истину. Теория экзистенциализма — единственная теория, придающая человеку достоинство, единственная теория, которая не делает из него объект. Всякий материализм ведет к рассмотрению людей, в том числе и себя самого, как предмет, то есть, как совокупность определенных реакций, ничем не отличающейся от совокупности тех качеств и явлений, которые образуют стол, стул или камень. Что же касается экзистенциалистов, то они именно и хотят создать царство человека как совокупность ценностей, отличную от материального царства. Но субъективность, постигаемая как истина, не является строго индивидуальной субъективностью, поскольку человек открывает не только самого себя, но и других людей. Через «я мыслю» мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же достоверен для нас, как мы сами. Таким образом, человек, постигающий себя, непосредственно обнаруживает вместе с тем и всех других, и притом — как условие своего собственного существования. Он отдает себе отчет в том, что не может быть каким-нибудь (в том смысле, в каком про человека говорят, что он остроумен, зол или ревнив), если только другие не признают его таковым. Чтобы получить какую-либо истину о себе, человек должен пройти через другого. Другой необходим для его существования, так же, впрочем, как и для его самопознания. При этих условиях обнаружение человеческого внутреннего мира открывает, в то же время, и другого, как стоящую перед ним свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» него. Таким образом, открывается целый мир, который экзистенциалисты называют интерсубъективностью. В этом мире человек и решает, чем является он и чем являются другие. Стремясь к свободе, мы обнаруживаем, что она целиком зависит от свободы других людей и что свобода других зависит от нашей свободы. Конечно, свобода, как определение человека, не зависит от другого, но, как только начинается действие, человек обязан желать вместе со своей свободой свободы других; он может принимать в качестве цели свою свободу лишь в том случае, если поставляет своей целью также и свободу других. Следовательно, если признать, что человек — это существо, у которого существование предшествует сущности, что он есть существо свободное, которое может, при различных обстоятельствах, желать лишь своей свободы,  то одновременно признаем, что человек может желать и другим только свободы. Кант заявляет, что свобода желает самой себя и свободы других. Но он полагает, что формальное и всеобщее достаточны для конституирования морали. Экзистенциалисты же, напротив, думают, что слишком отвлеченные принципы терпят крах при определении действия. Содержание человеческих действий всегда конкретно и, следовательно, непредсказуемо. Всегда имеет место изобретение. Важно только знать, делается ли данное изобретение во имя свободы. Выбирать можно все, что угодно, если речь идет о свободе решать. Экзистенциалист никогда не рассматривает человека как цель, так как человек всегда незавершен.  Человек находится постоянно вне самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя-вовне, он существует как человек. С другой стороны, он может существовать, только преследуя трансцендентные цели. Стремясь к  выходу за свои сегодняшние пределы, улавливая объекты лишь в связи с этим преодолением самого себя, он находится в сердцевине, в центре этого выхода за собственные пределы. Нет никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека трансцендентности (не в том смысле, в каком трансцендентен Бог, а в смысле выхода за свои пределы) и субъективности — в том смысле, что человек не замкнут в себе, а всегда присутствует в человеческом мире,— и есть то, что, экзистенциалисты называют экзистенциалистским гуманизмом. Это гуманизм, поскольку они напоминают человеку, что нет другого законодателя, кроме него самого, в заброшенности он будет решать свою судьбу; поскольку они показывают, что реализовать себя по- человечески человек может не путем погружения в самого себя, но в поиске цели вовне, которой может быть освобождение или еще какое-нибудь конкретное самоосуществление.

Таким образом, экзистенциализм сосредоточивает свое внимание на духовной выдержке человека перед лицом враждебного ему мира. Его представители отказываются превращать человека в инструмент, которым можно манипулировать: в инструмент познания или производства. Способность человека творить самого себя и мир других людей, выбирать образ будущего мира является, с точки зрения экзистенциализма, следствием фундаментальной характеристики человеческого существования - его свободы. Человек - это свобода. Экзистенциалисты подчеркивают, что человек свободен совершенно, независимо от реальных возможностей существования его целей. Свобода человека сохраняется в любой обстановке и выражается в возможности выбирать, делать выбор. Речь идет не о выборе возможностей для действия, а выражении своего отношения к данной ситуации. Таким образом, свобода в экзистенциализме - это, прежде всего, свобода сознания, свобода выбора духовно-нравственной позиции индивида.

  Постановка проблемы свободы сильная сторона  экзистенциализма. Она заключается в стремлении подчеркнуть, что деятельность людей направляется, главным образом, не внешними обстоятельствами, а внутренними побуждениями, что каждый человек в тех или иных обстоятельствах мысленно реагирует не одинаково. От каждого человека зависит очень многое, и не надо, в случае отрицательного развития событий, ссылаться на "обстоятельства". Люди обладают значительной свободой в определении целей своей деятельности. В каждый конкретно-исторический момент существует не одна, а несколько возможностей. При наличии реальных возможностей развития события не менее важно и то, что люди свободны в выборе средств для достижения поставленных целей. А цели и средства, воплощенные в действия, уже создают определенную ситуацию, которая сама начинает оказывать влияние. Со свободой теснейшим образом связана и ответственность человека. Без свободы нет и ответственности. Если человек не свободен, если он в своих действиях постоянно предопределен какими-либо духовными или материальными факторами, то он, с точки зрения экзистенциалистов, не отвечает за свои действия. Но если человек поступает свободно, если существует свобода воли, выбора и средств их осуществления, значит, он в ответе и за последствия своих действий. В ХХ в. экзистенциализм вырос на почве пессимистического взгляда на технический, научный и нравственный прогресс, обернувшийся кошмаром мировых войн и тоталитарных режимов. Война с фашизмом стала эпохой расцвета  экзистенциализма.  В своей основе экзистенциализм — это нонконформизм, призывающий личность делать выбор в сторону истинных человеческих ценностей. Те же угрозы – фашизма, тоталитаризма, терроризма «благополучно» перекочевали в 21 век, стимулируя вновь актуальность дальнейшего развития и популяризации экзистенционализма.

Философия постмодернизма.
Как писал Владимир Грушецкий «...Мир уже почти осознает ошибочность выбранного пути развития и с большим вниманием присматривается к другим дорогам...». В конце 20-го, начале 21 веков человечество вступило в эпоху глобального кризиса. Подвергаются радикальному пересмотру политические концепции, ежегодно рождаются самые неожиданные направления в искусстве, кардинально изменяется стиль научных исследований Мира и Человека. Эту эпоху называют по разному – Эрой Водолея, эпохой постмодернизма. Выводы специалистов-эзотериков, согласно которым на рубеже веков человечество вступит в  период тотального кризиса, были сделаны задолго до изобретения ядерного оружия и появления современных природоотравляющих технологий. Взять хотя бы широко известные предсказания Нострадамуса или Ванги, сбывающиеся, что бы там ни говорили критики, с поразительной точностью. Во многих предсказаниях, дошедших до нас из глубокой древности, содержатся указания на весьма непростые времена для человечества. Именно в эти годы человечество как Единый Организм должно пережить трудности «переходного возраста» и вступить в Эпоху Сознательной Духовной Зрелости.

              В некотором глубинном смысле всем нам очень повезло — мы являемся свидетелями Смены Эпох, как тотального переворота практически во всех сферах жизни и человека, и общества в целом. Всюду — в общественной жизни и в устоях государства, в семейных традициях и в культуре, в науке и искусстве — повсюду происходит фактически одно и то же таинство: крушение старых, отживших форм жизни и рождение, становление и расцвет новых стилей, новых подходов, новых образцов жизни и творчества Грядущей Эпохи.
Культурологи и актеры, философы и физики, поэты и мастера всевозможных профессий открывают в собственных размышлениях и озарениях Новую Культуру — Культуру Эры Водолея, культуру постмодернизма, возникновение которой знаменуется переходом к совершенно новым формам общественного и индивидуального сознания на просторах всей Земли.
Происходит переворот в стилях мышления, мировосприятия и самопонимания людей, идет процесс формирования нового видения, которое сможет объединить человечество на прочной основе гуманистических ценностей. Наступает Эра Человека — человека, раскрывающего свои высшие духовные потенции в гармоническом сотрудничестве с себе подобными и со всем Космосом. Раскрытие высших, глубочайших таинств и способностей окружающего Мира и Человека, приведет к открытию новых форм сознания, к развитию принципиально новых форм мироустройства, научного знания, искусства, религиозности.
В последние десятилетия развился удивительный парадокс. Человек, будучи на первый взгляд разумным, обладая немыслимыми, по масштабам прошлых столетий, знаниями, продолжает жить в состоянии неосознанности своего бытия и низкого качества жизни. В определенном ракурсе даже образованных современных людей, впитавших ценности эпохи «развитого цинизма», повсеместно именуемого прагматизмом, в чем-то вполне можно сравнивать с нашими животными предками. Реальность существования этого парадокса доказывается продолжением многочисленных конфликтов, в том числе политических, цивилизационных, межрелигиозных,  межнациональных, морально-нравственным кризисом, культом потребления.
Поразительное дело: перейдя за грань, отделяющую нас от животных, мы не усмотрели различия между двумя различными уровнями психодуховного развития самосознающего индивидуума! А различие это настолько остро и существенно, что население Земли продолжает по инерции ошибочно относить себя к виду Человек Разумный, на самом деле разумом, по факту свои действий,   не обладая.
Именно Эпоха Постмодерна, начало Эры Водолея, сменяет акценты в развитии самого человека, и это будет символизировано изменением царящего в сегодняшнем социуме Сознания на торжество Творческого Разума. Именно сегодня земное человечество претерпевает процесс переключения акцента воли с Сознания, как самоутверждения и заботы о своем сиюминутном благополучии, борьбы со всяким инакомыслием и изоляцией от мира, отказа от единства с людьми и Высшими Силами, на Разум, как переживание сущностного единства с Целостной Реальностью, более широкого и целостного восприятию мира и самого себя.
Не следует забывать аксиому самосовершенствования: что содержится внутри самого человека, чего он достиг в ходе внутренней работы над самим собой, именно то, неизменно, выносится им в окружающий мир, именно то он и творит вовне по образу и подобию собственной души! Что закладывается в душу человеческую в процессе воспитания и образования (и прежде всего в процессе самосовершенствования), то и выходит из него к другим людям. Как говаривали древние: «Что посеешь, то и пожнешь». А потому, гармоничное обустроение мира принципиально невозможно без направленной гармонизации и возвышения душевного строя каждого из живущих на Земле людей, — и всех вместе, и каждого в отдельности!

Основной парадокс современного общества, как отмечает шведский психолог Элизабет Кюблер-Росс, состоит в том, что дети, рождающиеся естественными и совершенными, превращаются в «неестественных» взрослых. Человеческое бытие состоит из четырех сфер — физической, эмоциональной, интеллектуальной и духовной. Физические контакты доминируют в детстве, затем их роль возрождается у умирающих, нуждающихся в первую очередь в физическом комфорте. Эмоциональные нарушения у взрослых являются следствием подавления физической и эмоциональной активности детей. Запрещая детям плакать, останавливая физические процессы, взрослые укореняют в них чувство страха, стыда, вины, которые впоследствии обернутся агрессивностью, мнительностью и ненавистью. Зависть мешает развивать творческий потенциал ребенка, однако взрослые всегда пытаются придать ей негативную окраску, трансформировать в соперничество. Любовь, в чистом виде — величайшая редкость в современной жизни, где царствует только условная любовь.

И чтобы пресечь негативное влияние сегодняшних взрослых на детей — взрослых нашего Завтра — необходимо исцеление души взрослого, спасающее и связанных с ним детей от негативного влияния и агрессии, чаще всего обусловленных внутренней неустроенностью и родителей, и преподавателей, и всех воспитателей и наставников детских умов и сердец.

Конечно, инерция прошлого велика, и дурное наследие минувших столетий не может, в считанные дни, раствориться в небытие. Инертны и социальные институты, и само мышление человеческое — фундамент, основание всякого отношения человека к действительности — и умы, и сердца,  сегодня еще малоподвижны.

Американский философ, культуролог Роджер Уолш видит возможность выхода из глобального кризиса в преодолении укоренившегося в сознании людей деструктивного начала, порождающего гонку вооружений, голод и нищету рядом с роскошью и пресыщением, разрушение природной среды в погоне за экономическим ростом. Предпринимаемые меры по стабилизации демографического роста, сокращению некоторых видов вооружений, запрещению производства экологически опасной продукции не способны погасить кризисную ситуацию, поскольку они направлены на устранение симптомов, а не самой болезни, которая имеет психологические корни.

Человечество своими действиями создало угрозу самоуничтожения, которую можно предотвратить только при условии перехода к новому порогу психологической и социальной зрелости. Психологическая зрелость, которая требуется человечеству на нынешнем этапе, есть форма эволюции, включающая материальное и духовное. С этой точки зрения, современный глобальный кризис следует рассматривать как катализатор индивидуальной и коллективной сознательной работы во имя Будущего.

Американский психотерапевт и философ Станислав Гроф убежден, что исцеление человечества должно начаться с исцеления каждой личности, ее микромира, проникнутого связями с окружающей средой. В процессе «самоизлечения», а по сути, духовного роста, индивидуум должен освобождаться от эгоцентризма, чувствовать свою причастность к целостности мира. Тогда понятие духовности обретет глобальное измерение, трансцендируя культурные различия.

Мудрость, необходимая для исцеления Земли и Человека, получит распространение через межличностное общение, через привлечение психологических и духовных ресурсов человечества, обеспечит всеобщую способность трансперсонального видения мира. Постигая единство мира, человечество будет сообща создавать общество будущего, в котором каждый индивид, «осознав себя как ответственную и стойкую личность поднимется на следующий уровень духовного формирования, где пробуждающемуся сознанию, высшему по сравнению с мыслью и телом, откроются трансперсональное видение и трансцендентная ясность. Вступление каждого индивида на этот уровень повлечет за собой глубинные изменения в организации общества, культуры, управления, медицины, экономики. Этот путь ведет к созданию Культуры Мудрости».

Человечество должно пересмотреть существующие ценности и отобрать необходимые для исцеления и благополучия планеты, что будет способствовать становлению всемирной духовности.
 
Русский мыслитель Николай Рерих прямо указывал на роль культуры, в том числе и психодуховной культуры, в дальнейшем совершенствовании рода человеческого: «Дума о Культуре есть врата в будущее». О кризисной ситуации современности он писал: «Даже мало углубленный ум понимает, что без духовных, культурных ценностей человечеству грозит одичание. Потому каждое нравственное, упорное, объединенное воздействие является особенно неотложным в наше тяжкое время, когда темные силы столько разрушают на пути своего следования. Потому-то так прискорбно слышать пессимистические глупости невежеств, которые не хотят подумать о том, чем жив человек. Потому-то мы и должны сугубо устремиться к охранению культурных ценностей, чтобы не только сами злые разрушители, но и безвольные пессимисты осознали, насколько каждое разрушение культурных ценностей недопустимо в строительстве светлого будущего». Разумеется, прежде всего имеется в виду именно разрушение духовно-нравственных ценностей, одной из наиболее важных среди которых является психологическая культура человека, без которой разумным человек вряд ли достоин называться».

В обретении человечеством забытых ценностей далекого прошлого, когда люди были естественнее и ближе к природе, в поиске нового, в пристальном внимании ко всему внутреннему, к субъективному и психодуховному плану отношений с людьми, с природой, большинству вдумчивых футурологов видится магистральный путь перехода к жизни в Новой Эре. И одним из императивных, обязательных требований Новой Эпохи является необходимость осознанного понимания и человеком, и всем человечеством своего места и своей роли в Мироздании, уяснение законов естественной духовно-нравственной эволюции и исполнение их в повседневной жизни.

Видный австрийский психолог Виктор Франкл писал об этом императиве Новой Эры: «Существование колеблется, если отсутствует «сильная идея», как называл это Фрейд, или идеал, к которому можно стремиться. Говоря словами Альберта Эйнштейна, человек, считающий свою жизнь бессмысленной, не только несчастен, он вообще едва ли пригоден для жизни».

Поиски смысла, ограниченного несколькими десятилетиями земного существования человека, представляют собой процесс создания фундаментальных ценностей общечеловеческого значения, — именно, сознательная встреча индивидуума с Культурой позволяет ему, в ходе освоения ее богатства, создать и себя, и образ реальности, и модели достигаемого — желаемого всем сердцем! — будущего.

Еще древние заметили, что периодически наступающая смена Эпох — своеобразный «стык времен», их «связь» — эта смена производит колоссальное смятение в душах людей и воспринимается чуть ли не как «конец света - Апокалипсис», хотя речь идет прежде всего о конце прожитого человечеством периода, и о вхождении в новый порядок вещей и отношений и смыслов. Люди в буквальном смысле теряют жизненные ориентации, теряют направления собственного развития. Учащаются военные конфликты, политические перевороты, техногенные, антропогенные и природные катастрофы. В тяжких муках умирает старая эпоха и рождается новая реальность, Новая Эра. Иными словами это не «конец света», а мучительный, может быть надолго растянутый во времени «процесс родов» новой исторической эпохи человечества. Роды не сегда бывают «нормальными». Поэтому сегодня, как никогда, человеку необходим своего рода «взгляд с новой высоты», позволяющий ему адекватно сориентироваться в масштабах разворачивающихся в личной и планетарной жизни событий и пертурбаций, увидеть и понять Планы Провидения. Речь идет о новом взгляде на мир и собственное существование среди людей и в природе.  Речь идет о принципиально новых духовных ориентирах и об общем совершенствовании мышления людей. Многие современные культурологи и прогнозисты считают, что диалог Науки, Религий, Эзотеризма, Искусства, различных Культур назрел. Не осуществив этого глубочайшего Синтеза, не обретя должной целостности, интегральности  видения в самых различных сферах — будь-то Наука, Искусство,  Психология, Философия или Религия, — человечество, по-видимому, не сможет войти в Новую Эру и надежно обосноваться в ней.

Ситуация, сложившаяся на самых различных «фронтах противостояния» вышеозначенных разделов Общечеловеческой Культуры, прекрасно обрисована Виктором Франклом: «Мы живем сегодня в век специалистов, и то, что они нам сообщают, — это лишь отдельные аспекты действительности под определенными углами зрения. За деревьями результатов исследователей ученый уже не видит лес действительности. Исследовательские результаты, однако, не только разрознены, но и несопоставимы, и очень трудно синтезировать их в едином образе мира и человека. Само по себе расхождение отдельных изображений действительности в течение долгого времени, никакого ущерба познанию нанести не должно — напротив, оно служит ему на пользу. При стереоскопическом зрении, например, именно благодаря расхождениям изображений, открывается, ни много ни мало, целое пространственное измерение. Условием и предпосылкой этого, однако, является слияние сетчаточных образов. Аналогичным образом требуется «усилие понятия» (Гегель) для того, чтобы объединить разрозненные результаты научных исследований в единую картину мира и человека».
Для формирования нового стиля мышления, новой логики отношений между людьми очень важно развивать, разрабатывать и осваивать новые структурно-энергетические модели и психотехнологии. Как человек видит, воспринимает и понимает окружающую реальность и самого себя, так он и действует, в точном соответствии с собственными глубинными установками и представлениями о должном. Сколь бы ни была прекрасно устроена автомашина, если водитель направит ее по неверному пути, он рискует свалиться в кювет, вне зависимости от ее технического совершенства.

Разработка новых форм видения социальной и индивидуальной психореальности совершенно необходима для четкой ориентации человека в его собственных, личных и общесоциальных, коллективных, внутренних пространствах. Настраивание субъективной динамики на гармоничный лад непременно приведет и к переустройству жизни всего человечества. Наряду с этим необходимо и внесение в жизнь общества психотехнических практик осознавания и самодисциплинирования — без этого вряд ли возможен подлинно-индивидуальный подход к проблемам человека и активизация интереса к самосовершенствованию и детей, и взрослых, которое, одно только, и является настоящей движущей силой любого человеческого развития. Без самосовершенствования же вхождение человека в Эру Водолея встретит непреодолимые трудности и вообще вряд ли будет возможно. Свободная воля людей должна находиться в согласии с незыблемыми законами Творящего Космоса. И сегодня, на заре Новой Эпохи, научные, духовно-эзотерические традиции, существенно трансформировались, преобразились, явившись миру людей в новом качестве. Новое понимание мира и человека, возникает благодаря таким корифеям человековедения, каковыми являлись мыслители Фрейд, Юнг, Редьяр, Маслоу, Вернадский, Джонс, Франкл, Хабермас, Гроф, Уилбер и другие.
 
На стыке эпох именно психодуховное просвещение способно стать катализатором общественного развития, причем основа развития и жизненной динамики и личности, и общества в целом будет не конкурентной, на основе одной лишь жестокой борьбы за существование, подобной кодексам животного мира, но именно творческой: знание о конкретном человеке поможет ему с самого раннего возраста узнать свое предназначение, свои способности и силовые потенциалы, с которыми он пришел в мир и направленно реализовать имеющееся богатство потенций в практике раскрытия собственных качеств.

Так психологическое знание позволит в Новую Эпоху изменить сам характер движущих сил общества: не отменяя здоровой конкурентной борьбы, общество сможет полнее выявлять особенности и таланты младенцев и организовывать их обучение с самого раннего возраста.

Развитие человека зависит от его личных волевых усилий и от повседневной работоспособности, однако с раннего возраста направление его развития будет избираться с учетом индивидуальной специфики человека, что позволит сэкономить массу сил и избежать многих ошибок и деформаций, являющихся, прежде всего, следствием элементарного невежества.

Психодуховное развитие и взаимоподдержка позволят людям обрести не только покой и удовлетворенность, но также найти самих себя. «Нужно ли помогать? Так нужно, что и выразить нельзя. И мыслью, и советом, и делом, и всеми доступными прямыми и косвенными способами. Ведь главнейшая причина мирового кризиса заключается в отсутствии взаимной помощи. Между тем достаточно ясно установлено, что протекающий кризис не материального, а именно духовного значения» (Николай Рерих).

Беседа о Будущем может оказаться нескончаемой. Как писал Николай Рерих, «Шире широкого мыслите. По размаху мысли нашей нам даруются и возможности, соразмерные полету мечты».

На заре Третьего Тысячелетия возникает Новое Человековедение, объединяющее гениальные озарения древних и достижения современных исследователей.

Культурно-психологический постмодернизм — сложное, достаточно эклектичное и неоднородное явление, возникшее в западноевропейской культуре последней четверти XX века. Первые идеи постмодернистского толка появились в конце 60-х годов и были связаны с критическими размышлениями социологов, культурологов и философов о современной цивилизации. Так понятый постмодерн экспертами-теоретиками оценивался, как очередной кризис искусства и культуры, и только итальянский писатель и философ Умберто Эко в послесловии к своему произведению "Имя розы", в 1980 году, аргументирует принципы постмодернистского мироощущения.  Сравнительно целостная концепция постмодернизма появляется в конце 70-х годов. В основе ее было непринятие социальных утопий, иллюзий массового сознания, нашедшее свое отражение в социальных движениях с конца 60-х годов (феминизм, экологическое движение, хиппи, движения за гражданские права, антрасистские, антивоенные, левоэкстремистские, правозащитные, студенческие движения, «сексуальная революция», «психоделическая революция», движения рок- и поп-культуры, авагардизма, контркультуры, неорелигиозные культы и т.д.) и по настоящее время. С другой стороны, обнаруженный искусством факт существования множественности жизненных миров, плюрализм форм культуры, никак не вписывался ни в концепцию развития классической философии, ни в проблематику направления современной философии (марксизм, экзистенциализм, неофрейдизм, структурализм и так далее), каждое из которых притязало на универсальность. Плюрализм, мультикультурализм, как состоявшаяся реальность и как новая модель восприятия культуры и общества, не мог быть аргументирован воспроизведением базовых исходных идей философской традиции, идущей от Платона к Гегелю и соотносившихся  с познанием абсолютной истины. Вполне очевидно, что новое постмодернистское мышление существует по каким-то другим правилам: апелляция к несоответствию теории - предмету, явления - эталону, образцу здесь теряло всякий смысл. Но ведь и сам плюрализм, как множественность форм, не мог быть себе критерием или последней инстанцией. Как выяснилось далее, плюрализм означал не осуществление свободы, как вседозволенности, а осуществление множественности возможностей в жестких рамках строжайшей дисциплины разума. Значит, речь шла о новой рациональности, понятой постмодернистским сознанием как возвращение к мировоззрению качества истинности, утраченного философией в Новое время. В определенном смысле эта идея явилась методологическим основанием для следующих конструкций постмодернистского мышления. Тем более, что основным направлением его явилось не столько новые факты реальности, сколько уже существующие культуры, стандарты и стереотипы их объяснений. Поэтому новое мышление прежде всего стремится избавить собственную мысль от ограничений, накладываемых на нее эпохой В буквальном смысле слово "постмодернизм" — это то, что следует за современной эпохой, за модернизмом, и связано с осмыслением стилевых изменений в европейской художественной культуре. Но только в 80-х годах термин "постмодернизм" укореняется и приобретает статус общеупотребимого понятия. В рамках постмодернизма сегодня работают многие философы, социологи, лингвисты, филологи, искусствоведы, психологи. К наиболее известным представителям данного направления следует отнести Жана-Франсуа Лиотара (р. 1924), Жана Бодрийара (р. 1929), Жиля Делеза (р. 1926), Жана Дерриду (р. 1930), Феликса Гваттари (р. 1930) и др. Для становления постмодернистской проблематики большое значение имело глубокое и разностороннее осмысление ницшеанства, марксизма и фрейдизма.

В строгом смысле философии постмодернизма не существует: постмодернистская рефлексия направлена на доказательство выработки нового философского стиля мышления, понимаемого как создание целостной объясняющей мировоззренческо-теоретической системы. Постмодернизм принципиально не претендует на создание философской универсальной теории, уделяя пристальное внимание не прояснению Всеобщего, а описанию игры Частностями. Он связан с дезавуированием дискурса Всеобщего, с осмыслением ситуации fin de siecle ("конца веков"), для которой характерно сомнение в незыблемости мира и культуры, убежденность в том, что то, с чем имеет дело человек, по сути — иллюзия, а выбор, который он совершает, возможен лишь как предпочтение плохого перед еще более худшим.

Постмодернизм связан с претензией на смену философских представлений, что сопрягается с глубокой и разносторонней критикой панлогизма, рационализма, объективизма и историзма, свойственных предшествующей западноевропейской традиции. Исследование "того, что сделано" и иллюзий с этим связанных, поставило в центр постмодернистской проблематики осмысление того, "как это сделано", что выдвинуло на первый план проблемы, требующие прояснения роли знака, символа, языка и структуропорождающей деятельности. Для постмодернизма характерен постепенный переход от установки "познание мира с целью его переделки", к требованию «деконструкции» мира.  Постмодернизм полностью отказывается от стремления преобразовать мир на путях его рациональной организации, констатируя глубинное "сопротивление вещей" этому процессу. Отказ от познания мира и, следовательно, его преобразования, ведет к игнорированию значимости истины, к утверждению множественности и субъективности истин, к тезису о значении "понимания", а не знания. В этом случае любая систематизация знания теряет смысл, идеалом выступает "единство" предметных полей, уничтожение спецификации и предметной определенности Отсюда требование соединения науки и искусства, философии и филологии, философии и религии и т. п. Авторитет и опыт превращаются в ничто Мир выступает, как плюралистичное нечто, не сводимое ни к одному объединяющему универсальному принципу.
История, поэтому, предстает лишенной всякого смысла и направления "Стрела времени" превращается в стрелку компаса, колеблющуюся между полюсами. Время утрачивает модусы и выступает как "прошлонастоящее" Форма теряет смысл, воцаряется открытая антиформа. В истории господствует случай, замыслу и закономерности места нет; иерархия, как принцип структурной организации уступает место анархии; на место творчества встает деконструкция; центрирование сменяется рассеиванием; вместо углубления, традиции, укорененности предлагается ризома (специфическая форма хаотического развития) и "пересечение поверхностей"; означающее вытесняет означаемое, цель подменяется игрой, определенность — неопределенностью

Эти принципы, заложенные в основе постмодернисткого образа мира (вернее, — образов мира), проявляются в понимании человека, которое противостоит метафизическому антропологизму и гуманизму Человек трактуется не как субъект" его сущность сводится к коллективному "Я", "социальному и политическому бессознательному". В постмодернизме обосновываются принципы универсального гуманизма, направленного на все живое во Вселенной и сопряженного с критической рефлексией понятия "власть". Для концепции Ж. Дерриды особое значение имела рефлексия идей Ф. Ницше, Ж. Хайдеггера, З. Фрейда, Э. Гуссерля. Его исходной посылкой стал тезис об исчерпанности философии и человческого разума в классических формах, основанных на понимании бытия как присутствия. Способом преодоления кризисной ситуации в философии он считает предложенный им метод деконструкции. Изложение основ нового метода содержится в его знаменитой книге "О грамматологии" (1967) и включает критический анализ традиций метафизики. Развитию постмодернистских идей способствовали также работы Жака Бодрийара — французского философа и социолога. Большое влияние на Ж Бодрийара оказали философские идеи К. Маркса, З. Фрейда, В. Соссюра. Переосмысление прежних философских подходов осуществляется им в книге "Зеркало производства" (1973), в которой предпринимается попытка глубинной критики социальной теории, с точки зрения ее знаковости. Начало современной истории модерна он видит в эпохе Возрождения, когда знаковые коды получают относительную самостоятельность от референтов, окончательно реализованную в конце XX века Согласно Бодрийару, социальная история разворачивается как процесс вытеснения смерти, которая понимается как асистемность. Поэтому социльная история начинается с вытеснения из социального пространства мертвых, затем дикарей и т п, вплоть до интеллектуалов и женщин. При этом смерть амбивалентна жизни. Феномен обратимости используется Бодрийаром для создания концепции симуляции, что понимается как смешение реального и воображаемого. Развитие уровней симуляции приводит к подрыву самой системы:  мир утрачивает реальность, выступая как совокупность моделей. Симуляция смешивает всякое различение, выдавая отсутствие за присутствие, а воображаемое за реальное. Симуляция непосредственно связана со "знаковостью человеческого существования". Эволюционируя, знак утрачивает всякую связь с реальностью и переходит в ряд симуляции, обретая связь с телом, становясь симулякром — "кентавром знака и тела". Разработка постструктуралистских идей осуществляется и в работах Жиля Делёза и Феликса Гваттари. В исследованиях этих авторов прослеживается стремление использовать терминологию, разработанную в рамках неофрейдизма и этологии. Их совместные работы оказали большое влияние на становление "нового мышления". Прежде всего это касается книги "Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип" (1972), синтезирующей в себе философию, психоаналитические подходы, политическую теорию и претендующей на создание "не-концепции" — теории, направленной против европейского панлогизма и рационализма. Результатом стало создание концепции социального и политического бессознательного. В "Анти-Эдипе" подробно анализируются психоанализ и его проблематика. Поэтому одной из главных проблем становится проблема желания, его рефлексии, фиксации и кодификации, что связано с языковым оформлением желания, его конституированием "грамматикой" культуры, которая определяет место человека в "социальной машине". Отсюда требование полной декодификации желания, избавления его от произвола "грамматики", что должно привести к прояснению уровней "несмысла", к истинной природе человека, не затушеванной "эдиповой культурой". "Внеэдиповый опыт" дается благодаря использованию противоположного психоанализу метода — шизономадическому. Шизоанализ призван разрушить иллюзию "Я", избавив человека от символов и кодов, связанных с "желающим производством". Он нацелен на разрушение единообразия, на утверждение множественности и поливариантности "Желание" понимается Делезом и Гваттари, как реакция человека на его включение в ряд символов, репрезентирующих реальность. Шизоанализ настаивает на уничтожении границ и центрированности общественных систем. Декодирование потоков желаний освобождает человека, утверждая его уникальность. Противоположный процесс связан с активными попытками оживить старые коды, что ведет к возрастанию репрессивности, к появлению "неотерриториальностей". Этот процесс приводит в конечном счете к ретерриториализации, которая сопряжена с "фашистизацией" социальной жизни и с безумием "параноидальности". В "Анти-Эдипе" Делез и Гваттари трактуют действительность, как совокупность "желающих машин", образующих "желающее производство", осуществляемое на молекулярном (части и механизмы желающих машин) и молярном уровнях (мир, индивиды, общество, классы, государство, наука, искусство и т п.). Человек выступает как "желающая машина", сочетающая в себе молярный и молекулярный уровни. Во втором томе данной работы — "Тысяча поверхностей" (1980) — Делез и Гваттари исследуют "поверхности" и "уровни напряжения" между ними. Множественность поверхностей (предметных областей) формируют "ризому". Данный термин заимствован из ботаники и означает специфический способ развития, беспорядочное становление множественности, движение желания без определенного направления, регулярности, без упорядоченности и синхронности Делез и Гваттари выделяют основные принципы такого взаимодействия, давая каждому из них особое название. Исследованию соотносимости желания и власти посвящены работы Гваттари "Молекулярная революция" (1977) и "Машинное бессознательное" (1979), в которых раскрываются процессы репрессивного воздействия на человека процессов кодификации и способы реагирования на них.

Дальнейшую разработку данная проблематика получает в работах Делеза "Кино" (1983—1985) и "Фуко" (1986), в которых исследуются природа репрезентации, структура знака, отношения языка и социокультурных институтов. Ж. Делез обосновывает тождественность между литературным и нелитературным дискурсом, делая вывод о том, что мысль может трактоваться, как художественное творчество, а литература — как часть экономики и истории "производства желания".
Постструктурализм, таким образом, занимается исследованием сложных вопросов, порожденных, с одной стороны, кризисными явлениями в современной культуре, а с другой — развитием средств массовой коммуникации.
Философия присутствия, то есть собственно философия, с тем чтобы за словами и явлениями открылось сокрытое ею - красочный и противоречивый многоразличный плюралистический мир означаемого. В этих же целях деконструируются такие составные компоненты мировоззрения, как Бог, я, цель, смысл, реальный мир, истина как соответствие. С целью формирования постсовременного мироощущения, способного к новому единству научных, эстетических, религиозных, философских интуиций. Иначе говоря, деконструкция, отвергающая классическую проблему истины, одновременно предлагала и реконструкцию открытой неформируемой бесконечно продолжающейся окончательно незавершенной истины, как прямой противоположности прежней субстанциональной истине. Первое условие настоящего философствования для таких разнохарактерных мыслителей, как Умберто Эко, Мишель Фуко, Жак Деррида, Роллан Барт, Жиль Делёз, Жан Лиотар, - это вера в Разум. Этот достаточно парадоксальный для традиционной точки зрения факт означает ни что иное, как требование антидогматизма, отказ от жесткого доктринального монологизма, разрушение системы символических противоположностей, отказ от двоичного исчисления мира, то есть от бинарных оппозиций, типа рациональное - иррациональное, конечное - бесконечное, старое - новое, дух - материя, материализм - идеализм и так далее. В связи с тем, что пространство культуры стало многомерной структурой, идея Разума означала переход с позиций классического антропоцентрического гуманизма на позиции гуманизма универсального, экологическое измерение которого обнимает все человечество, природу, космос и Вселенную.
Второе условие возрождения идеи истины, противоположно истине, как соответствию. Речь идет о перестройке мышления, приписывающего миру статус быть иррациональным. Постмодернизм отказывается от логицизма, ведущего к абсолютной истине. Благодаря такой процедуре традиционные проблемы познания, овладения миром теперь сопровождаются взаимодействием с ним. По мере овладения миром мы не только о нем узнаем все больше, но растет и наше незнание его. В постмодернизме знание не просто кумулятивно, но основано на все расширяющемся незнании. В таком рафинированном знании речи не может быть о раз и навсегда данных истинах или о диалектике относительного и абсолютного. Постмодернистский взгляд на динамику науки словно иллюстрирует мысль Николая Кузанского об ученом незнании еще XV века: "Чем больше мы знаем, тем больше мы становимся осведомлены о том, что мы не знаем". Если иметь в виду сферу культуры в целом, отказ от классического понимания истины, непременно содержащего в себе единую точку зрения, означал отказ от европоцентризма и этноцентризма, что само по себе свидетельствует об определенной плодотворности антииерархических идей культурного релятивизма, утверждающего многообразие, самобытность и равноценность всех граней творческого потенциала человечества. Весьма привлекательная идея постмодерна в плане создания единой универсальной культуры, единой науки, истории и новых форм, универсальных для науки и искусства, идея сближения религий вовсе не означает, что речь идет здесь о каком-то всеедином мировоззрении. Скорее постмодернизм ставит задачу каждому и говорит о необходимости принятия к сведению других культурных традиций, мировоззренческих ориентиров, духовных миров других людей. Сам принцип культурной автономности и взаимной дополнительности духовных традиций здесь понимается, как необходимость взаимного ученичества. Но для этого надо было восполнить исходные требования, отделить идеологию от всех форм духовной культуры, с нового времени, вплетенного в нее. Представления постмодернизма о мысли и знании культуры, как идеологизирование тотальности текстов и лингвистических конструкций является важным условием для существования и развития новой философии. Поясним: рождаясь, человек осваивает мир не непосредственно сам, не деятельностно - это невозможно, - но с помощью языка, слов, текстов, которые достались ему по наследству. Мышление, не наученное мыслить самостоятельно, пользуется словом, текстами, ограничивая спектр значений заданными транслируемыми смыслами. Так человек, идя на поводу средств массовой коммуникации, создает удобный для себя мир, в котором вместо действительных чувств и мыслей подставлены подменные образования, в результате чего он начинает жить в фантомном мире псевдомыслей, псевдочувств, псевдодействий. Так появляется серое большинство, слепо верящее в одно-единственную, специально транслируемую для него истину. По этому поводу Умберто Эко иронично заметил: "Дьявол - это высокомерие духа. Это верование без улыбки. Это истина, никогда не подвергающаяся сомнению."

Задача состоит в том, чтобы прорваться в зазеркалье языка, а точнее текстов, с целью постижения сокрытого означаемого. Пространство культуры, духовных форм деятельности - это пространство Ризомы. Потенциально такая структура безгранична. Наше освоение мира - лабиринта - подобно путешествию под равнозначным возможностям дорожек Ризомы.

В психологии  эпоха модерна породила три основных направления или проекта. Это психоанализ, бихевиоризм, экзистенционально-гуманистическая психология. Эпоха постмодернизма активно развивает трансперсональное направление Стена Грофа и интегральную философию и психологию – Великую Холархию Бытия - Кена Уилбера.

Трансперсональная психология – направление, возникшее в США в конце 60-х годов XX века на базе трансперсонального проекта в культуре. Основателями этого направления выступили широко известные философы, психологи и психотерапевты: А. Маслоу, С. Гроф, А. Уотс, М. Мерфи, Э. Сутич и др. В теоретическом отношении проблемное поле этого направления психологии разрабатывали психологи психоаналитического, гуманистического и трансперсонального направлений, а также передовые ученые и мыслители из других областей знания: У. Джеймс, З. Фрейд, О. Ранк, В. Райх, К.Г. Юнг, К. Роджерс, А. Маслоу, Ч. Тарт, К. Уилбер, К. Прибрам, Д. Чью, Ф. Капра и др.

Грандиозные изменения, происходящие сегодня во всех уголках нашей планеты, сотрясающие все социальные группы и затрагивающие каждого человека, имеют фундаментальное измерение, до недавнего времени ускользавшее от философского анализа. Земная цивилизация вступает в новую фазу своего роста, которую можно охарактеризовать как сознательную эволюцию. В разных странах десятки миллионов людей практикуют те или иные практики самопознания и самосовершенствования. Началась новая эра в истории Земли, когда активное преображение человечества происходит в объединении знаний и усилий западных технологий внешнего и восточных технологий внутреннего. Трансперсональная психология играет в этом движении значительную роль, выступая его интеллектуальным лидером и интегратором.
Уильям Джеймс был первым психологом, который использовал термин “transpersonal” (трансперсональное, надличностное) в своем курсе, в Гарвардском университете, в 1905 году и он, по праву, считается первым трансперсональным психологом за свою пионерскую работу “Многообразие религиозного опыта”. В ходе многочисленных дискуссий о том, как назвать новое психологическое направление, в 1968 году кругом  его основателей – Э. Сутичем, А. Маслоу, С. Грофом и другими – было узаконено название “трансперсональная психология”. Существует немало интерпретаций самого слова “трансперсональное”. Видный трансперсональный психолог Кен Уилбер слово “трансперсональное” поясняет как: “личное +…” и считает, что трансперсональная ориентация  включает все остальные области личностной психологии и затем добавляет к ним более глубокие и высокие аспекты человеческого опыта, которые трансцендируют обычные и повседневные переживания. Он считает, что трансперсональное – или “более чем персональное” – это попытка более глубоко, аккуратно и научно представлять весь спектр возможного человеческого переживания. Оно включает в себя полный спектр сознания. Уилбер справедливо утверждает, что постольку, поскольку трансперсональная психология строго и тщательно исследует весь спектр сознания, она, естественно, обнаруживает себя в альянсе с другими трансперсональными подходами, простирающимися от трансперсональной экологии до трансперсональной философии, антропологии, социологии.

Брюс Скоттон определяет “трансперсональное”, как “за пределами персонального или личностного” и относит его к области за пределами общепринятого персонального и индивидуального уровней. Транcперсональное развитие является частью континуума человеческого функционирования и сознания, простирающегося от предперсонального через персональное и к трансперсональному, в котором эго сохраняется, но оказывается в окружении более всеобъемлющих точек отсчета. Развитие человеческого сознания, в соответствии с исследованиями основателей трансперсональной парадигмы психологической науки (У. Джеймса, К.Г. Юнга, Р. Ассаджиоли, А. Маслоу, К. Уилбера, С. Грофа и др.), происходит по следующей схеме: сперва дифференциация, независимость функционирующего эго и затем трансцендирование привязанности к этому эго.

По определению Р. Уолша и Ф. Воон, трансперсональными можно назвать переживания, в которых чувство самотождественности выходит за пределы индивидуальной, или личной самости, охватывая человечество в целом, жизнь, дух и космос. Трансперсональные дисциплины изучают трансперсональные переживания и связанные с ними явления, расширяя для этого возможности различных специальных областей знания.

Трансперсональная психология – это учение о трансперсональных переживаниях, их природе, разнообразных формах, причинах и следствиях, а также о тех проявлениях в областях психологии, философии, практической жизни, искусства, культуры, жизненного стиля, религии и т.д., которые вдохновляются ими или которые стремятся их вызвать, выразить, применить или понять. Значение термина “трансперсональное”, “духовное” должно быть четко отдифференцировано от значения термина “религиозное”. Религиозные переживания относятся, прежде всего, к системе верований, хотя и содержат некоторые трансперсональные элементы. Духовное относится к области человеческого духа, к той части человеческого опыта, которая не ограничена телесным переживанием. Трансперсональные переживания, выходящие за пределы уровня эго, включают духовные переживания, но также вбирают в себя воплощенное человеческое переживание высших уровней.  Слова “трансперсональное” и “духовное” относятся к уровням функционирования человеческого сознания, которые потенциально доступны во всех культурах с широко изменяющимся контекстом и содержанием.

И российский, и западный интеллектуальный рынок предлагает потребителю тысячи практических семинаров, на которых можно познакомиться практически с любой философско-религиозной традицией, эзотерической практикой, “новой религией” или психологическим тренингом. Движения обновления социальной жизни еще в 60-е – 70-е гг. нашего века, проявлявшие себя, как альтернативные официальному истеблишменту молодежная контркультура и “паломничество на Восток”, сегодня оказались интегрированными в обширные социальные проекты гуманизации культуры через самореализацию и самосовершенствование. И это уже не эскапизм, как виделось в первых попытках их осмысления. Уникальность современной ситуации состоит в том, что движения за гуманизацию и революцию сознания стали одними из самых важных составляющих массовой культуры. Они призывают к радикальной реформе всех сфер жизни современной западной цивилизации. И трансперсональная психология выступает интеллектуальным лидером этого всеобъемлющего порыва к беспредельному развитию, давая экспертную оценку древним и современным методам целостного и духовного совершенствования, переводя на язык современной западной культуры древние знания об искусстве трансценденции (Уолш, 1996, Walsh, 1999).

Радикальные изменения, происходящие сегодня на планете в сфере межгосударственных отношений, диалога культур, развития науки, образования, утверждения нового мышления и глобального сознания представляют собой различные стороны единого процесса антропосоциотрансформации, имеющего следующие характерные особенности:
Во-первых, современный исторический период не просто новый век или новое тысячелетие, это качественно иной этап планетарной эволюции – становление глобальной цивилизации.
Во-вторых, доминантой наступающего будущего является интеграция всех сторон человеческой деятельности, все более зримо проявляющих себя как аспекты единого процесса революционных изменений.
В-третьих, качественно новое состояние мира ставит человечество перед необходимостью активного и осознанного соучастия в формировании новой планетарной цивилизации. В ином случае вероятность ее деградации резко возрастает.
В-четвертых, происходящие процессы выдвигают человека в качестве ключевой фигуры нового века. Сохранение специфики и уникальности всего того, что было накоплено человечеством в ходе своей долгой истории – залог выживания общечеловеческих ценностей в изменившемся мире.
В-пятых, человечество находится в не имеющем аналогов интенсивном процессе глобализации и трансформации социально-политических структур, «информационной революции».
  На наш взгляд, изучение истории трансперсональной психологии выполняет важнейшую развивающую функцию. Ознакомление с основными духовно-религиозными и научными подходами, сделавшими вклад в трансперсональную парадигму, осознание ценности каждого из них разрушает стремление к поиску “истины в последней инстанции”, прививает научную терпимость, способствует формированию творческого, гибкого мышления.
Трансперсональная психология по духу является интегративной дисципилной: отдельные ее аспекты исследуются различными областями психологии, антропологии и философии, религиоведения и т.д. Это связано с тем, что трансперсональный проект по своей сути является комплексным и питается исследованиями многих научных и практических дисциплин. Уже в прошлом столетии трансперсональная психология отпраздновала свое тридцатилетие.
На протяжении человеческой истории все культуры, за исключением западного индустриального общества, высоко ценили высшие (духовные, расширенные) состояния сознания. Всякий раз, когда представители этих культур хотели соприкоснуться со своими божествами, с иными измерениями реальности и с силами природы, они вызывали эти состояния. Они также использовали их для диагностики и лечения болезней, развития экстрасенсорного восприятия и творческого вдохновения. В этих культурах много времени отводилось попыткам разработать безопасные и эффективные методы их вызова. Так называемые “технологии священного”, – методы изменения сознания, разработанные древними и туземными культурами для ритуальных и духовных целей, – варьировались от шаманских техник вхождения в транс, до сложных практик различных мистических традиций и духовно-философских учений Востока (Гроф, 1997).

Практика культивирования духовных, целительных, необычных состояний сознания восходит к заре человеческой истории. Она является самой характерной чертой шаманизма – древнейшей проторелигии человечества, включающей в себя искусство целительства. Искусные шаманы могут входить в такие состояния сознания по своей воле, и контролировать этот процесс. Они используют их для целительства, экстрасенсорного восприятия, исследования иных измерений реальности и для других целей. Они могут также вызывать их в своих соплеменниках и обеспечивать для них необходимое руководство.

Многие выдающиеся фигуры в духовной истории человечества от шаманов до святых мудрецов и основателей великих религий, таких как Будда, Мойсей, Иисус, Мохамед, Рамакришна, Бодхидхарма, Св. Антоний, Св. Тереза, Св. Иоанн Креститель и других, пережили сильные необычные состояния, которые инициировали и катализировали их духовное развитие. Во многих фрагментах из Вед, Упанишад, Палийского канона в буддизме, древних книг мертвых, текстов из Христианской мистики, иудейской Торы, мистического учения Каббалы и других духовных священных писаний  практик, мы можем найти описания необычных состояний сознания. Трансперсональная психология имеет глубокие корни в истории культуры и религии, в мировых духовных традициях. Духовное, трансперсональное измерение столь существенно для человеческой жизни, что можно ввести понятие “трансперсонального проекта в культуре” и рассматривать трансперсональный опыт как основу религиозного, культурного и этического измерений человеческой жизни. Тогда духовные традиции можно рассматривать как образец опыта трансценденции в истории человечества.

Для трансперсональной ориентации характерен акцент на метапотребностях и метаценностях, тяга к преодолению границ прежнего предметного поля психологических исследований. В ней предметом научного исследования стали психологические измерения религиозного и мистического опыта. Поставлена задача обоснования психологии на материале духовного опыта мировых философских и религиозных традиций. Новое предметное поле, уже не замыкаемое той или иной конфессиональной культурой, вобрало в себя мистические и восточные подходы, такие как суфизм, каббала, буддизм, адвайта-веданта, йога, традиции североамериканских индейцев, туземных и древних цивилизаций. В качестве программной задачи трансперсональная ориентация попыталась освоить суть и конкретные формы идей, представлений и практик из мирового духовного опыта человечества и дать им научное выражение. Все это дает основания искать корни трансперсональной ориентации в далекой истории человечества, в шаманизме, язычестве и мировых религиях, которые явились исторически первыми образцами донаучных трансперсональных практик и идеологий.

Отечественная традиция гуманистической и трансперсональной психологии имеет ряд отчетливых истоков. Это и монашеская – византийская и древнерусская – традиция (практика исихазма), это и практика традиционного уклада отечественной жизни – крестьянской общины и духоборческих исканий от древних раскольнических общин до толстовских коммун. Это и философия Серебряного века, в которой представлен весь спектр ориентаций – от ярко выраженных персоналогических, гуманистических до мистических трансперсональных. Это, конечно, и русская литература, представленная, прежде всего такими авторами экзистенциально-духовной ориентации как Достоевский и Толстой, а также писателями серебряного века. Андрей Белый, например, имел тесное отношение к трансперсональной традиции и был учеником Р. Штайнера. К Штайнеру были близки и чета Мережковских, и актер Михаил Чехов.

Одним из предтечей американской гуманистической и трансперсональной ориентации был Г.И. Гурджиев. Его Институт интегрального развития человека прежде, чем обосноваться в Париже, находился в России. Ряд мощных гуманистических импульсов содержит культурно-исторический подход Л.С. Выготского и философская антропология М.М. Бахтина.
В России огромен и конкретен вклад в трансперсональную мысль В.И. Вернадского. Он считал, что последовательное совершенствование нервной, мозговой ткани, приведшее к созданию человека, по меньшей мере, намекает на спонтанные импульсы самой эволюции, на ее внутренние закономерности, на некую ее “идеальную” программу, стремящуюся к своей реализации. В философии Вернадский видит мысли, предчувствия, связанные с пониманием жизни, ее места и роли во Вселенной, которые могут быть соотнесены с современными научными выводами о живом веществе, об антропогенной геологической эре, о будущей роли человека.

Рассматривая философско-психологические системы трансперсональной ориентации, нельзя обойти вниманием “космическую философию” К.Э. Циолковского, развивавшуюся им в серии философских работ. Хотя Циолковский называл себя “чистейшим материалистом”, его психолого-космогоническая система аналогична индуистской и даосской.
Сознательное управление эволюцией, высший идеал одухотворения мира раскрывается у Н.Ф. Федорова в последовательной цепочке задач: это регуляция “метеорических”, космических явлений; превращение стихийно-разрушительного хода природных сил в сознательно направленный; создание нового типа организации общества – “психократии” на основе сыновнего, родственного сознания; работа над преодолением смерти, преобразованием физической природы человека; бесконечное творчество бессмертной жизни во Вселенной. Для исполнения этой грандиозной цели русский мыслитель призывает ко всеобщему познанию, опыту и труду в пределах реального мира, при уверенной предпосылке, что эти пределы будут постепенно расширяться, доходя до того, что пока кажется еще нереальным и чудесным.
Трансперсональные исследователи придерживаются, как правило, эклектического, междисциплинарного, интегративного подхода, стараясь, чтобы каждый из “трех глаз знания” (чувственный, интроспективно-рациональный и созерцательный) находился на своем месте.

В наше время трансперсональное видение мира и трансперсональные дисциплины совершенно необходимы по целому ряду причин. Они привлекают внимание к группе переживаний, отвергаемой или неверно понимаемой ранее наукой и обществом, по-новому осмысливают древние идеи, религиозные традиции, практики созерцания; они обеспечивают более богатый взгляд на природу человека, открывая его неизвестные ранее возможности. Почти все люди, имеющие трансперсональный опыт, приобретают более широкий взгляд на природу человека и космоса. Они обнаруживают вселенную внутри себя, такую же обширную и таинственную, как внешняя, и сферы опыта, недоступные для физических измерений, – сферы разума и сознания, в которых мы существуем в той же (если не в большей) мере, как и в сферах физических ощущений и физического мира. То, что относится к человеческой природе, относится и к космосу. Трансперсональный опыт часто подтверждает, что существуют обширные нефизические сферы существования, то есть существование становится таким многомерным, что физическая вселенная, часто принимаемая как единственно существующая, оказывается лишь одним из многих аспектов бытия.

       В настоящее время перспектива понимания человечества и космоса ставит трансперсональные дисциплины на особое место. Они способствуют многоаспектному, интегративному подходу к личному и трансперсональному, древнему и современному, к традициям Востока и Запада, к знаниям и мудрости, искусству и философии, науке и религии, интроспекции и созерцанию. Только благодаря такому всеобъемлющему подходу мы можем надеяться обрести видение, отражающее необыкновенные возможности человечества и космоса, – трансперсональное видение.

          Выдающийся философ, трансперсональный психолог Кен Уилбер в своей статье “Пути за пределы эго в ближайшее десятилетие” намечает следующие важнейшие темы трансперсональных исследований: исследование соотношения состояний сознания и структур сознания; кросс-культурные исследования путей и паттернов созерцания; вопрос о месте трансперсонального движения в контексте постмодернизма; пересмотр мировой философии, религии и психологии с точки зрения трансперсональной ориентации; вопрос о различных “разрывах с нормальностью” (например, соотношение между психозом и мистицизмом); чрезвычайно трудная проблема отношения психики и тела (или ума); продолжение картографирования спектра развития сознания в обычном, созерцательном и патологическом аспектах; отношение общей трансперсональной психологии к концепции Юнга; разработка теоретических представлений о связи “маргинальных групп” (к которым относится трансперсональное движение) с главными импульсами мирового развития и технологического прогресса; отношение трансперсональной области к трем “иным” (недооцениваемым в великих мировых традициях) областям – телу, природе и женщине; отношение природы и Духа; соотношение общей теории и индивидуальной практики и, наконец, продолжение разработки “большой”, обобщающей теории, стремящейся к целостному представлению трансперсональной сферы, описываемой в различных “общепринятых” дисциплинах – антропологии, медицине, экологии, экономике и гуманитарных науках (Пути за пределы эго, 1996).
Необходимость нового интегрального понимания человека привела к тому, что в профессиональный состав трансперсонального движения вошли не только психологи или такие традиционные гуманитарии как этнологи, культурологи или, скажем, танатологи, но и представители, казалось бы, далеких профессий – физики, биологи, кибернетики. Дело в том, что поиск нового предметного поля и нового видения человека оказался созвучным поискам новой научной парадигмы и в других, в том числе, естественнонаучных дисциплинах. Например, физик и философ Ф.Капра показал в своем исследовании новой научной парадигмы “Точка поворота” (1986 г.), что кризис науки и облик новой науки имеет те же отличительные черты, как в психологии, так и в физике, кибернетике или биологии. Героями его следующей книги, посвященной той же теме “Необычная мудрость: разговоры с замечательными людьми”(1988 г.) стали психолог С. Гроф, лидер “антипсихиатрии” Р. Лэйнг, физик Дж. Чу, экономист Х. Хендерсон, специалист по новой медицине и по лечению рака К. Саймонтон – люди, являющиеся творцами новой научной парадигмы в психологии, психиатрии, физике, экономике, медицине, а также политике и философии. Из бесед с этими людьми Капра делает вывод: новая научная парадигма во всех этих областях действительно имеет такие общие черты как целостность, системность, интегративность, новые критерии научности, новое обоснование своего предмета, новое понимание научного закона, субъекта и объекта науки. Именно поэтому в рамках трансперсонального движения и объединяются передовые ученые из самых различных областей знания.

       Есть множество практик, которые открывают для человека трансперсональные измерения. Это медитация, шаманские техники, ритуал богини, упражнение кундалини, холотропное дыхание, психоделики, глубинная психотерапия, биологическая обратная связь и электронная индукция, различные йоги, наконец, сама жизнь. В идеале трансперсональный исследователь также занимается какой-либо духовной практикой, то есть является “участвующим наблюдателем”. Следовательно, разделение и взаимосвязь теории и практики оказывается важной проблемой, которая осложняется тем, что трансперсональная теория стремится выделить из различных духовных дисциплин те универсальные факторы, которые являются их ключевыми, общими составляющими, но каждый человек для достижения компетентности должен практиковать определенную дисциплину. Кроме того, различные духовные дисциплины сами развиваются в сегодняшней “всемирной деревне”, где буддизм и каббала встречается с европейской наукой, а йога – с компьютером. Это делает проблематичными многие аспекты традиционных дисциплин – роль учителя, специфические культурные установки и предписания относительно стиля жизни. Трансперсональная область уникальна в отношении синтеза и интеграции различных областей человеческих знаний, поскольку она признает, принимает и исследует все аспекты человеческого опыта – чувственного, эмоционального, ментального, социального и духовного. Лишь трансперсональные исследования, имеющие в высшей степени интегративный характер, в настоящий момент охватывают весь спектр человеческого развития и человеческих устремлений, и в ближайшее десятилетие они станут единственной всеобъемлющей областью приложения человеческих усилий.

         В интегральной практике саморазвития объединяются основные сферы развития:
1. Сфера индивидуальной внутренней жизни (внутренняя сфера "Я-Мир")
2. Сфера индивидуальной внешней жизни (внешняя сфера "Я-Мир")
3. Сфера культуры (внутренняя сфера "Мы-Мир", мир человеческой культуры)
4. Сфера социально-технологических процессов (внешняя сфера "Мы-Мир", мир человеческой цивилизации)

Интегральная практика саморазвития работает со всеми основными уровнями развития бытия и сознания:
1. Уровень материи
2. Уровень тела
3. Уровень ума
4. Уровень души
5. Уровень духа
Эти пять уровней образуют систему вложенных целостностей, где каждый последующий уровень включает и превосходит предыдущий (принцип матрешки). Уровень тела включает и превосходит уровень материи, уровень ума включает и превосходит уровни тела-материи и т. д. Таким образом, самый высший уровень развития человеческого самоосознания - уровень Духа - включает в себя все предыдущие уровни и, в то же время, оказывается неизмеримо шире их всех.
Процесс развертывания самоосознания через все эти уровни является естественным процессом развития человека, происходящим в течении жизни. Однако в силу разных причин на каждом из кризисных этапов перехода самосознания с одного уровня на другой у человека могут развиваться различные затруднения в развитии. Существуют три самых распространенных типа проблем, связанных с кризисами перехода:
1. Проблема с интеграцией предыдущего уровня с последующим.
Большинство современных взрослых людей, развившихся до уровня концептуального ума, имеют те или иные проблемы, связанные с интеграцией энергии уровня тела. Древние шаманы называли это "болезнью отделения головы от тела", когда сознание, сосредоточенное в голове живет как бы отдельно от сознания тела. При этом управляющее сознание ума подавляет тело, а вместе с ним и часть оставшейся на этом уровне нереализованной энергии. Эта подавленная энергия уходит в подсознание, становясь причиной хронических проблем и неудач, на каждом шагу преследующих человека и препятствующих его дальнейшему развитию.
2. Страх перехода на новый уровень (страх перед трансформацией сознания).
Это еще одна распространенная болезнь нашего века, которая является основой печально известного "кризиса среднего возраста". Суть проблемы заключается в том, что на определенном этапе жизненного пути в сознании человека включаются трансформационные процессы перехода Я с уровня ума на уровень души, от личности к сущности. Однако, не имея достаточной информации о специфике развития осознания, человек начинает испытывать бессознательный страх перед происходящими с ним переменами. Сознание человека начинает как бы раздваиваться: с одной стороны, трансформационный процесс уже запущен, и это выражается в том, что в глубине души человек уже начинает испытывать непреодолимое внутреннее стремление к перемене, его уже перестает удовлетворять данность его бытия, он жаждет чего-то нового - уровень души уже пробудился в нем; с другой стороны человек привык отождествлять себя исключительно со своим разумом, вот почему его самосознание, прочно укоренившееся на уровне ума, начинает воспринимать усиливающиеся трансформационные тенденции как нечто угрожающее установившемуся порядку.
3. Уход в фантазии.
Одним из следствий непреодоленного страха перед трансформацией является уход в фантазии. Имея, с одной стороны, потребность в духовном росте, а с другой - страшась той неизвестности, которую он с собой несет, и тех усилий, которых требует всякое подлинное самопревосхождение, человек находит временное утешение в фантазиях на тему своего дальнейшего развития. Человек начинает подменять подлинное развитие (которое в первую очередь требует делать усилие над собой) фантазиями о своем развитии (для которых не нужно никакого усилия). Результатом такого псевдоразвития становится псевдо-духовность, когда человек убегает от своих проблем в вымышленный мир якобы духовности. Закономерным итогом такого псевдоразвития становится либо гипертрофированное эго и раздутое самомнение, либо регрессия в инфантилизм, либо и то, и другое вместе.
Интегральная практика, работая со всеми основными уровнями развития, способствует в каждом конкретном случае точной диагностике имеющихся проблем и дает адекватный способ их решения для продолжения полноценного движения к целостности. В интегральной практике саморазвития объединяются и учитываются основные процессы развития:
1. Развитие бизнеса, социально-технические контакты
2. Межличностные взаимодействия, контакты с единомышленникам
     3. Развитие семьи, контакты с противоположным полом
     4. Личностное развитие, контакты с природой
     5. Внутреннее развитие, контакты с архетипами и уровнями чистых энергий
В интегральной практике саморазвития объединяются различные подходы к работе с осознанием:
1. Практики современной психологии (аналитической, глубинной, трансперсональной, интегральной)
2. Практики различный синтетических стилей (тело-ум, телесно-ориентированный подход, процессуально-ориентированный подход)
3. Практики метапрограммирования ума (НЛП, психокибернетика)
4. Практики на развитие внимательности, практики самовспоминания (техники Гурджиева, Кастанеды, тибетсткие практики присутствия)
      5. Практики самотрансформации (практики высшей тантры, визуализации, настройки на энергию архетипа)
      6. Практики работы с осознанием во сне (шаманские практики, йогические практики)
      7. Практики "Чистого Света" (раскрытие непреходящего самоосознавания)
Многим людям, искушенным в различного рода духовных системах и практиках, наверняка знакомы популярные ныне "винегреты из практик", когда практики различных традиций, восточных и западных, сваливаются без разбора в одну кучу и преподносятся как очередная "целостная система развития". В результате то тут, то там мы имеем дело с какой-нибудь очередной разновидностью "шаманского ребёфинга" или телесно-ориентированной терапией под соусом тантры, или "НЛП по Кастанеде". Многие находят противоядие от подобных "винегретов" в том, что начинают практиковать какую-нибудь одну, "чистую" традицию. Однако, с одной стороны способствуя различению, с другой стороны такой подход может сильно ограничивать практикующего в выборе средств.

Существенная особенность интегрального подхода заключается в том, что он стремится объединить разные практики, как восточные, так и западные, однако делает это на основе различающего объединения. Дело в том, что практики различных традиций, как правило, ориентированы на работу с разными уровнями развития. Одни работают с уровнем тела, другие с уровнем "ум-тело", третьи - с уровнем только ума или только души, четвертые - с уровнем "душа-ум" или "душа-тело" и т. д. Очевидно, что если у нас есть застарелая проблема на уровне тела, а мы используем практику, направленную на работу с душой, то мы, безусловно усилив с помощью нее осознание уровня души, тем не менее вряд ли решим проблему полноценной интеграции энергии с телесного уровня.
Интегральный подход предлагает здесь адекватное решение. Опираясь на глубокое понимание происходящих процессов и панорамный взгляд на развитие осознания, он дает нам возможность применять в каждом случае подходящую для работы с энергией данного уровня практику. Например, если перед нами стоит задача интегрировать заблокированную телесную энергию с уровнем ума, то нам лучше всего использовать не телесно-ориентированную терапию (которая, как правило, работает только с уровнем тела), а практику холотропного дыхания (которая как раз ориентирована на интеграцию "тело-ум"), однако холотропное дыхание не сработает там, где нужно работать только с умом (здесь, в зависимости от конкретных задач, больше подойдет НЛП или некоторые медитативные практики тибетского буддизма). С другой стороны, с помощью только средств НЛП или психокибернетики мы не добьемся успеха при работе с уровнями души, а как раз некоторые трансперсональные практики, процессуальный подход и шаманское путешествие нам в этом помогут. И наоборот, практики, предназначенные для работы со сновидческими уровнями души без поддержки практик соответствующего уровня, будут малоэффективны при проработке Я-концепции на уровне ума и мышечных зажимов на телесном уровне. Эти примеры можно продолжать.

Интегральный подход замечателен тем, что, давая нам широкий, панорамный взгляд на процессы развития и эволюцию человеческого сознания, он верно расставляет акценты и помогает нам лучше ориентироваться в большом разнообразии существующих методов и практик саморазвития, так что мы получаем возможность каждый раз ясно понимать принципы действия и сферу применения тех методов, которые практикуем.
Свою антологию я составлял с учетом ее экзистенциальной, трансперсональной и интегральной направленности, полагая, что именно разнообразие человеческого опыта – творческого, философского, психологического, бытийного, религиозного, воспринимаемого во все большей целостности, может способствовать эстетическому, психологическому, духовному «восхождению» человека к подлинному существованию в общекультурном смысле, и терапевтической направленности, в психотерапии, библиотерапии, как элементе личностно-реконструктивной психотерапии неврозов. В духовном мире многих людей кризисные ситуации в обществе породили серьезные психологические проблемы, что отразилось на их читательской деятельности. Вместе с тем известно, что чтение способствует преодолению дискомфортных состояний, стрессов. Поэтому сама жизнь подсказала необходимость возрождения библиотерапии. За основу данной антологии была взята плюралистическая, «постмодернистская» форма интегрирующая творчество с философией, психологией, религией, другими аспектами человеческого бытия обладающая особой силой эмоционального воздействия на человека. Книга включила в себя произведения более 100 авторов различных эпох - поэтов, писателей, философов, врачей, психологов, а также множество притч, афоризмов, цитат, легенд.

         Сартр писал: «Проза – это семантический язык, это как бы инструмент интеллекта, с помощью которого создаются значащие символы. Поэзия – асемантический язык, он, как живопись и музыка, раскрывает смысл вещей, их чувственные, эмоциональные характеристики. Проза связана с реальностью, поэзия -  с воображением. В прозе творчество обусловливается сознательной волей, ответственностью и моралью автора, в поэзии творчество – продукт неосознаваемого мира автора, его неосознаваемого опыта. Поэзия создает миф о человеке, в то время, как прозаик набрасывает свой портрет» Сартр утверждает могущество слова – слово равносильно действию: «Любая вещь, которую называют, уже больше не является той же самой, она теряет свою невинность». Кажущееся странным и непонятным, на поверхностный взгляд, собрание разнородных текстов и произведений, сочетание экзистенциальной поэзии и прозы, духовных исканий философов и реформаторов медицины и психологи в этой книге, по мысли составителя, обладает взаимообогащающей силой, как эстетического, духовного, терапевтического воздействия, не говоря уже о познавательном. При этом этом каждое произведение говорит с читателем своим языком, имеет свой «язык» эмоционального и духовного воздействия.

        Эта книга не «чтиво» от скуки, от желания «убить время». Как остроумно заметил Г. И. Гурджиев «Я должен, конечно, сделать и так называемыми «героями» этих своих писаний не таких типов, как какой-нибудь Иванов, Петров или Сидоров, которые возникают в результате недоразумения и которые не приобретают в течение процесса своего формирования ко времени, так называемой «ответственной жизни», абсолютно ничего из того, что подобает иметь возникновению, сотворенному по образу Божьему, то есть человеку, и которые неустанно развивают в себе, до своего последнего вздоха, только такие прелести, как, например, «похотливость», «слюнявость», «влюбчивость», «злобность», «малодушие», «завистливость» и тому подобные пороки, недостойные человека».

      Собранные в этой книге произведения противопоставлены клонированному нашей историей «массовому» человеку, потребляющему убогую «массовую» культуру. Ее нужно читать не торопясь, вдумываюсь в глубину мысли и чувства очень разных авторов, а иногда и читать «между строк», иногд читать «на выбор», дождавшись других времен, когда личностное развитие позволит понять и другие тексты. Иногда не раз перечитывать запавшие в душу строки, открывать для себя какого-то автора в большей полноте, чем это представлено в антологии. Конечно составитель не питает иллюзии, что приведенные в книге тексты «обнимут необъятное», но выражает надежду, что они создадут у читателя представление о масштабах «этого необъятного», побудят к собственной интеллектуальной и духовнодушевной работе. Чтение произведений составляющих эту книгу большой интеллектуальный и духовный труд. Но это труд, дающий надежду на лучший выбор человека в жизни, надежду на счастье. Не случайно в название антологии  вынесена строка Булата Окуджавы. Творцы этих произведений жили  в разные времена, от глубокой древности до наших дней, были разными людьми по характеру, по многим жизненным взглядам, но независимо от этого они творили и страдали потому, что их волновали Вы, Ваша жизнь, ее смысл и цели, совершенствование Вашей души, ее неугасающая надежда на счастье в Вашей единственной и неповторимой жизни. Потому, что Вы -  ЧЕЛОВЕК.
                М. Архангородский







               




  Булат Окуджава

Надежды маленький оркестрик
Когда внезапно возникает
Еще неясный голос труб,
Слова как ястребы ночные
Срываются с горячих губ,
Мелодия как дождь случайный
Гремит и бродит меж людьми,
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви.
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви.
В года разлук, в года смятений,
Когда свинцовые дожди
Лупили так по нашим спинам,
Что снисхождения не жди,
И командиры все охрипли,
Тогда командовал людьми
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви,
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви.
Кларнет пробит, труба помята,
Фагот как старый посох стерт,
На барабане швы разлезлись,
Но кларнетист красив, как черт,
Флейтист как юный князь изящен,
И вечно в сговоре с людьми,
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви,
Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви.
                ***

Часовые любви на Смоленской стоят.
Часовые любви у Никитских не спят.
Часовые любви
по Петровке идут неизменно...
Часовым полагается смена.

О, великая вечная армия,
где не властны слова и рубли,
где все — рядовые: ведь маршалов нет у любви!
Пусть поход никогда ваш не кончится.
О, когда б только эти войска!..
Сквозь зимы и вьюги к Москве подступает
весна.

Часовые любви на Волхонке стоят.
Часовые любви на Неглинной не спят.
Часовые любви
по Арбату идут неизменно...
Часовым полагается смена.

           ***

         Человек

Дышит воздухом, дышит первой травой,
камышом, пока он колышется,
всякой песенкой, пока она слышится,
теплой женской ладонью над головой.
Дышит, дышит - никак не надышится.

Дышит матерью - она у него одна,
дышит родиной - она у него единственная,
плачет, мучается, смеется, посвистывает,
и молчит у окна, и поет дотемна,
и влюбленно недолгий свой век перелистывает.

         ***
Не бродяги, не пропойцы,
за столом семи морей
вы пропойте, вы пропойте
славу женщине моей!

Вы в глаза ее взгляните,
как в спасение свое,
вы сравните, вы сравните
с близким берегом ее.

Мы земных земней. И вовсе
к черту сказки о богах!
Просто мы на крыльях носим
то, что носят на руках.

Просто нужно очень верить
этим синим маякам,
и тогда нежданный берег
из тумана выйдет к вам.

             ***
 Капли датского короля

В раннем детстве верил я,
что от всех болезней
капель Датского короля
не найти полезней.
И с тех пор горит во мне
огонек той веры...
Капли Датского короля
пейте, кавалеры!

Капли Датского короля
или королевы —
это крепче, чем вино,
слаще карамели
и сильнее клеветы,
страха и холеры...
Капли Датского короля
пейте, кавалеры!

Рев орудий, посвист пуль,
звон штыков и сабель
растворяются легко
в звоне этих капель,
солнце, май, Арбат, любовь —
выше нет карьеры...
Капли Датского короля
пейте, кавалеры!

Слава головы кружит,
власть сердца щекочет.
Грош цена тому, кто встать
над другим захочет.
Укрепляйте организм,
принимайте меры...
Капли Датского короля
пейте, кавалеры!

Если правду прокричать
вам мешает кашель,
не забудьте отхлебнуть
этих чудных капель.
Перед вами пусть встают
прошлого примеры...
Капли Датского короля
пейте, кавалеры!
   ***
Надежда, белою рукою
сыграй мне что-нибудь такое,
чтоб краска схлынула с лица,
как будто кони от крыльца.

Сыграй мне что-нибудь такое,
чтоб ни печали, ни покоя,
ни нот, ни клавиш и ни рук...
О том, что я несчастен, врут.

Еще нам плакать и смеяться,
но не смиряться, не смиряться.
Еще не пройден тот подъем.
Еще друг друга мы найдем...

Все эти улицы - как сестры.
Твоя игра - их говор пестрый,
их каблуков полночный стук...
Я жаден до всего вокруг.

Ты так играешь, так играешь,
как будто медленно сгораешь.
Но что-то есть в твоем огне,
еще неведомое мне.

    *  * *      

Веселый барабанщик
 
Встань пораньше, встань пораньше,
                встань пораньше,
Когда дворники маячат у ворот.
Ты увидишь, ты увидишь,
                как веселый барабанщик
в руки палочки кленовые берет.

Будет полдень, суматохою пропахший,
звон трамваев и людской водоворот,
но прислушайся - услышишь,
                как веселый барабанщик
с барабаном вдоль по улице идет.

Будет вечер - заговорщик и обманщик,
темнота на мостовые упадет,
но вглядись - и ты увидишь,
                как веселый барабанщик
с барабаном вдоль по улице идет.

Грохот палочек... то ближе он, то дальше.
Сквозь сумятицу, и полночь, и туман...
Неужели ты не слышишь,
как веселый барабанщик
вдоль по улице проносит барабан?!

           ***

Песенка кавалергарда

Кавалергарды, век недолог,
и потому так сладок он.
Поет труба, откинут полог,
и где-то слышен сабель звон.
Еще рокочет голос струнный,
но командир уже в седле...
Не обещайте деве юной
любови вечной на земле!

Течет шампанское рекою,
и взгляд туманится слегка,
и все как будто под рукою,
и все как будто на века.
Но как ни сладок мир подлунный -
лежит тревога на челе...
Не обещайте деве юной
любови вечной на земле!

Напрасно мирные забавы
продлить пытаетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
покуда кровь не пролилась...
Крест деревянный иль чугунный
назначен нам в грядущей мгле...
Не обещайте деве юной
любови вечной на земле!

                ***   
Песенка об открытой двери

Когда метель кричит, как зверь —
Протяжно и сердито,
Не запирайте вашу дверь,
Пусть будет дверь открыта.

И если ляжет дальний путь
Нелегкий путь, представьте,
Дверь не забудьте распахнуть,
Открытой дверь оставьте.

И, уходя в ночной тиши,
Без лишних слов решайте:
Огонь сосны с огнем души
В печи перемешайте.

Пусть будет теплою стена
И мягкою — скамейка...
Дверям закрытым — грош цена,
Замку цена — копейка!
Почему мы исчезаем,
превращаясь в дым и пепел,
в глинозем, в солончаки,
в дух, что так неосязаем,
в прах, что выглядит нелепым,-
нытики и остряки?

Почему мы исчезаем
так внезапно, так жестоко,
даже слишком, может быть?
Потому что притязаем,
докопавшись до истока,
миру истину открыть.

Вот она в руках как будто,
можно, кажется, потрогать,
свет ее слепит глаза...
В ту же самую минуту
Некто нас берет под локоть
и уводит в небеса.

Это так несправедливо,
горько и невероятно -
невозможно осознать:
был счастливым, жил красиво,
но уже нельзя обратно,
чтоб по-умному начать.

Может быть, идущий следом,
зная обо всем об этом,
изберет надежный путь?
Может, новая когорта
из людей иного сорта
изловчится как-нибудь?

Все чревато повтореньем.
Он, объятый вдохновеньем,
зорко с облака следит.
И грядущим поколеньям,
обоженным нетерпеньем,
тоже это предстоит.

                ***

Песня о московском муравье

Мне нужно на кого-нибудь молиться.
Подумайте, простому муравью
вдруг захотелось в ноженьки валиться,
поверить в очарованность свою!

И муравья тогда покой покинул,
все показалось будничным ему,
и муравей создал себе богиню
по образу и духу своему.

И в день седьмой, в какое-то мгновенье,
она возникла из ночных огней
без всякого небесного знаменья...
Пальтишко было легкое на ней.

Все позабыв - и радости и муки,
он двери распахнул в свое жилье
и целовал обветренные руки
и старенькие туфельки ее.

И тени их качались на пороге.
Безмолвный разговор они вели,
красивые и мудрые, как боги,
и грустные, как жители земли.

                ***
              Музыка

Вот ноты звонкие органа
то порознь вступают, то вдвоем,
и шелковые петельки аркана
на горле стягиваются моем.
И музыка передо мной танцует гибко,
и оживает все до самых мелочей:
пылинки виноватая улыбка
так красит глубину ее очей!
Ночной комар, как офицер гусарский, тонок,
и женщина какая-то стоит,
прижав к груди стихов каких-то томик,
и на колени падает старик,
и каждый жест велик, как расстоянье,
и веточка умершая жива, жива...
И стыдно мне за мелкие мои старанья
и за непоправимые слова.
...Вот сила музыки. Едва ли
поспоришь с ней бездумно и легко,
как будто трубы медные зазвали
куда-то горячо и далеко...
И музыки стремительное тело
плывет, кричит неведомо кому:
"Куда вы все?! Да разве в этом дело?!"
А в чем оно? Зачем оно? К чему?!!
...Вот черт, как ничего еще не надоело!
                ***
По какой реке твой корабль плывет
до последних дней из последних сил?
Когда главный час мою жизнь прервет,
вы же спросите: для чего я жил?

Буду я стоять перед тем судом -
голова в огне, а душа в дыму...
Моя родина - мой последний дом,
все грехи твои на себя приму.

Средь стерни и роз, среди войн и слез
все твои грехи на себе я нес.
Может, жизнь моя и была смешна,
но кому-нибудь и она нужна.
                ***
Читаю мемуары разных лиц.
Сопоставляю прошлого картины,
что удается мне не без труда.
Из вороха распавшихся страниц
соорудить пытаюсь мир единый,
а из тряпья одежки обветшалой -
блистательный ваш облик, господа.
Из полусгнивших кружев паутины -
вдруг аромат антоновки лежалой,
какие-то деревни, города,
а в них - разлуки, встречи, именины,
родная речь и свадеб поезда;
сражения, сомнения, проклятья,
и кринолины, и крестьянок платья...
Как медуница перед розой алой -
фигуры ваших женщин, господа...
И не хватает мелочи, пожалуй,
чтоб слиться с этим миром навсегда.

               ***
      Полночный тролейбус

Когда мне невмочь пересилить беду,
когда подступает отчаянье,
я в синий троллейбус сажусь на ходу,
в последний,
в случайный.

Последний троллейбус, по улицам мчи,
верши по бульварам круженье,
чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи
крушенье,
крушенье.

Последний троллейбус, мне дверь отвори!
Я знаю, как в зябкую полночь
твои пассажиры, матросы твои
приходят
на помощь.

Я с ними не раз уходил от беды,
я к ним прикасался плечами ...
Как много, представьте себе, доброты
в молчанье,
в молчанье.

Последний троллейбус плывет по Москве,
Москва, как река, затухает,
и боль, что скворчонком стучала в виске,
стихает,
стихает.

        ***
    Борис Слуцкий

   Моральный износ

Человек, как лист бумаги,
изнашивается на сгибе.
Человек, как склеенная чашка,
разбивается на изломе.
А моральный износ человека
означает, что человека
слишком долго сгибали, ломали,
колебали, шатали, мяли,
били, мучили, колотили,
попадая то в страх, то в совесть,
и мораль его прохудилась,
как его же пиджак и брюки.
Каждое утро вставал и радовался,
как ты добра, как ты хороша,
как в небольшом достижимом радиусе
дышит твоя душа.

Ночью по нескольку раз прислушивался:
спишь ли, читаешь ли, сносишь ли боль?
Не было в длинной жизни лучшего,
чем эти жалость, страх, любовь.

Чем только мог, с судьбою рассчитывался,
лишь бы не гас язычок огня,
лишь бы ещё оставался и числился,
лился, как прежде, твой свет на меня.

           ***

Я судил людей и знаю точно,
что судить людей совсем
несложно -
только погодя бывает тошно,
если вспомнишь как-нибудь
оплошно.
Кто они, мои четыре пуда
мяса, чтоб судить чужое мясо?
Больше никого судить не буду.
Хорошо быть не вождем, а массой.

Хорошо быть педагогом школьным,
иль сидельцем в книжном магазине,
иль судьей... Каким судьей?
футбольным:
быть на матчах пристальным
разиней.

Если сны приснятся этим судьям,
то они во сне кричать не станут.
Ну, а мы? Мы закричим, мы будем
вспоминать былое неустанно.

Опыт мой особенный и скверный -
как забыть его себя заставить?
Этот стих - ошибочный, неверный.
Я неправ. Пускай меня поправят.

Мир, какой он должен быть,
никогда не может быть,
Мир такой, какой он есть,
как ни повернете - есть.

Есть он - с небом и землей.
Есть он - с прахом и золой,
с жаждущим прежде всего
преобразовать его

фанатичным добряком,
или желчным стариком,
или молодым врачом,
или дерзким скрипачом,

чья мечта всегда была:
скатерть сдернуть со стола.
Эх! Была не была -
сдернуть скатерть со стола.
      * * *
Пора заканчивать стихи.
Пора дописывать баллады.
А новых начинать - не надо.
Пора достраивать дворцы,
Пора - отделки и отчистки.
Пора - разборки и расчистки.
Пора мечты осуществить.
Да, без сомненья и шатанья
Взять и осуществить мечтанья.


   Анна Ахматова

Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко...
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.

Круг от лампы желтый...
Шорохам вн
Отчего ушел ты?
Я не понимаю...

Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,
Бьешься тише, глуше...
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.
1911


              ***
          Реквием

Нет, и не под чуждым  небосводом,
И не под защитой чуждых крыл,-
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
1961
               
              ***
           Посвящение

Перед этим горем гнутся  горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними "каторжные норы"
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат -
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор... И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет... Шатается... Одна...
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный свой привет.
 Март 1940

  ***

Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей -
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука - а сколько там
Неповинных жизней кончается...
1938

          ***
      Приговор

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

22 июня 1939, Фонтанный Дом

              ***

 В страшные годы ежовщины Анна Андреевна провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" ее. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени,очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
 - А это вы можете описать?
 И я сказала:
  - Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
1 апреля 1957, Ленинград.


            К  смерти

Ты все равно придешь - зачем же не теперь?   
Я жду тебя - мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом.
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой,-
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Клубится Енисей,
Звезда Полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.

19 августа 1939, Фонтанный Дом

              ***

Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза -
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук -
Слова последних утешений.

4 мая 1940, Фонтанный Дом

  ***
Эпилог

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною ослепшею стеною.

Около 10 марта 1940, Фонтанный Дом
1935-1940

                * * *
Хочешь знать, как все это было? -
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
"Это все... Ах нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Еще тогда!"
-"Да".
1911
              * * *
Широк и желт вечерний свет,
Нежна апрельская прохлада.
Ты опоздал на много лет,
Но все-таки тебе я рада.

Сюда ко мне поближе сядь,
Гляди веселыми глазами:
Вот эта синяя тетрадь -
С моими детскими стихами.

Прости, что я жила скорбя
И солнцу радовалась мало.
Прости, прости, что за тебя
Я слишком многих принимала.

               * * *
Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,
Забыв величие своё,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берёт ее,-

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид".

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Осень 1917, Петербург

              ***
           Мужество
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!
23 февраля 1942, Ташкент

                * * *
Сердце к сердцу не приковано,
Если хочешь - уходи.
Много счастья уготовано
Тем, кто волен на пути.

Я не плачу, я не жалуюсь,
Мне счастливой не бывать.
Не целуй меня, усталую,-
Смерть придется целовать.

Дни томлений острых прожиты
Вместе с белою зимой.
Отчего же, отчего же ты
Лучше, чем избранник мой?
1911
         ***

      Читая Гамлета
1.
      
У кладбища направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака..."
Принцы только такое всегда говорят,
Но я эту запомнила речь,-
Пусть струится она сто веков подряд
Горностаевой мантией с плеч.

2.

И как будто по ошибке
Я сказала: "Ты..."
Озарила тень улыбки
Милые черты.
От подобных оговорок
Всякий вспыхнет взор...
Я люблю тебя, как сорок
Ласковых сестер.
1909
            * * *
Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам на смех и поруганье,
Затем, что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.

                * * *
Память о солнце в сердце слабеет,
Желтей трава,
Ветер снежинками ранними веет
Едва-едва.

В узких каналах уже не струится -
Стынет вода,
Здесь никогда ничего не случится.-
О, никогда!

Ива на небе кустом распластала
Веер сквозной.
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой.

Память о солнце в сердце слабеет.
Что это? Тьма?
Может быть! За ночь прийти успеет
Зима.
1911
            * * *
           Н.В.Н

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти,-
Пусть в жуткой тишине сливаются уста
И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие - поражены тоскою...
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.
2 мая 1915, Петербург

                * * *
              Гость
Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.

Я спросила: "Чего ты хочешь?"
Он сказал: "Быть с тобой в аду".
Я смеялась: "Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду".

Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
"Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты".

И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.

О, я знаю: его отрада -
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.
1 января 1914
                * * *

 И мальчик, что играет на волынке,
И девочка, что свой плетет венок,
И две в лесу скрестившихся тропинки,
И в дальнем поле дальний огонек,-

Я вижу все. Я все запоминаю,
Любовно-кротко в сердце берегу.
Лишь одного я никогда не знаю
И даже вспомнить больше не могу.

Я не прошу ни мудрости, ни силы.
О, только дайте греться у огня!
Мне холодно... Крылатый иль бескрылый,
Веселый бог не посетит меня.
1911
                * * *
Сжала руки под тёмной вуалью...
"Отчего ты сегодня бледна?"
- Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: "Шутка
Всё, что было. Уйдешь, я умру."
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: "Не стой на ветру"
1911

            * * *
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля...»
1910

           * * *
         Смятение

1

Было душно от жгучего света,
А взгляды его - как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился - он что-то скажет...
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

2

Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.
Мне очи застит туман,
Сливаются вещи и лица,
И только красный тюльпан,
Тюльпан у тебя в петлице.

3

Как велит простая учтивость,
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво
Поцелуем руки коснулся -
И загадочных, древних ликов
На меня посмотрели очи...
Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово
И сказала его - напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.
1913

                * * *
О, жизнь без завтрашнего дня!
Ловлю измену в каждом слове,
И убывающей любови
Звезда восходит для меня.

Так незаметно отлетать,
Почти не узнавать при встрече,
Но снова ночь. И снова плечи
В истоме влажной целовать.

Тебе я милой не была,
Ты мне постыл. А пытка длилась,
И как преступница томилась
Любовь, исполненная зла.

То словно брат. Молчишь, сердит.
Но если встретимся глазами -
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.
29 августа 1921, Царское Село

               * * *
             Он любил...
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
...А я была его женой.
9 ноября 1910, Киев

Стихотворение посвящено другу А. Ахматовой — Михаилу Леонидовичу Лозинскому (1886-1955) — поэту и переводчику, издателю и редактору стихотворного ежемесячника «Гиперборей» (окт. 1912 — дек. 1913), где публиковались стихи Анны Андреевны.
           * * *
А ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок -
Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят.
Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом -
Я к тебе никогда не вернусь.
Июль 1921, Царское Село
               * * *
Я не любви твоей прошу.
Она теперь в надежном месте.
Поверь, что я твоей невесте
Ревнивых писем не пишу.
Но мудрые прими советы:
Дай ей читать мои стихи,
Дай ей хранить мои портреты,—
Ведь так любезны женихи!
А этим дурочкам нужней
Сознанье полное победы,
Чем дружбы светлые беседы
И память первых нежных дней...
Когда же счастия гроши
Ты проживешь с подругой милой
И для пресыщенной души
Все станет сразу так постыло —
В мою торжественную ночь
Не приходи. Тебя не знаю.
И чем могла б тебе помочь?
От счастья я не исцеляю.
1914
              * * *

              Рахиль
И служил Иаков за Рахиль семь
лет; и они показались ему за несколько
дней, потому что он любил ее.
Книга Бытия

И встретил Иаков в долине Рахиль,
Он ей поклонился, как странник бездомный.
Стада подымали горячую пыль,
Источник был камнем завален огромным.
Он камень своею рукой отвалил
И чистой водой овец напоил.

Но стало в груди его сердце грустить,
Болеть, как открытая рана,
И он согласился за деву служить
Семь лет пастухом у Лавана.
Рахиль! Для того, кто во власти твоей,
Семь лет - словно семь ослепительных дней.

Но много премудр сребролюбец Лаван,
И жалость ему незнакома.
Он думает: каждый простится обман
Во славу Лаванова дома.
И Лию незрячую твердой рукой
Приводит к Иакову в брачный покой.

Течет над пустыней высокая ночь,
Роняет прохладные росы,
И стонет Лаванова младшая дочь,
Терзая пушистые косы,
Сестру проклинает и Бога хулит,
И Ангелу Смерти явиться велит.

И снится Иакову сладостный час:
Прозрачный источник долины,
Веселые взоры Рахилиных глаз
И голос ее голубиный:
Иаков, не ты ли меня целовал
И черной голубкой своей называл?
25 декабря 1921

             * * *
Настоящую нежность не спутаешь
Ни с чем, и она тиха.
Ты напрасно бережно кутаешь
Мне плечи и грудь в меха.
И напрасно слова покорные
Говоришь о первой любви,
Как я знаю эти упорные
Несытые взгляды твои!
1913
            * * *
     Последний тост
Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью,—
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.
27 июня 1934, Шереметьевский Дом


                * * *
И когда друг друга проклинали
В страсти, раскаленной добела,
Оба мы еще не понимали,
Как земля для двух людей мала,
И, что память яростная мучит,
Пытка сильных - огненный недуг! -
И в ночи бездонной сердце учит
Спрашивать: о, где ушедший друг?
А когда, сквозь волны фимиама,
Хор гремит, ликуя и грозя,
Смотрят в душу строго и упрямо
Те же неизбежные глаза.
1909

            * * *
Как соломинкой, пьешь мою душу.
Знаю, вкус ее горек и хмелен.
Но я пытку мольбой не нарушу.
О, покой мой многонеделен.

Когда кончишь, скажи. Не печально,
Что души моей нет на свете.
Я пойду дорогой недальней
Посмотреть, как играют дети.

На кустах зацветает крыжовник,
И везут кирпичи за оградой.
Кто ты: брат мой или любовник,
Я не помню, и помнить не надо.

Как светло здесь и как бесприютно,
Отдыхает усталое тело...
А прохожие думают смутно:
Верно, только вчера овдовела.
1911

                * * *
Мне с тобою пьяным весело -
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги желтые на вязах.

Оба мы в страну обманную
Забрели и горько каемся,
Но зачем улыбкой странною
И застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного...
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.
1911, Париж

             * * *               
             Клевета
И всюду клевета сопутствовала мне.
Ее ползучий шаг я слышала во сне
И в мертвом городе под беспощадным небом,
Скитаясь наугад за кровом и за хлебом.
И отблески ее горят во всех глазах,
То как предательство, то как невинный страх.
Я не боюсь ее. На каждый вызов новый
Есть у меня ответ достойный и суровый.
Но неизбежный день уже предвижу я,-
На утренней заре придут ко мне друзья,
И мой сладчайший сон рыданьем потревожат,
И образок на грудь остывшую положат.
Никем не знаема тогда она войдет,
В моей крови ее неутоленный рот
Считать не устает небывшие обиды,
Вплетая голос свой в моленья панихиды.
И станет внятен всем ее постыдный бред,
Чтоб на соседа глаз не мог поднять сосед,
Чтоб в страшной пустоте мое осталось тело,
Чтобы в последний раз душа моя горела
Земным бессилием, летя в рассветной мгле,
И дикой жалостью к оставленной земле.
1922


             * * *
Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене...
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.
21 января 1940

                * * *
             Эпиграмма
Могла ли Биче словно Дант творить,
Или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить...
Но, Боже, как их замолчать заставить!
1958
              * * *
         Поэма без героя
              (отрывок)

Любовь покоряет обманно,
Напевом простым, неискусным.
Еще так недавно-странно
Ты не был седым и грустным.

И когда она улыбалась
В садах твоих, в доме, в поле
Повсюду тебе казалось,
Что вольный ты и на воле.

Был светел ты, взятый ею
И пивший ее отравы.
Ведь звезды были крупнее,
Ведь пахли иначе травы,
Осенние травы.


            * * *

Долгим взглядом твоим истомленная,
И сама научилась томить.
Из ребра твоего сотворенная,
Как могу я тебя не любить?

Быть твоею сестрою отрадною
Мне завещано древней судьбой,
А я стала лукавой и жадною
И сладчайшей твоею рабой.

Но когда замираю, смиренная,
На груди твоей снега белей,
Как ликует твое умудренное
Сердце - солнце отчизны моей!
25 сентября 1921
                * * *
             Музыка
Д. Д. Ш.*

В ней что-то чудотворное горит,
И на глазах ее края гранятся.
Она одна со мною говорит,
Когда другие подойти боятся.

Когда последний друг отвел глаза,
Она была со мной в моей могиле
И пела словно первая гроза
Иль будто все цветы заговорили.

Д.Д.Шостаковичу
1958

         * * *
Это просто, это ясно,
Это всякому понятно,
Ты меня совсем не любишь,
Не полюбишь никогда.
Для чего же так тянуться
Мне к чужому человеку,
Для чего же каждый вечер
Мне молиться за тебя?
Для чего же, бросив друга
И кудрявого ребенка,
Бросив город мой любимый
И родную сторону,
Черной нищенкой скитаюсь
По столице иноземной?
О, как весело мне думать,
Что тебя увижу я!

Лето 1917, Слепнево

                * * *
Ты всегда таинственный и новый,
Я тебе послушней с каждым днем,
Но любовь твоя, о друг суровый,
Испытание железом и огнем.

Запрещаешь петь и улыбаться,
А молиться запретил давно.
Только б мне с тобою не расстаться,
Остальное все равно!

Так, земле и небесам чужая,
Я живу и больше не пою,
Словно ты у ада и у рая
Отнял душу вольную мою.
Декабрь 1917
               * * *
В каждых сутках есть такой
Смутный и тревожный час.
Громко говорю с тоской,
Не раскрывши сонных глаз.
И она стучит, как кровь,
Как дыхание тепла,
Как счастливая любовь,
Рассудительна и зла.
1917

                * * *
От любви твоей загадочной,
Как от боли, в крик кричу,
Стала желтой и припадочной,
Еле ноги волочу.

Новых песен не насвистывай,-
Песней долго ль обмануть,
Но когти, когти неистовей
Мне чахоточную грудь,

Чтобы кровь из горла хлынула
Поскорее на постель,
Чтобы смерть из сердца вынула
Навсегда проклятый хмель.
Июль 1918
                * * *
Чернеет дорога приморского сада,
Желты и свежи фонари.
Я очень спокойная. Только не надо
Со мною о нем говорить.
Ты милый и верный, мы будем друзьями...
Гулять, целоваться, стареть...
И легкие месяцы будут над нами,
Как снежные звезды, лететь.
1914
                * * *
Нам свежесть слов и чувста простоту
Терять не то ль, что живописцу – зренье
Или актеру – голос и движенье,
А женщине прекрасной – красоту?

Но не пытайся для себя хранить
Тебе дарованное небесами:
Осуждены – и это знаем сами –
Мы расточать, а не копить.

Иди один и исцеляй слепых,
Чтобы узнать в тяжелый час сомненья
Учеников злорадное глумленье
И равнодушие толпы.
1915

                * * *
Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.
Этих рук никому не согреть,
Эти губы сказали: "Довольно!"

Каждый вечер подносят к окну
Мое кресло. Я вижу дороги.
О, тебя ли, тебя ль упрекну
За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,
В задыханьях тяжелых бледнея.
Только ночи страшны оттого,
Что глаза твои вижу во сне я.
1912
                * * *
Ты письмо мое, милый, не комкай.
До конца его, друг, прочти.
Надоело мне быть незнакомкой,
Быть чужой на твоем пути.

Не гляди так, не хмурься гневно,
Я любимая, я твоя.
Не пастушка, не королевна
И уже не монашенка я —

В этом сером будничном платье,
На стоптанных каблуках...
Но, как прежде, жгуче объятье,
Тот же страх в огромных глазах.

Ты письмо мое, милый, не комкай
Не плачь о заветной лжи.
Ты его в твоей бедной котомке
На самое дно положи.
1912, Царское Село
                * * *
Был он ревнивым, тревожным и нежным,
Как божье солнце, меня любил,
А чтобы она не запела о прежнем,
Он белую птицу мою убил.

Промолвил, войдя на закате в светлицу:
«Люби меня, смейся, пиши стихи!»
И я закопала веселую птицу
За круглым колодцем у старой ольхи.

Ему обещала, что плакать не буду,
Но каменным сделалось сердце мое,
И кажется мне, что всегда и повсюду
Услышу я сладостный голос ее.
Осень 1914

                * * *
Заплаканная осень, как вдова
В одеждах черных, все сердца туманит...
Перебирая мужнины слова,
Она рыдать не перестанет.
И будет так, пока тишайший снег
Не сжалится над скорбной и усталой...
Забвенье боли и забвенье нег —
За это жизнь отдать не мало.
15 сентября 1921, Царское Село

                * * *
Помолись о нищей, о потерянной,
О моей живой душе,
Ты в своих путях всегда уверенный,
Свет узревший в шалаше.

И тебе, печально-благодарная,
Я за это расскажу потом,
Как меня томила ночь угарная,
Как дышало утро льдом.

В этой жизни я немного видела,
Только пела и ждала.
Знаю: брата я не ненавидела
И сестры не предала.

Отчего же Бог меня наказывал
Каждый день и каждый час?
Или это ангел мне указывал
Свет, невидимый для нас?
Май 1912, Флоренция

                * * *
А! Это снова ты. Не отроком влюбленным,
Но мужем дерзостным, суровым, непреклонным
Ты в этот дом вошел и на меня глядишь.
Страшна моей душе предгрозовая тишь.
Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,
Врученным мне навек любовью и судьбою.
Я предала тебя. И это повторять —
О, если бы ты мог когда-нибудь устать!
Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,
Так ангел смерти ждет у рокового ложа.
Прости меня теперь. Учил прощать Господь.
В недуге горестном моя томится плоть,
А вольный дух уже почиет безмятежно.
Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,
И крики журавлей, и черные поля...
О, как была с тобой мне сладостна земля !
1916

                * * *
Ты выдумал меня. Такой на свете нет,
Такой на свете быть не может.
Ни врач не исцелит, не утолит поэт,—
Тень призрака тебя и день и ночь тревожит.
Мы встретились с тобой в невероятный год,
Когда уже иссякли мира силы,
Все было в трауре, все никло от невзгод,
И были свежи лишь могилы.
Без фонарей как смоль был черен невский вал,
Глухонемая ночь вокруг стеной стояла...
Так вот когда тебя мой голос вызывал!
Что делала — сама еще не понимала.
И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
По осени трагической ступая,
В тот навсегда опустошенный дом,
Откуда унеслась стихов казненных стая.

18 августа 1956, Старки

             * * *

     В разбитом зеркале

Непоправимые слова
Я слушала в тот вечер звездный,
И закружилась голова,
Как над пылающею бездной.
И гибель выла у дверей,
И ухал черный сад, как филин,
И город, смертно обессилен,
Был Трои в этот час древней.
Тот час был нестерпимо ярок
И, кажется, звенел до слез.
Ты отдал мне не тот подарок,
Который издалека вез.
Казался он пустой забавой
В тот вечер огненный тебе.
А он был мировою славой
И грозным вызовом Судьбе.
И он всех бед моих предтеча,—
Не будем вспоминать о нем!..
Несостоявшаяся встреча
Еще рыдает за углом.
1956

                * * *
Зачем вы отравили воду
И с грязью мой смешали хлеб?
Зачем последнюю свободу
Вы превращаете в вертеп?
За то, что я не издевалась
Над горькой гибелью друзей?
За то, что я верна осталась
Печальной родине моей?
Пусть так. Без палача и плахи
Поэту на земле не быть.
Нам покаянные рубахи,
Нам со свечой идти и выть.
1935
                * * *
Нам свежесть слов и чувства простоту
Терять не то ль, что живописцу - зренье,
             Или актеру - голос и движенье,
А женщине прекрасной - красоту?

Но не пытайся для себя хранить
Тебе дарованное небесами:
Осуждены - и это знаем сами -
Мы расточать, а не копить.

Иди один и исцеляй слепых,
Чтобы узнать в тяжелый час сомненья
Учеников злорадное глумленье
И равнодушие толпы.
1915
               * * *

           Неждана Юрьева

              Болеть

Будешь болеть со мной?
Семь дней: молоко, малина,
отсутствие аспирина,
желание быть одной,
желание быть желанной,
растерянно - субфебрильной,
не думать, что это странно,
что мысли уже стерильны,
в них нет никого из "прошлых",
из пошлых воспоминаний.
Фантазии нестабильны и чёрт с ними,
мы на грани, и это недопустимо -
запреты колечком дыма
срываются с сигареты над кофе.
Я не умею варить его так, как надо.
Какой равнодушный профиль...
Замри, я сотру помаду.
Ну да, мы уже не дети,
ты сам за себя в ответе,
но это не повод, правда,
хранить на щеках трофеи,
чтоб после ворчать,
краснея, что это не чьё-то дело?
На улице словно мелом
побелены тротуары.
Вновь Карла крадут у Клары,
в порядке привычной кары -
я брежу тобой всё реже -
наверное, сбой программы,
какой-нибудь новый штамм
и мы снова больны.
Мы.
Снова.
И вертится это слово,
Почти - что у губ,
но страшно его говорить одной.
Ты будешь болеть со мной?
 2009
          * * *

            Ави Дан

             Артист
                Памяти С. Михоэлса

А ты и сам, как призрак сновидений,
Во тьме перебирая рой видений,
Ревниво охраняя пустоту
(Театр не доверяя разговору)
Вокруг кулис, не ты ли пьешь тщету,
Как первый приз, как близкую мечту,
Знакомую изменнику и вору?

Любовь к искусству требует. Но жрицы
Ее не одолели и страницы.
И Аполлон, в обличьи Сатаны,
Справляет нескончаемые тризны.
Слова, слова... Как смыслы их ясны.
Хотя, в ломбард иные снесены.
И только смерть не знает укоризны.

Признаемся: не знаем ли мы броду -
Торжественное шествие к народу
Встречает чернь и прочь ее бежит.
Я тоже сыт отравою отменной
И тоже мне весь мир принадлежит,
Когда на сердце камнем он лежит
Или звездой блуждает во Вселенной.

Святым огнем (подобную растрату -
Не страх, но тлен, подобно Герострату,
Прими) даря галерку и партер,
Повремени: не это ли награда,
Которую, не кремнию в пример,
Тебе отмерит Время на манер
Тюремщика с шестнадцатого ряда.

Наверное, под маскою мажора,
Ты тоже избегаешь разговора,
Отчаянием болен и гоним.
Наверное, ты тоже полунищим
Благословил молчанием своим
Не землю, на которой мы стоим,
Но небеса, которые мы ищем.
1995
              * * *


 


                Владимир Лифшиц
                Датская легенда

Немцы заняли город без боя, легко, на бегу,
и лишь горстка гвардейцев, свой пост у дворца не покинув,
в черных шапках медвежьих открыла огонь по врагу
из нелепых своих, из старинных своих карабинов.

Копенгаген притих. Вздорожали продукты и газ.
В обезлюдевший порт субмарины заходят во мраке.
Отпечатан по форме и за ночь расклеен приказ:
всем евреям надеть нарукавные желтые знаки.

Это было для них, говорили, началом конца.
И в назначенный день, в тот, что ныне становится сказкой,
на прогулку по городу вышел король из дворца
и неспешно пошел с нарукавною желтой повязкой.

Копенгагенцы приняли этот безмолвный сигнал.
Сам начальник гестапо гонял неприметный «фольксваген»
по Торговой, на площадь, за ратушу, в порт, на канал -
с нарукавной повязкой ходил уже весь Копенгаген!

Может, было такое, а может быть, вовсе и нет,
но легенду об этом я вам рассказал не напрасно,
ибо светится в ней золотой андерсеновский свет
и в двадцатом столетье она, как надежда, прекрасна.
                * * *

                Николай Макарович Олейников
                1898-1937

     Один из самых оригинальных и ярких представителей русского поэтического авангарда 1920-1930-х годов. Тонкий лирик и пародист, поэт-сатирик, философ, своеобразный стилист. Вместе с Д.Хармсом, А.Введенским, Н.Заболоцким, Д.Левиным и др входил в группу “ОБЕРИУ” (Объединение реального искусства). Создал детский журнал «Ёж» (Ежедневный журнал). Редактировал два детских журнала: «Еж» и «Чиж» (Чрезвычайно интересный журнал), работал вместе с Маршаком, Шварцем. Андрониковым, Чуковским, Житковым, Бианки. Под псевдонимом Макар Свирепый долгое время издавал в «Еже» «Карту с приключениями».
В 1937г. Олейников был арестован, после его ареста НКВД разгромило всю редакцию детской литературы. Олейникова и его «приспешников» обвиняли в создании «контрреволюционной вредительской шайки, сознательно взявшей курс на диверсию в детской литературе».
Олейников был расстрелян 24 ноября 1937 в Ленинграде как «враг народа». Реабилитирован посмертно в 1957.
З а время его жизни было издано всего три его «взрослых» стихотворения, он на десятилетия был исключен из истории литературы. Его произведения не издавались, большая их часть оставалась в рукописях и списках, сохраненных семьей и друзьями поэта.

                * * *

 Карась

               Н.С. Болдыревой
Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?

Жареная рыба,
Бедный мой карась,
Вы ведь жить могли бы,
Если бы не страсть.

Что же вас сгубило,
Бросило сюда,
Где не так уж мило,
Где — сковорода?

Помню вас ребенком:

Хохотали вы,
Хохотали звонко
Под волной Невы.

Карасихи-дамочки
Обожали вас —
Чешую, да ямочки,
Да ваш рыбий глаз.

Бюстики у рыбок —
Просто красота!
Трудно без улыбок
В те смотреть места.

Но однажды утром
Встретилася вам
В блеске перламутра
Дивная мадам.

Дама та сманила
Вас к себе в домок,
Но у той у дамы
Слабый был умок.

С кем имеет дело,
Ах, не поняла, —
Соблазнивши, смело
С дому прогнала.

И решил несчастный
Тотчас умереть.
Ринулся он, страстный.
Ринулся он в сеть.

Злые люди взяли
Рыбку из сетей,
На плиту послали
Просто, без затей.

Ножиком вспороли,
Вырвали кишки,
Посолили солью,
Всыпали муки…

А ведь жизнь прекрасною
Рисовалась вам.
Вы считались страстными
Попромежду дам…

Белая смородина,
Черная беда!
Не гулять карасику
С милой никогда.

Не ходить карасику
Теплою водой,
Не смотреть на часики,
Торопясь к другой.

Плавниками-перышками
Он не шевельнет.
Свою любу < корюшкою>
Он не назовет.

Так шуми же, мутная
Невская вода.
Не поплыть карасику
Больше никуда.
1927
               * * *
               

Генриетте Давыдовне

(До Андроникова секретарем редакции была Генриетта Давыдовна, женщина необыкновенной красоты, из-за которой происходило немало споров)

Я влюблен в Генриетту Давыдовну,
А она в меня, кажется, нет —
Ею Шварцу квитанция выдана,
Мне квитанции, кажется, нет.

Ненавижу я Шварца проклятого,
За которым страдает она!
За него, за умом небогатого,
Замуж хочет, как рыбка, она.

Дорогая, красивая Груня,
Разлюбите его, кабана!
Дело в том, что у Шварца в зобу не.
Не спирает дыхания, как у меня.

Он подлец, совратитель, мерзавец —
Ему только бы женщин любить…
А Олейников, скромный красавец,
Продолжает в немилости быть.

Я красив, я брезглив, я нахален,
Много есть во мне разных идей.
Не имею я в мыслях подпалин,
Как имеет их этот индей!

Полюбите меня, полюбите!
Разлюбите его, разлюбите!
1928
             * * *
            Наташе

Если б не было Наташи —
Я домой бы убежал.
Если б не было Наташи —
Жизнь бы водкой прожигал.

День, когда тебя не вижу,
Для меня пропащий день.
Что тогда цветенье розы,
Что мне ландыш и сирень!

Но зато, когда с тобою
Я среди твоих цепей,
Я люблю и подорожник,
Мне приятен и репей.
1929
        * * *
               
Классификация жен

Жена-кобыла —
Для удовлетворения пыла.

Жена-корова —
Для тихого семейного крова.

Жена-стерва —
Для раздражения нерва.

Жена-крошка —
Всего понемножку.
1930

Солнце скрылось за горой.
Роет яму подхалим во тьме ночной.
Может, выроет, а может быть, и нет.
Все равно на свете счастья нет.
1931
                * * *
Однажды красавица Вера,
Одежды откинувши прочь,
Вдвоем со своим кавалером
До слез хохотала всю ночь.

Действительно весело было!
Действительно было смешно!
А вьюга за форточкой выла,
И ветер стучался в окно.
1931
              * * *
          Лидии

Потерял я сон,
Прекратил питание, —
Очень я влюблен
В нежное создание.

То создание сидит
На окне горячем.
Для него мой страстный вид
Ничего не значит.

Этого создания
Нет милей и краше,
Нету многограннее
Милой Лиды нашей.

Первый раз, когда я Вас
Только лишь увидел,
Всех красавиц в тот же час
Я возненавидел.
Кроме Вас.

Мною было жжение
У себя в груди замечено,
И с тех пор у гения
Сердце искалечено.

Что-то в сердце лопнуло,
Что-то оборвалось,
Пробкой винной хлопнуло,
В ухе отозвалось.

И с тех пор я мучаюсь,
Вспоминая Вас,
Красоту могучую,
Силу Ваших глаз.

Ваши брови черные,
Хмурые, как тучки,
Родинки — смородинки,
Ручки — поцелуйчики.

В диком вожделении
Провожу я ночь —
Проводить в терпении
Больше мне невмочь.

Пожалейте, Лидия,
Нового Овидия.
На мое предсердие
Капни милосердия!

Чтоб твое сознание
Вдруг бы прояснилося,
Чтоб мое питание
Вновь восстановилося.
           * * *

 Послание артистке одного из театров

Без одежды и в одежде
Я вчера Вас увидал,
Ощущая то, что прежде
Никогда не ощущал.

Над системой кровеносной,
Разветвленной, словно куст,
Воробьев молниеносней
Пронеслася стая чувств

Нет сомнения — не злоба,
Отравляющая кровь,
А несчастная, до гроба
Нерушимая любовь.

И еще другие чувства,
Этим чувствам имя — страсть!
- Лиза! Деятель искусства!
Разрешите к Вам припасть!
1932
                * * *
Быль случившаяся с автором в ЧПО
(Стихотворение, бичующее разврат)

Пришел я в гости, водку пил,
Хозяйкин сдерживая пыл.

Но водка выпита была.
Меня хозяйка увлекла.

Она меня прельщала так:
«Раскинем с вами бивуак,
Поверьте, насмешу я вас:
Я хороша, как тарантас».

От страсти тяжело дыша,
Я раздеваюся, шурша.

Вступив в опасную игру,
Подумал я: «А вдруг помру?»

Действительно, минуты не прошло,
Как что-то из меня ушло.

Душою было это что-то.
Я умер. Прекратилась органов работа.

И вот, отбросив жизни груз,
Лежу прохладный, как арбуз.

Арбуз разрезан. Он катился,
Он жил — и вдруг остановился.

В нем тихо дремлет косточка-блоха,
И капает с него уха.

А ведь не капала когда-то!
Вот каковы они, последствия разврата.
1932
                * * *

    Из жизни насекомых

В чертогах смородины красной
Живут сто семнадцать жуков,
Зеленый кузнечик прекрасный,
Четыре блохи и пятнадцать сверчков.
Каким они воздухом дышат!
Как сытно и чисто едят!
Как пышно над ними колышет
Смородина свой виноград!
1934

            * * *
Жили в квартире
Сорок четыре
Сорок четыре
Тщедушных чижа:

Чиж-алкоголик,
Чиж-параноик,
Чиж-шизофреник,
Чиж-симулянт.

Чнж-паралитик,
Чиж-сифилитик,
Чиж-маразматик,
Чиж-идиот.
1930
        * * *
Перечень расходов на одного делегата

Руп —
На суп
Трешку —
На картошку
Пятерку —
На тетерку
Десятку —
На куропатку
Сотку —
На водку
И тысячу рублей —
На удовлетворение страстей
1934
* * *

                Мысль как причина болезни

          События жизни мы формируем нашими мыслями. От них же зачастую бывают и все болезни, потому что дурные мысли - это те же страхи, чувства и эмоции (злоба, ненависть, гордыня, ревность, чувство вины, отчаяние и недовольство), но только концентрированные, а потому очень опасные. Одна лишь мысль «Меня не любят» может стать виновницей самых тяжелых болезней, потому что этот страх блокирует крестец - чакру, где находится источник жизненной энергии. Если человек не чувствует любви, его иммунитет очень сильно ослабевает - возникают сексуальные проблемы, конфликты с людьми. Страх «меня не любят» возникает еще в детстве. Так, например, когда женщина беременна, но сомневается, хочет ли она родить ребенка, это сказывается потом на родившемся ребенке. Как считают некоторые психологи, если женщина хотя бы мысленно отвергала младенца на первом месяце беременности, даже не подозревая об интересном положении, родившийся ребенок – потенциальный курильщик. Желание сделать аборт на втором месяце являет на свет алкоголика, на третьем - психически больного человека с отклонениями в развитии, на четвертом – наркомана, на шестом - самоубийцу. Преступники и маньяки часто рождаются у матерей, которые хотели сделать аборт на пятом месяце беременности. Мысленный или словесный грех матери исправить в силах только само дитя, а мама может ему помочь, попросив прощения у ребенка за свой страх, за то, что она не сумела с любовью впустить в мир маленькое существо. Задумывались ли вы, почему во время эпидемии одни мгновенно заболевают, а других вирус не берет? Или почему, несмотря на глотание таблеток, болезни, особенно хронические, возвращаются снова и снова, а иногда появляются новые? Народная мудрость гласит, что все болезни - от нервов. Но кармическая медицина считает, что люди болеют из-за собственных страхов, ведь испуганный человек всю жизнь концентрирует свои страхи, превращая маленькую обиду в большую разрушительную злобу. Злокачественные и другие виды опухолей возникают от концентрированной злобы. Причем рак половых органов бывает только у людей, испытывающих ненависть, злобу или презрение к противоположному полу. Болезни матки у женщин случаются из-за страха быть плохой матерью или как вариант страха «меня не любят». Болезни живота, желудка возникают от чрезмерной жажды власти и недовольства ее отсутствием. Аппендицит возникает тогда, когда человек печалится, чувствует себя униженным. А полнеем мы потому, что стремимся к неосуществимым целям, чувствуем себя беззащитными. Причина женской полноты чаще всего - жалость к себе, ощущение, что никто вас не любит и никому вы не нужны, кроме самой себя. Иногда причиной ожирения является подавленная злость на родителей. Это чувство может вызвать неправильный обмен веществ. Камни в почках, желчном пузыре и печени возникают от вражды. Болезни сердца чаще всего случаются из-за чувства вины, подавленной и неразделимой любви, жизненной безнадежности, страха, что ты недостоин любви или что твою любовь не принимают. Инфаркты и инсульты - болезни борцов с жизнью, поэтому большинство умирающих от этой болезни - мужчины, всю жизнь идущие вперед любыми средствами. Чаще всего они не позволяли себе плакать или как-то по-другому выражать свои эмоции в минуту слабости и горя. Болезни горла, в частности бронхит или астма, возникают от огромной обиды на людей или обстоятельства. У детей часто болит горло, когда родители в семье кричат и ссорятся, а ребенок не может это никак исправить. Конфликт между разумом и чувствами порождает болезни мозга, в том числе и психические заболевания. Именно из-за отсутствия цели люди ищут чего-то неземного, запутываются в собственных галлюцинациях и сходят с ума. Ноги болят у материально неудовлетворенных людей, а также у тех, кто никак не может найти свой жизненный путь, например, недоволен нынешним местом работы. Отеки ног - болезнь бедняков и скупердяев. Эти люди обычно не верят в собственную жизненную силу и оказываются неудачниками. Болезни позвоночника возникают из-за отсутствия жизненной платформы или тогда, когда она ошибочна. Искривление позвоночника возникает у детей, в семье которых слабый, безвольный отец. Изменяют благоверные от отсутствия искренней любви или же от чрезмерного чувства, когда девушка буквально боготворит своего избранника. Такой любовью можно даже убить, так как это колоссальная энергия. Мужчина подсознательно чувствует опасность и начинает погуливать на стороне, причем очень часто его потом мучит чувство вины перед любящей женой. Такие ловеласы не уходят из семьи, но, являясь своеобразными «передатчиками» любви жены, делают счастливой хотя бы на время еще одну женщину или многих. Все, что болит справа, связано с женской энергией. Если заложена правая ноздря, снимайте обиду на женщину. Если же ноет что-то слева - это связано с отношением к мужчинам. Освобождайте негатив с сильным полом, и боль исчезнет. Душевное состояние влияет на ход болезни, на нашу жизнь. Думайте о хорошем, настраивайтесь на более оптимистический лад - и вы увидите, как жизнь меняется к лучшему!
                * * *

Нина Ивановна Исакова

Молитва ангелу хранителю

Небесный ангел мой, прошу храни меня!
В пустыне жизни, посторонних не виня,
Свечой горю, от лютой хвори таю,
и где душе найти спасение -- не знаю.
Объятья черные мне бездна открывает,
отчаянно борюсь, но силы не хватает.
Хранитель светлый, подставь свое крыло!
Дай опереться мне, коль так не повезло.
Дай силу обрести! Надежда на тебя.
Пожалуйста, прости и сохрани меня!

                * * *
 О Господи! Яви мне Свою волю

О, Господи! Яви мне Свою волю
И подскажи, куда теперь идти?
Как мне не утонуть в той боли,
Которая дана, чтобы расти?!

Направь меня, Мудрейший из Мудрейших,
Мне подскажи, как в пропасть не упасть
И пожалей, Добрейший из Добрейших,
Дай наконец мне выплакаться всласть…

Прости меня, что вновь я не сдержалась,
Впустила гнев, обиду и упрёк,
И удержи, чтоб я не возмущалась,
А приняла болезненный урок…

Дай силы мне, чтобы воспрянуть Духом,
Вперёд шагать, Тебя Благословить,
И надели прекрасным, тонким слухом,
Чтобы опять мне фальшь не пропустить…

                * * *

       Молитва о Любви

Господи, пошли Любовь,
Любовь небесную, Любовь земную!
О том прошу я вновь и вновь:
Дай душу встретить мне родную!
Господи, пошли Любовь,
Направь меня на ту дорогу,
Что видела в одном из снов,
Где – двое – бесконечно много!
Пошли Любовь, чтоб осветила,
И чтоб согрела всех вокруг
И никого б не пропустила,
Не разбирая – враг иль друг.
Чтобы друзья, соседи, дети
Прийти спешили под наш кров,
Чтоб ощущали все на свете –
Вот здесь господствует Любовь!
Чтоб беды надвое делились,
А радость множилась на два…
Как часто все это мне снилось…
О Боже, я ли не права?!
Могу ли я в молитве к Богу
Произносить эти слова,
Чтобы найти к Любви дорогу?
И голос шепчет м...
              * * *
Молитва об очищении души

О, Господи, дай мне терпенье,
Все испытанья пережить.
И, грешной мне, пошли смиренье
И помоги сильнее быть.
Ума мне дай не празднословить,
Обиды, вздор не замечать,
Златое правило освоить
И там, где надо, промолчать.
О, Господи, не дай погаснуть
Огню Любви в моей душе,
И не растратить понапрасну
Всё то, что собрано уже.
О, Господи, позволь увидеть,
Тот путь, куда должна идти
И мудрость дай, чтоб не обидеть
Того, кто рядом в на пути.
О, Господи, очисть мне душу
От тёмных мыслей и оков
И помоги во всём стать лучше
Душою возродиться вновь!

                * * *
               


          В безбрежности


                Землю целуй, и неустанно
                ненасытимо люби, всех люби,
                все люби, ищи восторга
                и исступления сего.
                Ф. Достоевский

1.
Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вдали раздавались,
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,
Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,
И сияньем прощальным как будто ласкали,
Словно нежно ласкали отуманенный взор.

И внизу подо мною уже ночь наступила,
Уже ночь наступила для уснувшей земли,
Для меня же блистало дневное светило,
Огневое светило догорало вдали.

Я узнал, как ловить уходящие тени,
Уходящие тени потускневшего дня,
И все выше я шел, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
1895 — Зима

                * * *
                Океан
                Сонет

Вдали от берегов Страны Обетованной,
Храня на дне души надежды бледный свет,
Я волны вопрошал, и Океан туманный
Угрюмо рокотал и говорил в ответ.

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет.
Ты вверился мечте обманчивой и странной.
Скитайся дни, года, десятки, сотни лет,—
Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

И вдруг поняв душой всех дерзких снов обман,
Охвачен пламенной, но безутешной думой,
Я горько вопросил безбрежный Океан,—

Зачем он странных бурь питает ураган,
Зачем волнуется,— но Океан угрюмый,
Свой ропот заглушив, окутался в туман.

                * * *
В этой жизни смутной
Нас повсюду ждет —
За восторг минутный —
Долгой скорби гнет.

Радость совершенства
Смешана с тоской.
Есть одно блаженство: —
Мертвенный покой.
Жажду наслажденья
В сердце победи,
Усыпи волненья,
Ничего не жди.
                * * *
                Ветер

Я жить не могу настоящим,
Я люблю беспокойные сны,
Под солнечным блеском палящим,
И под влажным мерцаньем Луны.
Я жить не хочу настоящим,
Я внимаю намекам струны,
Цветам и деревьям шумящим,
И легендам приморской волны.
 
Желаньем томясь несказанным,
Я в неясном грядущем живу,
Вздыхаю в рассвете туманном,
И с вечернею тучкой плыву.
И часто в восторге нежданном
Поцелуем тревожу листву.
Я в бегстве живу неустанном,
В ненасытной тревоге живу.

 
                * * *

  Любовь и тени любви

Воспоминанье граничит с раскаяньем.
                Бальмонт

В пустыне безбрежного Моря
Я остров нашел голубой,
Где, арфе невидимой вторя,
И ропщет и плачет прибой.

Там есть позабытая вилла,
И, точно видение, в ней
Гадает седая Сибилла,
В мерцаньи неверных огней.

И тот, кто взойдет на ступени,
Пред Вещей преклонится ниц,—
Увидать поблекшие тени
Знакомых исчезнувших лиц.

И кто, преклоняясь, заметит,
Как тускло змеятся огни,
Тот взглядом сильней их засветит,—
И вспомнит погибшие дни.

И жадным впиваяся взором
В черты бестелесных теней,
Внимая беззвучным укорам,
Что бури громовой слышней,—

Он вскрикнет, и кинется страстно
Туда, где былая стезя...
Но тени пройдут безучастно,
И с ними обняться — нельзя.

                * * *

 Не буди воспоминаний. Не волнуй меня.
Мне отраден мрак полночный. Страшен светоч дня.

Был и я когда-то счастлив. Верил и любил.
Но когда и где, не помню. Все теперь забыл.

С кем я жизнь свою размыкал? И зачем, зачем?
Сам не знаю. В сердце пусто. Ум бессильный нем.

Дождь струится беспощадный. Ветер бьет в окно.
Смех беспечный стих и замер — далеко, давно.

Для чего ж ты вновь со мною, позабытый друг?
Точно тень, встаешь и манишь. Но темно вокруг.

Мне не нужен запоздалый, горький твой привет.
Не хочу из тьмы могильной выходить на свет.

Нет в душе ни дум, ни звуков. Нет в глазах огня.
Тише, тише. Засыпаю. Не буди меня

             * * *

           Библия

В тиши полуразрушенной гробницы
Нам истина является на миг.
Передо мной заветные страницы,
То Библия, святая книга книг.

Людьми забытый, сладостный родник,
Текущий близ покинутой станицы.
В раздумьи вкруг него, склонив свой лик,
Былых веков столпились вереницы.

Я вижу узел жизни — строгий долг —
В суровом Пятикнижьи Моисея;
У Соломона, эллина-еврея,
Любовь и жизнь одеты в яркий шелк,
Но Иов жизнь клянет, клянет, бледнея,
И этот стон доныне не умолк.

                * * *
                Больной
Ах, мне хотелось бы немножко отдохнуть!
Я так измучился, мне в тягость все заботы,
И ждать, надеяться — нет сил и нет охоты,
Я слишком долго жил, мне хочется уснуть.
Вот видишь, я устал. Я жил еще немного,
Но слишком долго жил: Мой день длинней, чем год.
Я столько знал тоски, я столько знал невзгод,
Что бесконечною мне кажется дорога,—
Дорога прошлого. Еще одна ступень,
Еще ступень, еще... И вот слабеют силы,
И тени прошлого мне более не милы,
И ночь заманчива, и ненавистен день...
Уснуть, навек уснуть! Какое наслажденье!
И  разве  смерть  страшна?   Жизнь  во  сто  крат
страшней.
Всего несносней цепь минут, часов, и дней,
Ужасно правды ждать и видеть заблужденье,
И пыл своей души бесцельно расточать,
Жить в неизвестности мучительной и странной,
И вечно раздражать себя мечтой обманной,
Чтоб тотчас же ее с насмешкой развенчать.
Но ты не сердишься? Я жалуюсь, тоскую...
Ну, нет, конечно нет... Я знаю, ты добра,
О, запоздалая, о, нежная сестра!
Дай руку мне свою... вот так... я поцелую,
Я буду целовать все пальчики твои,—
Ты знаешь, никогда мне счастье не смеялось,
И в детстве надо мной ни разу не склонялось
Родимое лицо с улыбкою любви.
Но около тебя я полон чем-то новым,
Мне кажется, что я от горя отдохнул;
Вот если бы еще немножко я уснул,
С постели я бы встал совсем-совсем здоровым...
А если я умру? Ты каждую весну
Ведь будешь приходить поплакать у могилы?
Ах, как-то странно мне... Совсем теряю силы...
Послушай, не сердись... Я.... кажется... усну!

                * * *

            Воскресший

Полуизломанный, разбитый,
С окровавленной головой,
Очнулся я на мостовой,
Лучами яркими облитой.

Зачем я бросился в окно?
Ценою страшного паденья
Хотел купить освобожденье
От уз, наскучивших давно.

Хотел убить змею печали,
Забыть позор погибших дней...
Но пять воздушных саженей
Моих надежд не оправдали.

И вдруг открылось мне тогда,
Что все, что сделал я,— преступно.
И было Небо недоступно,
И высоко, как никогда.

В себе унизив человека,
Я от своей ушел стези,
И вот лежал теперь в грязи,
Полурастоптанный калека.

И сквозь столичный шум и гул,
Сквозь этот грохот безучастный.
Ко мне донесся звук неясный:
Знакомый дух ко мне прильнул.

И смутный шепот, замирая,
Вздыхал чуть слышно надо мной,
И был тот шепот — звук родной
Давно утраченного рая —

«Ты не исполнил свой предел,
Ты захотел успокоенья,
Но нужно заслужить забвенье
Самозабвеньем чистых дел.

Умри, когда отдашь ты жизни
Все то, что жизнь тебе дала,
Иди сквозь мрак земного зла,
К небесной радостной отчизне.

Ты обманулся сам в себе
И в той, что льет теперь рыданья,—
Но это мелкие страданья.
Забудь. Служи иной судьбе.

Душой отзывною страдая,
Страдай за мир, живи с людьми
И после — мой венец прими»...
Так говорила тень святая.

То Смерть - владычица была,
Она явилась на мгновенье,
Дала мне жизни откровенье
И прочь — до времени — ушла.

И новый, лучший день, алея,
Зажегся для меня во мгле.—
И прикоснувшися к земле,
Я встал с могуществом Антея.
 
                * * *
Константин Симонов
Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?

Мне не надо в раю тоскующей,
Чтоб покорно за мною шла,
Я бы взял с собой в рай такую же,
Что на грешной земле жила,-

Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.

В рай, наверно, таких отчаянных
Мало кто приведёт с собой,
Будут праведники нечаянно
Там подглядывать за тобой.

Взял бы в рай с собой расстояния,
Чтобы мучиться от разлук,
Чтобы помнить при расставании
Боль сведённых на шее рук.

Взял бы в рай с собой всё опасности,
Чтоб вернее меня ждала,
Чтобы глаз своих синей ясности
Дома трусу не отдала.

Взял бы в рай с собой друга верного,
Чтобы было с кем пировать,
И врага, чтоб в минуту скверную
По-земному с ним враждовать.

Ни любви, ни тоски, ни жалости,
Даже курского соловья,
Никакой, самой малой малости
На земле бы не бросил я.

Даже смерть, если б было мыслимо,
Я б на землю не отпустил,
Всё, что к нам на земле причислено,
В рай с собою бы захватил.

И за эти земные корысти,
Удивлённо меня кляня,
Я уверен, что бог бы вскорости
Вновь на землю столкнул меня.
             * * *
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
             * * *
Когда со мной страданьем
Поделятся друзья,
Их лишним состраданьем
Не обижаю я.

Я их лечу разлукой
И переменой мест,
Лечу дорожной скукой
И сватовством невест.

Учу, как чай в жестянке
Заваривать в пути,
Как вдруг на полустанке
Красавицу найти,

Чтоб не скучать по году
О той, что всех милей,
Как разложить колоду
Из дам и королей,

И назло той, упрямой,
Наоборот, не в масть,
Найдя в колоде даму,
У короля украсть.

Но всю свою науку
Я б продал за совет,
Как самому мне руку
Не дать тебе в ответ,

Без губ твоих, без взгляда
Как выжить мне полдня,
Пока хоть раз пощады
Запросишь у меня.
             * * *
Ты говорила мне «люблю»,
Но это по ночам, сквозь зубы.
А утром горькое «терплю»
Едва удерживали губы.

Я верил по ночам губам,
Рукам лукавым и горячим,
Но я не верил по ночам
Твоим ночным словам незрячим.

Я знал тебя, ты не лгала,
Ты полюбить меня хотела,
Ты только ночью лгать могла,
Когда душою правит тело.

Но утром, в трезвый час, когда
Душа опять сильна, как прежде,
Ты хоть бы раз сказала «да»
Мне, ожидавшему в надежде.

И вдруг война, отъезд, перрон,
Где и обняться-то нет места,
И дачный клязьминский вагон,
В котором ехать мне до Бреста.

Вдруг вечер без надежд на ночь,
На счастье, на тепло постели.
Как крик: ничем нельзя помочь!—
Вкус поцелуя на шинели.

Чтоб с теми, в темноте, в хмелю,
Не спутал с прежними словами,
Ты вдруг сказала мне «люблю»
Почти спокойными губами.

Такой я раньше не видал
Тебя, до этих слов разлуки:
Люблю, люблю... ночной вокзал,
Холодные от горя руки.
          * * *


    Михаил Мазель

  "МЕЖДУ СЕРДЦЕМ И СУТЬЮ"
   Пушкинский урок

Мы все читали о дуэли,
О Черной речке, белом снеге.
И восклицали: - "Неужели
Он вправду разминулся с нею."

Закрыты школьные тетрадки.
"... Будь Натали не близорукой..."
И дети строили догадки,
Но не тянули дети руки.

Ах, эти вечные "А чтобы?!.."
Истории любимый козырь.
Лежат за окнами сугробы.
И красным кровь,.. а может розы.

В тот день не ставили отметки
И вызывали тех, кто хочет.
"... Он был стрелок довольно меткий..."
Две даты. Между - черный прочерк.

Учебник. Белая бумага.
Немой вопрос в горящих взорах.
За окнами на стеклах - влага.
"... В нем Ганибалла буйный норов..."

Года пройдут - возьму я книжку,
Перелистаю эти строки.
С уроков бегал я вприпрыжку.
Смеялся вслед учитель строгий.

Страница. Снова "Буря мглою..."
Страница "...дядя честных правил"
Колол соседа я иглою...
Учитель двойку мне поставил.

"... Вознесся выше он главою..."
И с няней пил он чай у печки.
Снег сыплет белою крупою,
И кони мчатся к черной речке.
15 февраля 1999 года

             * * *
        Чужое самосожжение
                Любимым актерам

Я так хочу открыться и принять.
Потом мечтать, творить и растворяться.
И, может быть, чего-нибудь понять
И, претворив, суметь не притворяться.
Я не хочу делить на тех и тех
В согласии с каким-то тем и этим
Дарующих печаль, сомненья, смех
И что-то, что мы вовсе не заметим.
Я не умею здраво рассуждать,
Не знаю ни течений, ни движений.
По улицам люблю потом блуждать,
Поджаренный чужим самосожженьем:
Их мысленно в душе благодаря.
За несколько несбывшихся мгновений,
Украсивших листок календаря
Своим неповторимым мановеньем.
31 января 1999 года

           * * *
        Кафе "Any Way"

В полутьме Нью-Йоркского кафе
Мы сидели, слушая певицу.
Незнакомой песенной строфой
Any Way мерцали наши лица.

Наш на час заслуженный причал
Блюдо необычного десерта.
Фрукты, кофе, соус на свечах,
Тихая нехитрая беседа.

Две ступеньки вниз от суеты.
Зеркала. Семь столиков и стойка.
У певицы с текстами листы,
У меня свои возникли строки.

Убежать от этого нельзя,
Как не убежать от провиденья.
Исчезают новые друзья,
Возникают старые виденья.

Дом, работа, творчество, судьба.
Круг, прямая или треугольник?!
Может, ты и выдавил раба,
Только ты пожизненный невольник.

Так невольно вызванная дрожь
Перебором струн коснулась тела.
Из души умчались грусть и ложь.
Почему ж она так опустела?

Я тебя не вижу в темноте.
Лишь знакомый профиль  - очертанье.
Час нам данный мигом пролетел
Незнакомым словосочетаньем.

Мы выходим. Нас встречает ночь
Группой незнакомых нам прохожих.
Десять тридцать. День уходит прочь.
Завтра будет новый, непохожий.
30 апреля 1999

             * * *
Влажность

По Бродвею бродит
Старость из России
И авоськи тащит
Из последней силы.
Как всегда, друг друга
Подперев плечами,
Тащатся супруги
И не верят сами.

Что же будет дальше?
Меньше или больше?
То, что было раньше
В сумочке из Польши,
Купленной когда-то
В магазине Ванда...
Старого солдата
Беспокоят раны.

Вырвали их с корнем,
Уезжая, дети.
Что им старым делать
В этом Новом Свете?
А куда им деться?
Принимают муки.
Силы, чтоб вертеться,
Подливают внуки.

Путая словечки:
"Здравствуй мой granddaddy"
Эти человечки
Бегают, не глядя...
Утащили палки,
Чем они не кони?
Веселятся галки
Над скамейкой в кроне.

В магазине русском
Русские газеты.
На площадке узкой
Вечные приветы.
- Как учить английский,
Чтоб ходить в больницу?
- Как звонить по скидке
В бывшую столицу?

- Вовремя ль начнутся
Завтра сериалы?
Слово скажут в адрес
Пугачевой Аллы.
- Вы читали? - Жалко...
- Слышали? - Да. - Сколько?
- У скамейки палка?
-Нет, в руках у Борьки...

Улетают ноты,
Улетают в небо.
И не разобраться:
Быль то или небыль.
С кем всё было это?
С кем того не будет?
Может этим летом
Попрохладней будет.

Клинтон - Джулиани,
SSI и велфер...
Отплывает память
От последней верфи.
Но зато гуляют
Под окном внучата,
Вдоволь получая
Свеженькой клетчатки.

Боря, милый мальчик,
Кинул мячик Ленке.
Попадает мячик
По больной коленке.
"I am sorry тетя"
(Много ли вам надо?
Если Вы уйдете,
Я могу по заду).

Вот и снова вечер
Радует закатом.
Щеголяет ветер
Англо-русским матом.
Всё так, как и прежде.
Отдыхают уши.
Той страны надежда
Здесь отводит душу.

Это только сказка.
Присказка - в том мире,
Где, хоть и со смазкой,
Жили - не тужили.
Вкалывали дружно,
Чувствовали важность,
Что-то было нужно...
Здесь одна лишь ВЛАЖНОСТЬ.

Слышно, слышно снова.
Были, были, были.
Затерялось слово
В придорожной пыли.
Бывшие начальн... А...
Будущие звезд...? Но,
Начинать сначала
Никогда не поздно.
23 октября 1997

      * * *

   Николай Рубцов
3.01.1930 - 19.01.1971


     Букет

Я буду долго
Гнать велосипед.
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов.
И подарю букет
Той девушке, которую люблю.
Я ей скажу:
— С другим наедине
О наших встречах позабыла ты,
И потому на память обо мне
Возьми вот эти
Скромные цветы! —
Она возьмет.
Но снова в поздний час,
Когда туман сгущается и грусть,
Она пройдет,
Не поднимая глаз,
Не улыбнувшись даже...
Ну и пусть.
Я буду долго
Гнать велосипед,
В глухих лугах его остановлю.
Я лишь хочу,
Чтобы взяла букет
Та девушка, которую люблю...

             * * *
В минуты музыки

В минуты музыки печальной
Я представляю желтый плес,
И голос женщины прощальный,
И шум порывистых берез,

И первый снег под небом серым
Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры
Гонимых снегом журавлей...

Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю,
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.

Но все равно в жилищах зыбких —
Попробуй их останови!—
Перекликаясь, плачут скрипки
О желтом плесе, о любви.

И все равно под небом низким
Я вижу явственно, до слез,
И желтый плес, и голос близкий,
И шум порывистых берез.

Как будто вечен час прощальный,
Как будто время ни при чем...
В минуты музыки печальной
Не говорите ни о чем.
1966
             * * *
Философские стихи

За годом год уносится навек,
Покоем веют старческие нравы, -
На смертном ложе гаснет человек
В лучах довольства полного и славы!
К тому и шел! Страстей своей души
Боялся он, как буйного похмелья.
- Мои дела ужасно хороши! -
Хвалился с видом гордого веселья.
Последний день уносится навек...
Он слезы льет, он требует участья,
Но поздно понял, важный человек,
Что создал в жизни
ложный облик счастья!
Значенье слез, которым поздно течь,
Не передать - близка его могила,
И тем острее мстительная речь,
Которою душа заговорила...

Когда над ним, угаснувшим навек,
Хвалы и скорби голос раздавался, -
"Он умирал, как жалкий человек!" -
Подумал я, и вдруг заволновался:
"Мы по одной дороге ходим все. -
Так думал я. - Одно у нас начало,
Один конец. Одной земной красе
В нас поклоненье свято прозвучало!
Зачем же кто-то, ловок и остер, -
Простите мне - как зверь в часы охоты,
Так устремлен в одни свои заботы,
Что он толкает братьев и сестер?!"

Пускай всю жизнь душа меня ведет!
- Чтоб нас вести, на то рассудок нужен!
- Чтоб мы не стали холодны как лед,
Живой душе пускай рассудок служит!
В душе огонь - и воля, и любовь! -
И жалок тот, кто гонит эти страсти,
Чтоб гордо жить, нахмуривая бровь,
В лучах довольства полного и власти!
- Как в трех соснах, блуждая и кружа,
Ты не сказал о разуме ни разу!
- Соединясь, рассудок и душа
Даруют нам - светильник жизни - разум!

Когда-нибудь ужасной будет ночь.
И мне навстречу злобно и обидно
Такой буран засвищет, что невмочь,
Что станет свету белого не видно!
Но я пойду! Я знаю наперед,
Что счастлив тот, хоть с ног его сбивает,
Кто все пройдет, когда душа ведет,
И выше счастья в жизни не бывает!
Чтоб снова силы чуждые, дрожа,
Все полегли и долго не очнулись,
Чтоб в смертный час рассудок и душа,
Как в этот раз, друг другу
улыбнулись...



                * * *
Ученики часто задавали своему Учителю один и тот же вопрос: «Как помочь бедным людям стать богаче?» Однажды Учитель обратился к ученикам с просьбой найти самого бедного в городе человека, посмотреть, что он делает и где живет. Через некоторое время ученики докладывают, что такой человек найден, он попрошайничает на базаре, а живет в лачуге у реки, за мостом. «Хорошо! – сказал Учитель. – Возьмите пачку денег и положите ее на мост непосредственно перед тем, как по мосту пройдет этот бедный человек. Может быть, нам удастся ему помочь!» Ученики все выполнили, как им велел Учитель, и с нетерпением ждали результата. Вот бедняк перешел мост.  Ученики окружили его и стали спрашивать: «Ну как? Ну что на мосту?»  Бедняк был ошарашен: «А что на мосту?» – «Разве ты там ничего не увидел?!» – не унимались ученики. «Нет! – отвечал им бедняк. – Я так часто переходил мост, что в этот раз у меня появилось желание перейти его с закрытыми глазами».
                * * *

                Пигмалион и Галатея

                Источник сюжета - Овидий, "Метаморфозы"

      Тому, кто верно служит богине любви, дарит Афродита счастье. Так дала она счастье кипрскому художнику Пигмалиону. Он ненавидел женщин и жил уединенно, избегая брака. Однажды сделал он из блестящей белой слоновой кости статую девушки необычайной красоты. Как живая стояла эта статуя в мастерской художника, казалось, она дышит и вот-вот задвигается и заговорит. Часами любовался художник своим произведением и полюбил наконец созданную им самим статую. Он дарил ей драгоценные ожерелья, запястья и серьги, одевал ее в роскошные одежды, украшал голову венками из цветов. Как часто шептал Пигмалион: - О, если бы ты была живая, если бы могла отвечать на мои речи, о, как был бы я счастлив! Но статуя была нема. Наступили дни торжеств в честь Афродиты. Принося Афродите в жертву белую телку с вызолоченными рогами, он простер к богине любви руки и с мольбой прошептал:
- О, вечные боги и ты, златая Афродита! Если вы все можете дать молящему, то дайте мне жену столь же прекрасную, как та статуя девушки, которая сделана мной самим. Пигмалион не решился просить богов оживить его статую, боясь прогневать такой просьбой богов-олимпийцев. Ярко вспыхнуло жертвенное пламя перед изображением богини любви Афродиты; этим богиня давала понять Пигмалиону, что услышала его мольбу. Вернулся художник домой. Подошел он к статуе и, о счастье, о радость! Статуя ожила! Бьется eе сердце, в ее глазах светится жизнь. Так дала богиня Афродита Пигмалиону красавицу-жену Галатею.
Кун Н.А., Нейхардт А.А. "Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима" - СПб.: Литера, 1998

                * * *
                Николай Гумилёв

       Родился в Кронштадте. Умер в с. Бернгардовка под Петроградом. Поэт, легенда о жизни которого во многом была реальностью и сыграла не меньшую роль в его славе, чем сами стихи. Сын военно-морского инженера, он был воспитан в царскосельском лицее под классицистическим крылом Иннокентия Анненского. Изучал философию в Петербургском университете и в Париже с 1907 по 1914-й. Первый муж Анны Ахматовой. Путешествовал по Африке, Ближнему Востоку, Италии. Добровольцем пошел на Первую мировую войну, служил в Русском экспедиционном корпусе в Париже. Вернувшись в 1918 году в Россию, вместе с Горьким возглавил издательство "Всемирная литература", стал председателем Всероссийского союза поэтов после Блока. По известной блоковской метафоре романтическая поэзия Гумилева была похожа на пылинку дальних стран, чудом сохранившуюся на перочинном карманном ноже. На молодых фотографиях заметна надменность заносчивого, скрывающего свою неуверенность подростка, старающегося выглядеть старше и опытней, чем на самом деле. Такие мальчики прикасаются к глобусу так же чувственно, как к телу любимой женщины. Психология вечного пятнадцатилетнего капитана. Купер, Майн Рид, Стивенсон, Киплинг, Рембо, Ницше и восточная философия - вот что было ингридиентами гумилевского романтизма. Подчеркнуто мужская поэзия. Гумилеву по-детски нравилось что-то возглавлять. Гумилев возглавил движение акмеистов, противопоставив четкость, ясность, конкретность символизму, ставящему своей задачей профессионально сработанную смутность. Однако он, как и символисты, иногда поскальзывался на излишней приподнятости, красивости. У Гумилева средних стихов нет - либо очень плохие, либо шедевры.  Гумилев, предсказавший свою смерть в стихотворении "Рабочий", был расстрелян за участие в контрреволюционном заговоре. Говорят, что перед расстрелом он запел "Боже, царя храни", хотя никогда не был монархистом. (По свидетельству отца Александра Туринцева, однажды Гумилев остался сядеть и выплеснул шампанское через плечо, когда все вокруг верноподданно вскочили при тосте за Государя Императора.) Гумилев вел себя со своими палачами как истинный заговорщик,- гордо, презрительно. Впоследствии оказалось, что ни в каком заговоре он на самом деле не участвовал. Как можно судить по воспоминаниям Одоевцевой, его, видимо, подвела склонность к разговорчивой таинственности, которой он по-мальчишески щеголял. После антологии Ежова и Шамурива (1925) книги Гумилева долго не переиздавали, однако их можно было найти в букинистических магазинах и в самиздате. Лишь при Горбачеве состоялся пересмотр "дела Гумилева" и с него было полностью снято обвинение в контрреволюционном заговоре, что воскресило его поэзию теперь уже для широкого читателя, но не могло воскресить автора.

                ***
Иногда я бываю печален,
Я забытый, покинутый бог,
Созидающий, в груде развалин
Старых храмов, грядущий чертог.

Трудно храмы воздвигнуть из пепла,
И бескровные шепчут уста,
Не навек ли сгорела, ослепла
Вековая, Святая Мечта.

И тогда надо мною, неясно,
Где-то там в высоте голубой,
Чей-то голос порывисто-страстный
Говорит о борьбе мировой.

"Брат усталый и бледный, трудися!
Принеси себя в жертву земле,
Если хочешь, чтоб горные выси
Загорелись в полуночной мгле.

Если хочешь ты яркие дали
Развернуть пред больными людьми,
Дни безмолвной и жгучей печали
В свое мощное сердце возьми.

Жертвой будь голубой, предрассветной...
В темных безднах беззвучно сгори...
...И ты будешь Звездою Обетной,
Возвещающей близость зари".
Осень 1905

                * * *


                Принцесса

В темных покрывалах летней ночи
Заблудилась юная принцесса.
Плачущей нашел ее рабочий,
Что работал в самой чаще леса.

Он отвел ее в свою избушку,
Угостил лепешкой с горьким салом,
Подложил под голову подушку
И закутал ноги одеялом.

Сам заснул в углу далеком сладко,
Стала тихо тишиной виденья,
Пламенем мелькающим лампадка
Освещала только часть строенья.

Неужели это только тряпки,
Жалкие, ненужные отбросы,
Кроличьи засушенные лапки,
Брошенные на пол папиросы?

Почему же ей ее томленье
Кажется мучительно знакомо,
И ей шепчут грязные поленья,
Что она теперь лишь вправду дома?

...Ранним утром заспанный рабочий
Проводил принцессу до опушки,
Но не раз потом в глухие ночи
Проливались слезы об избушке.
Ноябрь 1907, Париж

                * * *
                Одержимый

Луна плывет, как круглый щит
Давно убитого героя,
А сердце ноет и стучит,
Уныло чуя роковое.

Чрез дымный луг, и хмурый лес,
И угрожающее море
Бредет с копьем наперевес
Мое чудовищное горе.

Напрасно я спешу к коню,
Хватаю с трепетом поводья
И, обезумевший, гоню
Его в ночные половодья.

В болоте темном дикий бой
Для всех останется неведом,
И верх одержит надо мной
Привыкший к сумрачным победам:

Мне сразу в очи хлынет мгла...
На полном, бешеном галопе
Я буду выбит из седла
И покачусь в ночные топи.

Как будет страшен этот час!
Я буду сжат доспехом тесным,
И, как всегда, о coup de grace!
Я возоплю пред неизвестным.

Я угадаю шаг глухой
В неверной мгле ночного дыма,
Но, как всегда, передо мной
Пройдет неведомое мимо...

И утром встану я один,
А девы, рады играм вешним,
Шепнут: «Вот странный паладин
С душой, измученной нездешним».


           * * *

Еще не выпита печаль
Из тонкостенного бокала,
Еще надежда не искала
Свою сиреневую шаль,
Что ей раскаянье связало.
Еще не сказаны слова,
И не обняли руки грифы,
Касаясь пальцами едва
Струны. И не надели лифы
Смущенных мыслей божества.
Еще на нотную тетрадь
Не оползал свечной огарок,
И ранней осени подарок
Пропал впустую. Ночь опять
Танцует с месяцем - он ярок
И гладит страстно плечи звезд.
Еще не падали мгновенья
На белый лист. Стихотворенья
К твоей душе протянут мост
Тоски, обиды и забвенья.

                * * *

Ветла чернела на вершине,
Грачи топорщились слегка,
В долине неба синей-синей
Паслись, как овцы, облака.
И ты с покорностью во взоре
Сказала: "Влюблена я в вас" -
Кругом трава была, как море,
Послеполуденный был час.

Я целовал посланья лета,
Тень трав на розовых щеках,
Благоуханный праздник света
На бронзовых твоих кудрях.
И ты казалась мне желанной,
Как небывалая страна,
Какой-то край обетованный
Восторгов, песен и вина.

                * * *

                Потомки Каина

Он не солгал нам, дух печально-строгий,
Принявший имя утренней звезды,
Когда сказал: "Не бойтесь вышней мзды,
Вкусите плод, и будете, как боги".

Для юношей открылись все дороги,
Для старцев - все запретные труды,
Для девушек - янтарные плоды
И белые, как снег, единороги.

Но почему мы клонимся без сил,
Нам кажется, что кто-то нас забыл,
Нам ясен ужас древнего соблазна,

Когда случайно чья-нибудь рука
Две жердочки, две травки, два древка
Соединит на миг крестообразно?

             * * *

             Память

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака -
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.

И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь - его подруга,
Коврик под его ногами - мир.

Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.

Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Я - угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.

Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.

           * * *

         Завещанье

Очарован соблазнами жизни,
Не хочу я растаять во мгле,
Не хочу я вернуться к отчизне,
К усыпляющей мертвой земле.

Пусть высоко на розовой влаге
Вечереющих гроных озер
Молодые и строгие маги
Кипарисовый сложат костер.

И покорно, склоняясь, положат
На него мой закутанный труп,
Чтоб смотрел я с последнего ложа
С затаенной усмешкою губ.

И когда заревое чуть тронет
Темным золотом мраморный мол,
Пусть задумчивый факел уронит
Благовонье пылающих смол.

И свирель тишину опечалит,
И серебряный гонг заревет
И час, когда задрожат и отчалит
Огневеющий траурный плот.

Словно демон в лесу волхвований,
Снова вспыхнет мое бытие,
От мучительных красных лобзаний
Зашевелится тело мое.

И пока к пустоте или раю
Необорный не бросит меня,
Я еще один раз отпылаю
Упоительной жизнью огня.
                * * *
Много есть людей, что полюбив

Много есть людей, что, полюбив,
Мудрые, дома себе возводят,
Возле их благословенных нив
Дети резвые за стадом бродят.
А другим - жестокая любовь,
Горькие ответы и вопросы,
С желчью смешана, кричит их кровь,
Слух их жалят злобным звоном осы.
А иные любят, как поют,
Как поют и дивно торжествуют,
В сказочный скрываются приют;
А иные любят, как танцуют.
Как ты любишь, девушка, ответь,
По каким тоскуешь ты истомам?
Неужель ты можешь не гореть
Тайным пламенем, тебе знакомым?
Если ты могла явиться мне
Молнией ослепительной Господней,
И отныне я горю в огне,
Вставшем до небес из преисподней?

               * * *
               

                Джордж Бернард Шоу

Жизнь не становится менее смешной, когда кто-то умирает, или менее грустной, когда кто-то смеется.
***
Она утратила искусство вести беседу, но к сожалению, сохранила В небесах ангел не представляет собой ничего особенного.
***
О будущем хватит времени подумать тогда, когда уже впереди не будет будущего
***
А что такое жизнь, как не цепь вдохновенных безрассудств? Никогда не упускай случая - он представляется не каждый день.
***
Свобода - это ответственность. Вот почему все ее так боятся.
***
Мы не имеем права потреблять счастье, не производя его.
***
Уметь выносить одиночество и получать от него удовольствие -- великий дар.
***
Одиночество — великая вещь, но не тогда, когда ты один.
***
Секрет наших несчастий в том, что у нас есть время размышлять, счастливы мы или нет.
***
Не пытайтесь жить вечно, у вас ничего не выйдет.
***
Я никогда не был высокого мнения о смелости дрессировщиков львов. внутри клетки они, по крайней мере, защищены от людей.
***
Тот, кто никогда не надеялся не может отчаятьсядар речи.
***
Я давно понял, что не стоит бороться со свиньями. можно испачкаться, и, к тому же, доставить им удовольствие.
***
Идеальный муж — это мужчина, считающий что у него идеальная жена!
***
Если когда-нибудь, гоняясь за счастьем, вы найдете его, вы, подобно старухе, искавшей свои очки, обнаружите, что счастье было все время у вас на носу.
***
Нет такой женщины, которой удалось бы сказать «до свидания» меньше, чем в тридцати словах.
***
Мир состоит из бездельников, которые хотят иметь деньги, не работая, и придурков, которые готовы работать, не богатея.
***
Почему так устроен мир, что у людей, которые умеют жить в своё удовольствие, никогда нет денег, а те, у кого деньги водятся, понятия не имеют, что значит прожигать жизнь?
***
Мы все — рабы того лучшего, что внутри нас, и того худшего, что снаружи.
* * *


    Геннадий Шпаликов

Жила с сумасшедшим поэтом,
Отпитым давно и отпетым.
И то никого не касалось,
Что девочке горем казалось.

О нежная та безнадёжность,
Когда всё так просто и сложно,
Когда за самой простотою —
Несчастья верста за верстою.

Несчастья? Какие несчастья? —
То было обычное счастье,
Но счастье и тем непривычно,
Что выглядит очень обычно.

И рвано и полуголодно,
И солнечно или холодно,
Когда разрывалось на части
То самое славное счастье.

То самое славное время,
Когда мы не с теми — а с теми,
Когда по дороге потерей
Ещё потеряться не верим.

А кто потерялся — им легче,
Они все далече, далече.
Январь 1974
          ***

Собака ты, собака,
Ты рыжая, я — сед.
Похожи мы, однако,
Я твой всегда сосед.

Похожи мы по роже,
А также по тому... —
Тебе, собака, сложно —
Ты всё-таки «Му-му».

Жлобам на свете проще,
Собака, ты не жлоб,
И дождь тебя полощет
И будит через жолб.

Мне от того не хуже,
Не лучше — ничего,
Собачья жизнь поможет,
Излечит от всего.
Октябрь 1973

       ***
Я к вам травою прорасту,
Попробую к вам дотянуться,
Как почка тянется к листу
Вся в ожидании проснуться.

Однажды утром зацвести,
Пока её никто не видит,
А уж на ней роса блестит
И сохнет, если солнце выйдет.

Оно восходит каждый раз
И согревает нашу землю,
И достигает ваших глаз,
А я ему уже не внемлю.

Не приоткроет мне оно
Опущенные тяжко веки,
И обо мне грустить смешно,
Как о реальном человеке.

А я - осенняя трава,
Летящие по ветру листья,
Но мысль об этом не нова,
Принадлежит к разряду истин.

Желанье вечное гнетёт,
Травой хотя бы сохраниться —
Она весною прорастёт
И к жизни присоединится.

         ***
       Батум

Работа нетяжёлая,
И мне присуждено
Пить местное, дешёвое
Грузинское вино.

Я пью его без устали,
Стакан на свет гляжу,
С матросами безусыми
По городу брожу.

С матросами безусыми
Брожу я до утра
За девочками с бусами
Из чешского стекла.

Матросам завтра вечером
К Босфору отплывать,
Они спешат, их четверо,
Я пятый - мне плевать.

Мне оставаться в городе,
Где море и базар,
Где девочки негордые
Выходят на бульвар.
         ***

       О собаках

Я со псом разговаривал ночью,
Объясняясь, — наедине, —
Жизнь моя удаётся не очень,
Удаётся она не вполне.

Ну, а всё же, а всё же, а всё же, —
Я спросил у случайного пса, —
Я не лучше, но я и не плоше,
Как и ты — среди псов — не краса.

Ты не лучший, единственный — верно,
На меня ты печально глядишь,
Я ж смотрю на тебя суеверно,
Объясняя собачую жизнь.

Я со псом разговаривал ночью,
Разговаривал — наедине, —
И выходит — у псов жизнь не очень,
Удаётся она не вполне.

           ***
Не принимай во мне участья
И не обманывай жильём,
Поскольку улица, отчасти,
Одна - спасение моё.

Я разучил её теченье,
Одолевая, обомлел,
Возможно, лучшего леченья
И не бывает на земле.

Пустые улицы раскручивал
Один или рука в руке,
Но ничего не помню лучшего
Ночного выхода к реке,

Когда в заброшенном проезде
Открылись вместо тупика
Большие зимние созвездья
И незамёрзшая река.

Всё было празднично и тихо
И в небесах и на воде.
Я днём искал подобный выход,
И не нашёл его нигде.
         ***

Бывает всё на свете хорошо, -
В чём дело, сразу не поймёшь, -
А просто летний дождь прошёл,
Нормальный летний дождь.

Мелькнёт в толпе знакомое лицо,
Весёлые глаза,
А в них бежит Садовое кольцо,
А в них блестит Садовое кольцо,
И летняя гроза.

А я иду, шагаю по Москве,
И я пройти ещё смогу
Солёный Тихий океан,
И тундру, и тайгу.

Над лодкой белый парус распущу,
Пока не знаю, с кем,
Но если я по дому загрущу,
Под снегом я фиалку отыщу
И вспомню о Москве.
1963
         ***
Людей теряют только раз,
И след, теряя, не находят,
А человек гостит у вас,
Прощается и в ночь уходит.

А если он уходит днём,
Он всё равно от вас уходит.
Давай сейчас его вернём,
Пока он площадь переходит.

Немедленно его вернём,
Поговорим и стол накроем,
Весь дом вверх дном перевернём
И праздник для него устроим.

          ***
    Песня из пьесы
Лают бешено собаки
В затухающую даль,
Я пришёл к вам в чёрном фраке,
Элегантный, как рояль.
Было холодно и мокро,
Жались тени по углам,
Проливали слёзы стекла,
Как герои мелодрам.
Вы сидели на диване,
Походили на портрет.
Молча я сжимал в кармане
Леденящий пистолет.
Расположен книзу дулом
Сквозь карман он мог стрелять,
Я всё думал, думал, думал -
Убивать, не убивать?
И от сырости осенней
Дрожи я сдержать не мог,
Вы упали на колени
У моих красивых ног.
Выстрел, дым, сверкнуло пламя,
Ничего уже не жаль.
Я лежал к дверям ногами -
Элегантный, как рояль.
1959
            ***
Ах, утону я в Западной Двине!
Или погибну как-нибудь иначе.
Страна не зарыдает обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.

Они меня на кладбище снесут,
Простят долги и старые обиды.
Я отменяю воинский салют.
Не надо мне гражданской панихиды.

Я никогда не ездил на слоне
И не решал важнейшие задачи.
Страна не зарыдает обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.

Не выйдет утром траурных газет,
Подписчики по мне не зарыдают.
Прости, прощай, Центральный Комитет!
И гимна надо мною не сыграют.
         ***
Хоронят писателей мёртвых,
Живые идут в коридор.
Служителей бойкие мётлы
Сметают иголки и сор.

Мне дух панихид неприятен,
Я в окна спокойно гляжу
И думаю - вот мой приятель,
Вот я в этом зале лежу.

Не сделавший и половины
Того, что мне сделать должно,
Ногами направлен к камину,
Оплакан детьми и женой.

Хоронят писателей мёртвых,
Живые идут в коридор.
Живые людей распростёртых
Выносят на каменный двор.

Ровесники друга выносят,
Суровость на лицах храня,
А это - выносят, выносят, -
Ребята выносят меня!

Гусиным или не гусиным
Бумагу до смерти марать,
Но только бы не грустили
И не научились хворать.

Но только бы мы не теряли
Живыми людей дорогих,
Обидами в них не стреляли,
Живыми любили бы их.

Ровесники, не умирайте.
1959

       ***

Стоял себе расколотый —
Вокруг ходил турист,
Но вот украл Царь-колокол
Известный аферист.

Отнёс его в Столешников
За несколько минут,
А там сказали вежливо,
Что бронзу не берут.

Таскал его он волоком,
Стоял с ним на углу,
Потом продал Царь-колокол
Британскому послу.

И вот уже на Западе
Большое торжество —
И бронзовые запонки
Штампуют из него.

И за границей весело
В газетах говорят,
Что в ужасе повесился
Кремлёвский комендант.

А аферист закованный
Был сослан на Тайшет,
И повторили колокол
Из пресс-папье-маше.

Не побоялись бога мы
И скрыли свой позор —
Вокруг ходил растроганный
Рабиндранат Тагор.

Ходил вокруг да около,
Зубами проверял,
Но ничего про колокол
Плохого не сказал.

           * * *

           Песня

С паровозами и туманами
В набегающие поля
На свидания с дальними странами
Уезжаем и ты и я.
Уезжаем от мокрых улиц,
Безразличия чьих-то глаз.
Парусами странствий надулись
Носовые платки у нас.
Мы вернёмся, когда наскучит
Жизнь с медведями, без людей,
В город мокрый и самый лучший,
В город осени и дождей.
1955
               ***
                Никогда не думал, что такая
                Может быть тоска на белом свете.
                К. Симонов
Солнце бьёт из всех расщелин,
Прерывая грустный рассказ
О том, что в середине недели
Вдруг приходит тоска.

Распускаешь невольно нюни,
Настроение нечем крыть,
Очень понятны строчки Бунина,
Что в этом случае нужно пить.

Но насчёт водки, поймите,
Я совершеннейший нелюбитель.

Ещё, как на горе, весенние месяцы,
В крови обязательное брожение.
А что если взять и... повеситься,
Так, под настроение.

Или, вспомнив девчонку в столице,
Весёлые искры глаз,
Согласно весне и апрелю влюбиться
В неё второй раз?

Плохо одному в зимнюю стужу,
До омерзения скучно в расплавленный зной,
Но, оказалось, гораздо хуже
Бывает тоска весной.
1955
строчки Бунина - из стихотворения «Одиночество»

        * * *



Я к вам травою прорасту,
Попробую к вам дотянуться,
Как почка тянется к листу
Вся в ожидании проснуться.

Однажды утром зацвести,
Пока ее никто не видит,
А уж на ней роса блестит
И сохнет, если солнце выйдет.

Оно восходит каждый раз
И согревает нашу землю,
И достигает ваших глаз,
А я ему уже не внемлю.

Не приоткроет мне оно
Опущенные тяжко веки,
И обо мне грустить смешно,
Как о реальном человеке.

А я - осенняя трава,
Летящие по ветру листья,
Но мысль об этом не нова,
Принадлежит к разряду истин.

Желанье вечное гнетет,
Травой хотя бы сохраниться —
Она весною прорастет
И к жизни присоединится.
               
          * * *

 Оставь меня с собой... Не убивай!

C безумными глазами у окна
Стояла женщина... Она была одна..
Она хотела прыгнуть с высоты.
Она хотела навсегда уйти.

Но что-то екнуло под сердцем.Это ОН.
Она цеплялась все руками за балкон..
Руками била по холодному стеклу..
И после простонала: "Не могу!"

Закрыла голову руками от обид...
Разбито сердце... Плачет и кричит...
Глаза закрыла... Ей приснился сон.
Навстречу, улыбаясь, бежит ОН!

Рученки сын раскинул набегу...
"Ах! Мама милая! Лови меня! Лечу!
Ах, мама! Мамочка! Смотри, ведь, это Я!
Я буду сильным! Я люблю тебя!

Оставь меня... Оставь... Не убивай!
Я буду слушаться! Не говори: "Прощай"..
Без папы вырастишь... Он для меня никто!
Я подрасту, пойдем с тобой в кино...

Я буду сильным! Буду защищать!
Я не позволю никогда тебе страдать!
Я не пущу к тебе беду и боль!
Он не достоин, мама, быть с тобой!

Мы будем вместе! Вместе навсегда!
Другой полюбит, мамочка, тебя!
Я папой буду дядю называть.
Тебе осталось лишь немножко подождать.

Я понимаю, что сейчас зима...
Но, я в тебе... ты больше не одна!
Я буду осторожно в тебе жить
И постараюсь боль не причинить...
Никто тебя не будет ТАК ЛЮБИТЬ!"

Глаза открыла... Да, кругом зима.
"Сынок! Я буду очень ждать Тебя!"
С колен поднявшись, стала у окна.
"Спасибо, мальчик мой! И Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!"
                Из интернета
               

                * * *
                Рождение Афины

Богиня Афина-Паллада рождена была самим Зевсом. Зевс-громовержец знал, что у его жены, богини разума Метис, будет двое детей: дочь Афина и сын необычайного ума и силы. Мойры, богини судьбы, открыли Зевсу тайну, что сын Метис свергнет его с престола и отнимет власть над миром. Испугался великий Зевс, и, чтобы избежать грозной судьбы, усыпил Метис ласковыми речами и проглотил ее, прежде чем у нее родилась дочь Афина.  Через некоторое время почувствовал Зевс страшную головную боль. Он призвал своего сына Гефеста и приказал разрубить себе голову, чтобы избавиться от невыносимой боли и шума в голове. Взмахнул Гефест топором, мощным ударом расколол череп Зевсу, и вышла на свет из головы громовержца могучая воительница, богиня Афина-Паллада. В полном вооружении, в блестящем шлеме, с копьем и щитом предстала она перед изумленными очами богов-олимпийцев. Воинственный клич ее раскатился далеко по небу, и до самого основания потрясся светлый Олимп. Прекрасная, величественная, стояла она перед богами. Голубые глаза Афины горели божественной мудростью, вся она сияла дивной, небесной, мощной красотой. Славили боги рожденную из головы отца-Зевса любимую дочь его, защитницу городов, богиню мудрости и знания, непобедимую воительницу Афину-Палладу.
Кун Н.А., Нейхардт А.А. "Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима" - СПб.: Литера, 1998

                * * *
           Редьярд Киплинг
               
            Письмо к сыну

Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятения всех,
Верь сам в себя наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди не уставая,
Пусть лгут лжецы не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись прощая
Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
Не забывая что их голос лжив;
Останься тих когда твое же слово,
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить в радостной надежде,
На карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит: "Иди!"

Останься прост, беседуя с царями,
Останься честен, говоря с толпой,
Будь прям и тверд с врагами и друзьями,
Пусть все в свой час считаются с тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье,
Часов и дней неумолимый бег, -
Тогда весь мир ты примешь во владение,
Тогда мой сын, ты будешь ЧЕЛОВЕК!

           * * *
               
Там,где похоронен старый маг,
Где зияет в мраморе пещера,
мы услышим робкий , тайный шаг ,
Мы с тобой увидим Люцифера .
Подожди , погаснет скучный день ,
В мире будет тихо , как во храме .
Люцифер прокрадется , как тень,
С тихими вечерними тенями .
Скрытые , незримые для всех,
Сохраним мы нежное молчанье,
Будем слушать серебристый смех
И бессильно горькие рыданья.
Синий блеск нам взор заворожит,
Фея Маб свои расскажет сказки,
И спугнёт , блуждая . Вечный Жид
Бабочек оранжевой окраски .
Но когда воздушный лунный знак
Побледнеет , шествуя к паденью ,
Снова станет трупом старый маг,
Люцифер - блуждающею тенью .
Фея Маб на лунном лепестке
Улетит к далекому чертогу ,
И , угрюмо посох сжав в руке ,
Вечный Жид отправится в дорогу.
И, взойдя на плиты алтаря,
Мы заглянем в узкое оконце,
Чтобы встретить песнею царя -
Золотисто-огненное солнце.
          
перевод от Э. Линецкой
               

           * * *
    Татьяна Нежная

На могиле моей цветов не счесть.
Это ты подарил их? Ответь, я жду.
Это ты, отвергая любовь и лесть,
Падал вниз, подскользнувшись
на тонком льду.
Ах, как звонко опять смеется смерть
И косою нелепой грозит луне.
Это снежно-кудрявая круговерть
Заморозила сердце слепое мне.
Вот и небо. Не синий платок, не гладь -
Пальцем огненным пламя из черных глаз.
Это мы не сумели, быть может, взять
То, что было подарено нам для нас.
Миртом пахнет. Беспечная благодать.
Кто за кладбищем белым меня найдет?
Ты могилой моей не успеешь стать.
Я в твою простыню завернула лед.


              * * *

Там, за холмами любви - необъятная грусть,
Зыбкие звуки аккордов в адажио лунном.
Ветер-распутник ласкает сердечные струны...
Пусть я не видела золота осени, пусть.
Там, за холмами любви - необъятная ложь,
Легкие искры признаний и томного лета.
И потерялись мои откровения где-то,
Как не одетая к платью вечернему брошь.
Там, за морями тоски - нерассказанный сон
И нагота неприкрытая слов и желаний.
Каменных идолов смерть и напрасных страданий,
Сладкая вечность Эдема и грозный закон.
Там, за горами печали - несбыточный бред,
Странное танго таинственных синих мгновений.
Страсти увядшей, как роза, сиреневой тенью,
Только тебя в этом мире, наверное, нет.
Не догонишь "вчера", не догонишь,
Расплескается синяя вечность.
На дороге длиной в бесконечность
Ты свои сожаленья обронишь.

               
             * * *

Не поднимешь лежащее слово,
Что растоптано грубою ложью.
И покорно положишь к подножью
Красоту, и поклонишься снова.

Не залечишь тоску, не залечишь,
Зарумянится темная просинь.
И серебряно-белая проседь
Упадет на усталые плечи.

И от "завтра" уйти не сумеешь,
Хоть привык ты мгновений бояться.
Ты хотел бы в "сегодня" остаться
И себя расставанием греешь.

Не забудешь меня, не забудешь
На дороге длиною в безбрежность.
Снится ночью далекая нежность
Гулким эхом "Ты любишь, ты любишь"...


           * * *
                Пять веков - пять попыток "создать" людей

                Гесиод, "Труды и дни"

Живущие на светлом Олимпе бессмертные боги первый род людской создали счастливым; это был золотой век. Бог Крон правил тогда на небе. Как блаженные боги, жили в те времена люди, не зная ни заботы, ни труда, ни печали. Не знали они и немощной старости; всегда были сильны и крепки их ноги и руки. Безболезненная и счастливая жизнь их была вечным пиром, а смерть, наступавшая после долгой их жизни, похожа была на спокойный, тихий сон. При жизни все у них было в изобилии: земля сама давала им богатые плоды, и не приходилось им трудиться, возделывая поля и сады. Многочисленны были их стада, и спокойно паслись они на тучных пастбищах. Безмятежно жили люди золотого века. Сами боги приходили к ним советоваться. Но золотой век на земле закончился, и никого не осталось из людей этого поколения. После смерти люди золотого века стали духами, покровителями людей новых поколений. Окутанные туманом, они носятся по всей земле, защищая правду и карая зло. Так наградил их Зевс после их смерти.  Второй людской род уже не был таким счастливым, как первый. Это был серебряный век. Не были равны ни силой, ни разумом люди серебряного века людям золотого. Сто лет росли они неразумными в домах своих матерей, только возмужав, покидали их. Коротка была их жизнь в зрелом возрасте, а так как они были неразумны, то много несчастий и горя видели в жизни. Непокорны были люди серебряного века. Они не повиновались бессмертным богам и не хотели сжигать им жертвы на алтарях. Великий сын Крона Зевс разгневался на них за то, что не повиновались они богам, живущим на светлом Олимпе и уничтожил род их на земле. Зевс поселил их в подземном сумрачном царстве. Там и живут они, не зная ни радости, ни печалей, но им тоже воздают почести люди.  Отец Зевс создал третий род и третий век - век медный. Не похож он был на серебряный. Из древка копья создал Зевс людей - страшных и могучих. Возлюбили люди медного века гордость и войну, обильную стонами. Не знали они земледелия и не ели плодов земли, которые дают сады и пашни. Зевс дал им громадный рост и несокрушимую силу. Неукротимо, мужественно было их сердце и неодолимы их руки. Оружие их было выковано из меди, из меди были их дома, медными орудиями работали они. Не знали еще в те времена темного железа. Своими собственными руками уничтожали друг друга люди медного века и быстро сошли они в мрачное царство ужасного Аида. Как ни были они сильны, все же черная смерть похитила их, и покинули они ясный свет солнца.  Лишь только этот род сошел в царство теней, тотчас же великий Зевс создал на кормящей всех земле четвертый век и новый род людской, более благородный, более справедливый, равный богам род полубогов-героев. Но и они все погибли в злых войнах и ужасных кровопролитных битвах. Одни погибли у семивратных Фив, в стране Кадма, сражаясь за наследие Эдипа. Другие пали под Троей, куда явились они за прекраснокудрой Еленой, переплыв на кораблях широкое море. Когда всех их похитила смерть, Зевс-громовержец поселил их на краю земли, вдали от живых людей. Полубоги-герои живут на островах блаженных у бурных вод Океана счастливой, беспечальной жизнью. Там плодородная земля трижды в год дает им плоды, сладкие, как мед.  Последний, пятый век и род людской - железный. Он продолжается и теперь на земле. Ночью и днем, не переставая, губят людей печали и изнурительный труд, а боги посылают людям тяжкие заботы. Правда, к злу примешивают боги и добро, но все же зла больше, и царит оно всюду: не чтут дети родителей, друг не верен другу, гость не находит гостеприимства, нет любви между братьями, не соблюдают люди данной клятвы, не ценят правды и добра. Друг у друга разрушают они города. Всюду властвует насилие и ценятся лишь гордость да сила. Богини Совесть и Правосудие покинули людей. В своих белых одеждах взлетели они на высокий Олимп к бессмертным богам, а людям остались только тяжкие беды, и нет у них защиты от зла.
 
Кун Н.А., Нейхардт А.А. "Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима" - СПб.: Литера, 1998

       * * *
Михаил Юрьевич Лермонтов

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Тёмный дуб склонялся и шумел.
1841
           * * *


Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье;
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.

Когда порой я на тебя смотрю,
В твои глаза вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
Но не с тобой я сердцем говорю.

Я говорю с подругой юных дней,
В твоих чертах ищу черты другие,
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.
               
           * * *
           Пророк

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

"Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"
         
            ***

        Елена Котова

Остерегайся раны наносить
Душе, которая тебя хранит и любит.
Она намного тяжелей болит.
И, все простив, поймет и не осудит.
Всю боль и горечь от тебя забрав,
Безропотно останется в терзаньях.
Ты не услышишь дерзости в словах.
Ты не увидишь злой слезы сверканья.
Остерегайся раны наносить
Тому, кто грубой силой не ответит.
И кто не может шрамы залечить.
Кто твой удар любой покорно встретит.
Остерегайся сам жестоких ран,
Которые твоей душе наносит
Тот, кто тобой храним как талисман,
Но кто тебя в своей душе - не носит.
Мы так жестоки к тем, кто уязвим.
Беспомощны для тех, кого мы любим.
Следы от ран бесчисленных храним,
Которые простим- но не забудем.

         * * *
                Европа

                Мосх, "Идилии"

У  Агенора, царя богатого финикийского города Сидона, было три сына и дочь, прекрасная, как бессмертная богиня. Звали эту юную красавицу Европа. Приснился однажды ей сон, в котором Азия и тот материк, что отделен от Азии морем, в виде двух женщин боролись за нее. Каждая женщина хотела обладать Европой. Побеждена была Азия, и ей, воспитавшей и вскормившей Европу, пришлось уступить ее другой. В страхе Европа проснулась, не понимая значения этого сна, и стала смиренно молить, чтобы отвратили от нее боги несчастье, если сон грозит ими. Одевшись в пурпурные одежды, затканные золотом, пошла она со своими подругами на зеленый, покрытый цветами луг, к берегу моря. Подобно Афродите, окруженной харитами, блистала красотой своей дочь Агенора. Набрав цветов, девы стали со смехом водить веселый хоровод. Их молодые голоса далеко разносились по цветущему лугу и по лазурному морю, заглушая его тихий ласковый плеск.  Недолго пришлось наслаждаться прекрасной Европе беззаботной жизнью. Увидел ее сын Крона, могучий тучегонитель Зевс, и решил похитить. Чтобы не испугать своим появлением юную Европу, принял он вид чудесного быка. Вся шерсть Зевса-быка сверкала, как золото, лишь на лбу у него горело, подобно сиянию луны, серебряное пятно, золотые же рога быка были изогнуты, подобно молодому месяцу. Чудесный бык появился на поляне и легкими шагами, едва касаясь травы, подошел к девам. Сидонские девы не испугались его, они окружили дивное животное и ласково гладили его. Бык подошел к Европе, он лизал ей руки и ласкался. Дыхание быка благоухало амврозией, и весь воздух был наполнен этим благоуханием. Европа гладила быка своей нежной рукой по золотой шерсти, обнимала его голову и целовала его. Бык лег у ног прекрасной девы, как бы прося ее сесть на него. Смеясь, села Европа на широкую спину быка. Хотели и другие девушки сесть с ней рядом, но бык вдруг вскочил и быстро помчался к морю. Похитил он ту, которую хотел. Громко вскрикнули от испуга сидонянки. Протягивала Европа к ним руки, прося о помощи, но не могли помочь ей сидонские девы. Как ветер, несся златорогий бык. Он бросился в море и быстро, словно дельфин, поплыл по его лазурным водам. А волны моря расступались пред ним, и брызги их скатывались, как алмазы, с его шерсти, не смочив ее. Всплыли из морской глубины прекрасные нереиды; они толпятся вокруг быка и плывут за ним. Сам бог моря Посейдон, окруженный морскими божествами, плывет впереди на своей колеснице, укрощая волны трезубцем и ровняя путь по морю своему великому брату Зевсу. Трепеща от страха, сидит на спине быка Европа. Одной рукой она держится за его золотые рога, другой же подбирает край своего пурпурного платья, чтобы не замочили его морские волны. Напрасно боится она; море ласково шумит, и не долетают до нее его соленые брызги. Морской ветер колышет кудри Европы и развевает ее легкое покрывало. Все дальше берег, вот уже скрылся он в голубой дали. Кругом лишь море да синее небо. Скоро показались в морской дали берега Крита. Быстро приплыл к нему со своей драгоценной ношей Зевс-бык и вышел на берег.  Европа стала женой Зевса, и жила она с тех пор на Крите. Три сына родились у нее и Зевса: Минос, Радамант и Сарпедон. По всему миру гремела слава этих могучих и мудрых сыновей громовержца Зевса.

Кун Н.А., Нейхардт А.А. "Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима" - СПб.: Литера, 1998
                * * *

       Андрей Дементьев

В любви мелочей не бывает.
Все высшего смысла полно...

Вот кто-то ромашку срывает.
Надежды своей не скрывает.
Расставшись -
Глядит на окно.

В любви мелочей не бывает.
Все скрытого смысла полно...
Нежданно печаль наплывает.
Улыбка в ответ остывает,
Хоть было недавно смешно.
И к прошлым словам не взывает.
Они позабыты давно.

Так, значит, любовь убывает.
И, видно, уж так суждено.
В любви мелочей не бывает.
Все тайного смысла полно...

            * * *
               

Никогда ни о чем не жалейте в догонку
Никогда ни о чём не жалейте вдогонку.
Если то, что случилось нельзя изменить
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.
Никогда не жалейте о том что случилось,
Иль о том что случится не может уже
Лишь бы озеро вашей души не мутилось
Да надежды как птицы парили в душе.
Не жалейте своей доброты и участия
Если даже за всё вам усмешка в ответ...
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство,
Не жалейте что вам не досталось их бед.
Никогда, никогда ни о чём не жалейте,
Поздно начали вы или рано ушли
Кто-то пусть гениально играет на флейте
Но ведь песни берёт он из вашей души...
Никогда , никогда ни о чём не жалейте
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но ещё гениальнее слушали вы....
                * * *
Я ничего и никому не должен.
Не должен клясться в верности стране
За то, что с ней до нищеты я дожил.
За то, что треть земли моей в огне.
Я ничего и никому не должен.
Мне «молодые волки» не указ.
Они, конечно, много нас моложе,
Но вовсе не талантливее нас.
И новый мир по старому ничтожен
Среди своих раздоров и корыт.
Я ничего и никому не должен,
Поскольку никогда не жил в кредит.
                ***
 Не замечаем, как уходят годы
Не замечаем, как уходят годы.
Спохватываемся,
Когда они пройдут.
И все свои ошибки и невзгоды
Выносим мы на запоздалый суд.
И говорим:
,,Когда б не то да это,
Иначе жизнь мы прожили б свою…”
Но призывает совесть нас к ответу
В начале жизни а не на краю.
Живите так, как будто наступает
Тот самый главный,
Самый строгий суд.
Живите, словно дарите на память
Вы жизнь свою тем, что потом придут.

         ***
               
    Баллада о любви

— Я жить без тебя не могу,
Я с первого дня это понял...
Как будто на полном скаку
Коня вдруг над пропастью поднял.
— И я без тебя не могу.
Я столько ждала! И устала.
Как будто на белом снегу
Гроза мою душу застала.
Сошлись, разминулись пути,
Но он ей звонил отовсюду.
И тихо просил: «Не грусти...»
И тихое слышалось: «Буду...»
Однажды на полном скаку
С коня он свалился на съемках...
— Я жить без тебя не могу,—
Она ему шепчет в потемках.
Он бредил... Но сила любви
Вновь к жизни его возвращала.
И смерть уступила: «Живи!»
И все начиналось сначала.
— Я жить без тебя не могу...—
Он ей улыбался устало,
— А помнишь на белом снегу
Гроза тебя как-то застала?
Прилипли снежинки к виску.
И капли росы на ресницах...
Я жить без тебя не смогу,
И значит, ничто не случится.
1947

            ***
Со времен древнейших и поныне
Иудеи встретясь ,говорят :
"В будущем году в - Иерусалиме ..."
И на небо обращают взгляд .
На какой земле мы бы не жили ,
Всех нас породнил Иерусалим .
Близкие мы друг друг иль чужие ,-
Не судьбою , так душою с ним .
Увожу с визиткой чье-то имя ,
Сувениры , книги , адреса ...
"В будущем году в Иерусалиме ..."
С тем и отбываем в небеса .
....За окном шумит московский ливень .
Освежает краски на гербе .
"В будущем году - в Иерусалиме ",-
Мысленно желаю я себе.
1992г.
                ***
                Нарцисс

                Овидий, "Метаморфозы"

Кто не чтит златую Афродиту, кто отвергает дары ее, кто противится ее власти, того немилосердно карает богиня любви. Так покарала она сына речного бога Кефиса и нимфы Лаврионы, прекрасного, но холодного и гордого Нарцисса. Никого не любил он, кроме одного себя, лишь себя считая достойным любви.  Однажды, когда он заблудился в густом лесу во время охоты, увидела его нимфа Эхо. Нимфа не могла сама заговорить с Нарциссом. Над ней тяготело наказание богини Геры: молчать должна была нимфа Эхо, а отвечать на вопросы могла лишь повторяя их последние слова. С восторгом смотрела Эхо на стройного красавца юношу, скрытая от него лесной чащей. Нарцисс огляделся кругом, не зная, куда ему идти, и громко крикнул:
 - Эй, кто здесь?
 - Здесь! - раздался громкий ответ Эхо.
 - Иди сюда! - крикнул Нарцисс.
 - Сюда! - ответила Эхо.
 С изумлением смотрит прекрасный Нарцисс по сторонам. Никого нет. Удивленный этим, он громко воскликнул:
 - Сюда, скорей ко мне!
 И радостно откликнулась Эхо:
 - Ко мне! Протягивая руки, спешит к Нарциссу нимфа из леса, но гневно оттолкнул ее прекрасный юноша. Ушел он поспешно от нимфы и скрылся в лесу. Спряталась в лесной непроходимой чаще и отвергнутая нимфа. Страдает от любви к Нарциссу, никому не показывается и только печально отзывается на всякий возглас несчастная Эхо.  А Нарцисс остался по-прежнему гордым и самовлюбленным, отвергнув любовь многих нимф. Однажды одна из отвергнутых им нимф воскликнула:
 - Полюби же и ты, Нарцисс! И пусть не отвечает тебе взаимностью человек, которого ты полюбишь!  Исполнилось пожелание нимфы. Разгневалась богиня любви Афродита на то, что Нарцисс отвергает ее дары, и наказала его. Однажды весной во время охоты Нарцисс подошел к ручью и захотел напиться студеной воды. Еще ни разу не касались вод этого ручья ни пастух, ни горные козы; ни разу не падала в ручей сломанная ветка, даже ветер не заносил в ручей лепестков пышных цветов. Вода его была чиста и прозрачна. Как в зеркале, отражалось в ней все вокруг: и кусты, разросшиеся по берегу, и стройные кипарисы, и голубое небо. Нагнулся Нарцисс к ручью, опершись руками о камень, выступавший из воды, и отразился в ручье весь, во всей своей красе. Тут-то и настигла его кара Афродиты. В изумлении смотрит он на свое отражение в воде, и сильная любовь овладевает им. Полными любви глазами смотрит он на свое изображение в воде, он манит его, зовет, простирает к нему руки. Наклоняется Нарцисс к зеркалу вод, чтобы поцеловать свое отражение, но целует только студеную прозрачную воду ручья. Все забыл Нарцисс: он не уходит от ручья, не отрываясь, любуется самим собой, не ест, не пьет, не спит. Полный отчаяния, восклицает он, простирая руки к своему отражению:
- О, кто страдал так жестоко! Нас разделяют не горы, не моря, а только полоска воды, и все же не можем мы быть с тобой вместе. Выйди же из ручья!  Задумался Нарцисс, глядя на свое отражение в воде. Вдруг страшная мысль пришла ему в голову и тихо шепчет он своему отражению, наклоняясь к воде:
 - О горе! Я боюсь, не полюбил ли я самого ceбя! Ведь ты - я сам! Я люблю самого себя. Я чувствую что немного осталось мне жить. Едва расцветши, увяну я и сойду в мрачное царство теней. Смерть не страшит меня, смерть принесет конец мукам любви.
Покидают силы Нарцисса и чувствует он уже приближение смерти, но не может оторваться от своего отражения. Падают его слезы в прозрачные воды ручья. По зеркальной поверхности воды пошли круги, и пропало прекрасное изображение. Со страхом воскликнул Нарцисс:
 - О, где ты? Вернись! Останься! Не покидай меня: ведь это жестоко. О, дай хоть смотреть на тебя!
 Но вот опять спокойна вода, опять появилось отражение, опять, не отрываясь, смотрит на него Нарцисс. Тает он, как роса на цветах в лучах горячего солнца. Видит и несчастная нимфа Эхо, как страдает Нарцисс. Она по-прежнему любит его, и страдания Нарцисса болью сжимают ей сердце.
 - О горе! - восклицает Нарцисс.
 - Горе! - отвечает Эхо.
Наконец, измученный, слабеющим голосом воскликнул Нарцисс, глядя на свое отражение:
- Прощай!
 И еще тише, чуть слышно прозвучал отклик нимфы Эхо:
 - Прощай!
 Склонилась голова Нарцисса на зеленую прибрежную траву, и мрак смерти покрыл его очи. Умер Нарцисс. Плакали в лесу нимфы, и плакала Эхо. Приготовили нимфы юному Нарциссу могилу, но когда пришли за телом юноши, то не нашли его, а на том месте, где склонилась на траву голова Нарцисса, вырос белый душистый цветок - цветок смерти; нарциссом зовут его. Кун Н.А., Нейхардт А.А. "Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима" - СПб.: Литера, 1998

               

          ***
               
Вероника Тушнова

Пусть мне оправдываться нечем,
пусть спорны доводы мои,-
предпочитаю красноречью
косноязычие любви.

Когда волненью воплотиться
в звучанье речи не дано,
когда сто слов в душе родится
и не годится
ни одно!
Когда молчание не робость,
но ощущение того,
какая отделяет пропасть
слова от сердца твоего.

О сердце, склонное к порывам,
пусть будет мужеством твоим
в поступках быть красноречивым,
а в обожании - немым.

И что бы мне ни возразили,
я снова это повторю.
... Прости меня,
моя Россия,
что о любви
не говорю.


                * * *

                Не судите да не судимы будете

Пожилой мужчина с 25-летним сыном вошли в вагон поезда и заняли свои места. Молодой человек сел у окна. Как только поезд тронулся, он высунул руку в окно, чтобы почувствовать поток воздуха и вдруг  восхищенно закричал:
- Папа, видишь, все деревья идут назад!
 Пожилой мужчина улыбнулся в ответ. Рядом с молодым человеком сидела супружеская пара. Они были немного сконфужены тем, что 25 летний мужчина ведет себя как маленький ребенок. Внезапно молодой человек снова закричал в восторге:
- Папа, видишь, озеро и животные. Облака едут вместе с поездом!
Пара смущенно наблюдала за странным поведением молодого человека, в котором его отец, казалось, не находил ничего странного. Пошел дождь, и капли дождя коснулись руки молодого человека. Он снова переполнился радостью и закрыл глаза. А потом закричал:
- Папа, идет дождь, вода трогает меня! Видишь, папа?
 Желая хоть чем-то помочь, пара, сидящая рядом, спросила пожилого мужчину:
- Почему Вы не отведете сына в какую-нибудь клинику на консультацию?
Пожилой мужчина ответил:
 - Мы только что из клиники. Сегодня мой сын первый раз в жизни обрел глаза.
Невозможно судить о делах и поступках других людей, не обладая при этом всей полнотой знаний. Всей полнотой знаний обладает только Бог. Поэтому – «Не судите, да не судимы будете!»

                * * *

 Борис Чичибабин
               
Клянусь на знамени веселом

Однако радоваться рано —
и пусть орет иной оракул,
что не болеть зажившим ранам,
что не вернуться злым оравам,
что труп врага уже не знамя,
что я рискую быть отсталым,
пусть он орет, — а я-то знаю:
не умер Сталин.
Как будто дело все в убитых,
в безвестно канувших на Север —
а разве веку не в убыток
то зло, что он в сердцах посеял?
Пока есть бедность и богатство,
пока мы лгать не перестанем
и не отучимся бояться, —
не умер Сталин.
Пока во лжи неукротимы
сидят холеные, как ханы,
антисемитские кретины
и государственные хамы,
покуда взяточник заносчив
и волокитчик беспечален,
пока добычи ждет доносчик, —
не умер Сталин.
И не по старой ли привычке
невежды стали наготове —
навешать всяческие лычки
на свежее и молодое?
У славы путь неодинаков.
Пока на радость сытым стаям
подонки травят Пастернаков, —
не умер Сталин.
А в нас самих, труслив и хищен,
не дух ли сталинский таится,
когда мы истины не ищем,
а только нового боимся?
Я на неправду чертом ринусь,
не уступлю в бою со старым,
но как тут быть, когда внутри нас
не умер Сталин?
Клянусь на знамени веселом
сражаться праведно и честно,
что будет путь мой крут и солон,
пока исчадье не исчезло,
что не сверну, и не покаюсь,
и не скажусь в бою усталым,
пока дышу я и покамест
не умер Сталин!
1959
               * * *
Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
но ниспошли остуду и дремоту
на мое тело, длинное как жердь.
Я так устал. Мне стало все равно.
Ко мне всего на три часа из суток
приходит сон, томителен и чуток,
и в сон желанье смерти вселено.
Мне книгу зла читать невмоготу,
а книга блага вся перелисталась.
О матерь Смерть, сними с меня усталость,
покрой рядном худую наготу.
На лоб и грудь дохни своим ледком,
дай отдохнуть светло и беспробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
что всем другим привычно и легко.
Я верил в дух, безумен и упрям,
я Бога звал — и видел ад воочью, —
и рвется тело в судорогах ночью,
и кровь из носу хлещет по утрам.
Одним стихам вовек не потускнеть,
да сколько их останется, однако.
Я так устал! Как раб или собака.
Сними с меня усталость, матерь Смерть.
1967

                * * *

                Замечайте только хорошее!

Один старый и очень мудрый китайский человек сказал своему другу:
- Рассмотри комнату, в которой мы находимся получше, и постарайся запомнить вещи коричневого цвета. - В комнате было много чего коричневого, и друг быстро справился с этой задачей. Но мудрый китаец ему задал следующий вопрос:
- Закрой-ка глаза свои и перечисли все вещи... синего цвета! - Друг растерялся и возмутился: «Я ничего синего не заметил, ведь я запоминал по твоей указке только вещи коричневого цвета!»  На что мудрый человек ответил ему: «Открой глаза, осмотрись — ведь в комнате очень много вещей синего цвета.» И это было чистой правдой. Тогда мудрый китаец продолжил: «Этим примером, я хотел тебе показать правду жизни: если ты ищешь в комнате вещи только коричневого цвета, а в жизни — только плохое, то ты и будешь видеть только их, замечать исключительно их, и только они будут тебе запоминаться и участвовать в твоей жизни. Запомни: если ты ищешь, плохое, то ты обязательно его найдешь и никогда не заметишь ничего хорошего. Поэтому если всю жизнь ты будешь ждать и морально готовиться к худшему — то оно обязательно произойдет с тобой, ты никогда не будешь разочарован в своих страхах и опасениях, но всего будешь находить им новые и новые подтверждения. Но если ты будешь надеяться и готовиться к лучшему, то ты не будешь притягивать плохое в свою жизнь, а просто рискуешь всего лишь иногда быть разочарованным — жизнь невозможна без разочарований.  Ожидая худшее, ты упускаешь из жизни все то хорошее, что в ней на самом деле есть. Если ожидаешь плохого, то ты его и получаешь. И наоборот. Можно приобрести такую силу духа, благодаря которой любая стрессовая, критическая ситуация в жизни будет иметь и положительные стороны».

                * * *
               
       Иннокентий Анненский

             Желание

Когда к ночи усталой рукой
Допашу я свою полосу,
Я хотел бы уйти на покой
В монастырь, но в далеком лесу,

Где бы каждому был я слуга
И творенью господнему друг,
И чтоб сосны шемели вокруг,
А на соснах лежали снега...

А когда надо мной зазвонит
Медный зов в беспросветной ночи,
Уронить на холодный гранит
Талый воск догоревшей свечи.

                * * *

   Тоска припоминания

Мне всегда открывается та же
Залитая чернилом страница.
Я уйду от людей, но куда же,
От ночей мне куда схорониться?

Все живые так стали далеки,
Все небытное стало так внятно,
И слились позабытые строки
До зари в мутно-черные пятна.

Весь я там в невозможном ответе,
Где миражные буквы маячут...
...Я люблю, когда в доме есть дети
И когда по ночам они плачут.
               * * *

     Солнечный сонет

Под стоны тяжкие метели
Я думал — ночи нет конца:
Таких порывов не терпели
Наш дуб и тополь месяца.

Но солнце брызнуло с постели
Снопом огня и багреца,
И вмиг у моря просветлели
Морщины древнего лица...

И пусть, как ночью, ветер рыщет,
И так же рвет, и так же свищет,—
Уж он не в гневе божество.

Кошмары ночи так далеки,
Что пыльный хищник на припеке —
Шалун и больше ничего.

              * * *
   
     Мухи как мысли

      (Памяти Апухтина)

Я устал от бессонниц и снов,
На глаза мои пряди нависли:
Я хотел бы отравой стихов
Одурманить несносные мысли.

Я хотел бы распутать узлы...
Неужели там только ошибки?
Поздней осенью мухи так злы,
Их холодные крылья так липки.

Мухи-мысли ползут, как во сне,
Вот бумагу покрыли, чернея...
О, как, мертвые, гадки оне...
Разорви их, сожги их скорее.

               * * *

              Человек

            Сонет

Я завожусь на тридцать лет,
Чтоб жить, мучительно дробя
Лучи от призрачных планет
На "да" и "нет", на "ах!" и "бя",

Чтоб жить, волнуясь и скорбя
Над тем, чего, гляди, и нет...
И был бы, верно, я поэт,
Когда бы выдумал себя,

В работе ль там не без прорух,
Иль в механизме есть подвох,
Но был бы мой свободный дух -

Теперь не дух, я был бы бог...
Когда б не пиль да не тубо,
Да не тю-тю после бо-бо!..

             * * *

            Он и я

Давно меж листьев налились
Истомой розовой тюльпаны,
Но страстно в сумрачную высь
Уходит рокот фортепьянный.

И мука там иль торжество,
Разоблаченье иль загадка,
Но он - ничей, а вы - его,
И вам сознанье это сладко.

А я лучей иной звезды
Ищу в сомненьи и тревожно,
Я, как настройщик, все лады
Перебираю осторожно.

Темнеет... Комната пуста,
С трудом я вспоминаю что-то,
И безответна и чиста,
За нотой умирает нота.
                * * *

                Сенека (Seneca) Луций Анней (Младший)
                4 до н.э. - 65

Римский философ, драматург и оратор. Второй сын Сенеки Старшего (ритора). При Калигуле по проискам Мессалины был осужден сенатом и сослан на остров Корсику. Вернулся в Рим после смерти Мессалины. Был наставником, а потом советником Нерона и удерживал его от совершения жестокостей. По наущениям врагов был примешан к заговору Пизона против Нерона и кончил жизнь самоубийством (вскрытием жил). Как философ был эклектиком, хотя и называл себя стоиком.



Истинное мужество заключается не в том, чтобы призывать смерть, а в том, чтобы бороться против невзгод.
Как было бы похвально, если бы люди столько же упражняли свой мозг, сколько упражняют тело, и так же рьяно стремились к добродетели, как они стремятся к удовольствиям.
Не было еще гения без некоторой доли безумия.
Равенство прав не в том, что все ими пользуются, а в том, что они всем предоставлены.
Трудно привести к добру нравоучениями, легко примером.
Чем несправедливее наша ненависть, тем она упорнее.
Полезнее знать несколько мудрых правил, которые всегда могли бы служить тебе, чем выучиться многим вещам, для тебя бесполезным.
Мы не получаем жизнь короткой, но делаем ее таковой.
Боги устроили так, что всякий может отнять у нас жизнь, но никто не в состоянии избавить нас от смерти.
Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи господином даже завтрашнего дня.
Щадя преступников, вредят честным людям.
Не тот беден, у кого мало, а тот, кто хочет большего.
Интересуйся не количеством, а качеством твоих почитателей: не нравиться дурным для человека похвально.
Не считай счастливым того, кто зависит от счастья.
Пьянство не создает пороков, а только выставляет их напоказ. Всякий порок выходит на свободу: у спесивого растет чванство, у жестокого - свирепость, у завистливого - злость.
Мужество без благоразумия - только особый вид трусости.
А покажи мне, кто не раб в том или другом смысле.
Всякий разумный человек наказывает не потому, что был совершен проступок, а для того, чтобы он не совершался впредь.
Избыток пищи мешает тонкости ума.
Сделай первый шаг и ты поймешь, что не все так страшно.
Нет ничего безобразней старика, который не имеет других доказательств пользы его продолжительной жизни, кроме возраста.
Закон должен быть краток, чтобы его легко могли запомнить и люди несведущие.
Опьянение - не что иное, как добровольное безумие.
Как басня, так и жизнь цениться не за длину, но за содержание.
Цезарю многое непозволительно именно потому, что ему дозволено все.
Задуманное, пусть и не осуществленное, преступление все же есть преступление.
Некоторые неписаные законы тверже всех писаных.
Смерть предстоит всему: она - закон, а не кара.
Исполнение самых сильных наших желаний часто бывает источником величайших наших скорбей.
Сколько рабов, столько врагов.
Глупо умирать из страха перед смертью.
Небольшая сумма, данная взаймы, делает должника другом, большая - врагом.
Одни преступления открывают путь другим.
Кто громоздит злодейство на злодейство, свой множит страх.
Пить вино так же вредно, как принимать яд.
Преступник может иногда избежать наказания, но не страха перед ним.
Пришла к тебе смерть? Она была бы страшна, если бы могла оставаться с тобою, она же или не явится, или скоро будет позади.
Кто, имея возможность предупредить преступление, не делает этого, тот ему способствует.
Некоторые лекарства опаснее самих болезней.
Никогда число прожитых дней не заставит нас признать, что мы прожили достаточно.
Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным.
Необходимость ломает все законы.
Жить правильно - доступно всем, жить долго - никому.
Осуждение невинного - есть осуждение самих судей.
Ничто так не препятствует здоровью, как частая смена лекарств.
Кто принимает решение, не выслушав противную сторону, поступает несправедливо, хотя бы решение это и было справедливое.
Пока мы откладываем жизнь, она проходит.
Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить, как чувствуем, и жить, как говорим.
Общество - свод камней, который обрушился бы, если бы один не поддерживал другого.
Всякое зло легко подавить в зародыше.
Выгода от доброго деяния - то, что ты использовал возможность его совершить.
Первый же час, давший нам жизнь, укоротил ее.
Все люди одинаковы по существу, все одинаковы по рождению, знатнее тот, кто честен по природе.
Честолюбцы подобны собакам, которым кидают куски мяса: они хватают их на лету и, разинув пасть, вытянув шею, вечно ждут следующего куска, а получив, проглатывают не смакуя и даже не ощутив вкуса, - ненасытные.
Большое состояние бывает большим рабством.
Жизнь как пьеса в театре: важно не то, сколько она длится, а насколько хорошо сыграна.
Речь - убранство души: если она старательно подстрижена, подкрашена и отделана, то ясно, что и в душе нет ничего подлинного, а есть некое притворство.
Честный судья осуждает преступление, а не преступника.
Наглость — не что иное, как ложный признак величия.
Большая библитека скорее рассеивает, чем поучает читателя. Гораздо лучше ограничиться несколькими авторами, чем необдуманно читать многих.
Преступление расторгает договоры, заключенные преступлением же.
Все явные недуги менее опасны; самыми страшными являются те, что скрываются под личиной здоровья.
Мы учимся, увы, для школы, а не для жизни.
Всякое удовольствие усиливается от той самой опасности, которая может нас лишить его.
Судьба ничего не дает в вечную собственность.
Зло не вне, а внутри нас; оно пребывает в нашей душе. Мы излечиваемся от него с трудом, потому что не знаем, что были больны.
Преступление остается иногда ненаказанным, но оставляющим в покое - никогда.
Ничто на свете не заслуживает такого уважения, как человек, умеющий мужественно переносить несчастья.
Высшее богатство - отсутствие жадности.
Благополучие походит на нежную, но безрассудную мать, которая балует своих детей.

                * * *

               
                Эльдар Рязанов

    « За  последние  двенадцать  лет  я поставил несколько фильмов -- "Ирония судьбы", "Служебный  роман",  "Гараж", "О  бедном  гусаре замолвите  слово", "Вокзал  для  двоих",  "Жестокий  романс",  "Забытая  мелодия  для  флейты", "Дорогая  Елена Сергеевна".  Я  упомянул о них  лишь потому,  что в этот  же период   параллельно   "с  многочисленными  и   разнообразными  занятиями  и обязанностями  существовало  что-то  вроде  внутреннего монолога  или,  если хотите, стихотворного дневника. В стихах  фиксировалось  то, что не находило себе места, да  и  не  могло найти,  в  сценариях  и  фильмах. Кинематографу подвластно  все,  он  может  передавать  любые  оттенки  и  нюансы  движения человеческой  души.  Однако  кинорежиссер  создает  произведение  с  помощью писателя,  актеров,  оператора,  художника,  композитора.  Любой  фильм   -- своеобразный сплав дарований всех этих индивидуальностей. Наверное,  мучительное  желание  высказаться  о  личном,  только  моем, стремление поделиться  чем-то  заветным, жажда исповеди  и  побудили  меня к стихотворству.  Исповедь, я думаю, -- то, к чему властно тяготеет каждый вид искусства. В этом смысле поэзия наиболее интимна. В искренности, правдивости чувств, обнажении тайников души, умении заглянуть в  человеческие глубины -- наверное, суть поэзии».
     Эльдар Александрович Рязанов -- член союза писателей СССР.



      Я  в мир  вбежал легко и без тревоги
     Секундных стрелок ноги, семеня,
     за мной гнались  по  жизненной дороге, --
     да где  там! -- не  могли  догнать меня.
     Не уступал минутам длинноногим,--
     на равных с ними  долго я бежал...
     Но сбил ступни о камни и пороги
      и фору, что имел, не удержал.
     Вокруг летают странные  тарелки...
     Из  прошлого смотрю  на них в бреду.
     Меня обходят часовые стрелки,--
     так тяжело сегодня я иду.

                * * *

     Лесная речка вьется средь деревьев...
     Там, где мелеет, убыстряет ход.
     Река несет печальные потери,
     но неизменно движется вперед.

     В нее спускают всякие отбросы,
     живую душу глушит динамит.
     Она лишь плачет и покорно сносит
     огромность угнетений и обид.

     Петляет, изгибается, виляет,
     в препятствие уткнется -- обойдет.
     Но на реку ничто не повлияет,
     она обратно, вспять, не потечет.

     Встречая на своем пути плотину,
     речушка разливается окрест,
     так в правоте своей неукротима,
     как будто она Лена или Днестр.

     Иные реки катятся в болото,
     иные испускают злую вонь...
     В живой реке -- пленительные ноты,
     живой воды живительный огонь...

     Опять прокол, падение, осечка...
     Растет утрат необратимый счет.
     Ты должен быть, как та простая речка,
     что знает свое дело и течет.

                * * *

     Как хорошо порою заболеть,--
     чтоб бег прервать -- единственное средство.
     Под одеяло теплое залезть
     и вспомнить, как болел когда-то в детстве.
     Там за окном зима -- весь мир замерз...
     Пьешь с горькой миной сладкую микстуру
     и на тревожный матери вопрос
     чуть прибавляешь ты температуру.
     Высовываешь белый свой язык,
     "а" говоришь, распахивая горло,
     и взглядом, отрешенным от живых,
     даешь понять, -- мол, руки смерть простерла.
     Как сладостно себя до слез жалеть,
     в мечтах готовить жуткие сюрпризы:
     взять и назло всем близким умереть,
     чтоб больше не ругали за капризы.
     Вообразить -- кладут тебя во гроб,
     мать вся в слезах, дружки полны смиренья.
     И бьет по телу россыпью озноб,
     как предвкушенье будущих крушений.
     Дней через пять, к несчастью, ты здоров...
     Укутали и вывели на солнце,
     и ты забыл обиды, докторов...
     А мысль о смерти спит на дне колодца.

                * * *

     Я не то чтобы тоскую...
     Возьму в руки карандаш...
     Как сумею, нарисую
     скромный, простенький пейзаж:

     дождь, летящий снизу в небо,
     солнца ярко-черный свет,
     на кровавом жарком снеге
     твой прозрачный силуэт.

     От луны в потоке кружев
     льется синенький мотив,
     и бездонный смелый ужас
     смотрит в белый негатив.

     А там дождь, летящий в небо,
     траурный и горький свет,
     тень огромная на снеге
     от того, чего и нет.

                * * *

     Меж датами рожденья и кончины
     (а перед ними наши имена)
     стоит тире, черта, стоит знак "минус",
     а в этом знаке жизнь заключена.

     В ту черточку вместилось все, что было...
     А было все! И все сошло, как снег.
     Исчезло, растворилось и погибло,
     чем был похож и не похож на всех.

     Погибло все мое! И безвозвратно.
     Моя любовь, и боль, и маета.
     Все это не воротится обратно,
     лишь будет между датами черта.

                * * *

     На пристани начертано:
     "Не приставать, не чалиться!"
     А волны ударяются о сваи, о причал...
     Когда на сердце ветрено,
     то незачем печалиться...
     Нам пароход простуженный прощально прокричал.

     На волнах мы качаемся
     под проливными грозами--
     ведь мы с тобой катаемся на лодке надувной.
     Зонтом мы укрываемся,
     а дождь сечет нас розгами,
     и подгоняет лодочку ветрило продувной.

     Несет нас мимо пристани,
     старинной и заброшенной,
     но молчаливо помнящей далекие года,
     когда с лихими свистами,
     толкаясь по-хорошему,
     к ней прижимались белые, холеные суда.

     Начертано на пристани:
     "Не приставать, не чалиться!"
     А, в общем, очень хочется куда-нибудь пристать...
     Пусть будет, что предписано,
     Пусть будет все нечаянно,
     нам вместе так естественно, как свойственно дышать.

     Мы в белой будке скроемся,
     с тобой от ливня спрячемся...
     Асфальт здесь обрывается, здесь прежде был паром.
     Нет никого тут, кроме нас...
     Дыхание горячее...
     И ветер надрывается от счастья за окном.

     На пирсе намалевано:
     "Не приставать, не чалиться!"
     А в будке у паромщика нам, взломщикам, приют.
     Здесь дело полюбовное,
     Все кружится, качается...
     И к нам, как к этой пристани, пускай не пристают.

                * * *
               
                Ветер

     Было тихо в белом свете,--
     свет был белым от зимы...
     Вдруг примчался шалый ветер --
     устроитель кутерьмы.
     Впереди неслась поземка
     хулиганскою ордой,
     а за нею ветер звонкий,
     крепкий, смелый, молодой.
     Ветер был озорником--
     рвался нагло в каждый дом...
     Он в лицо плевался колко,
     он раздел от снега елки,
     молотил метелью в окна
     так, что дом стонал и охал.
     Ветер был самоуверен--
     дул в разнузданной манере.
     Он вломился, как налетчик,
     оборвал все провода.
     В коридоре умер счетчик,
     в кране кончилась вода.
     Электричества нет в избах,
     мы не смотрим телевизор,
     мы живем теперь при свечке,
     раздуваем жар у печки.
     Ветер, груб и неумерен,
     выл в разнузданной манере.
     Налепил кривых сугробов,
     ни проехать, ни пройти,
     на нехоженых дорогах--
     ни тропинки, ни пути.
     Издавая хамский посвист,
     скорый ветер отбыл в гости
     то ль на север, то ль на юг...
     А потом вернулся вдруг!
     Мы и охнуть не успели,
     снова заскрипели ели.
     Ветер продлевал бесчинства
     и чинил большие свинства,
     сыпал манкою из снега
     так, что потемнело небо,
     вздыбил саван-покрывало,
     буря гикала, плясала,
     ветер гадко хохотал...
     Наконец и он устал.
     Иль дебоша устыдился,--
     лег в лесу, угомонился...
     Тихо обо всем подумал.
     Взял и на рассвете умер.
     Снова тихо в белом свете.
     Только жаль, что умер ветер.

                * * *

     Как будто вытекла вся кровь,
     глаз не открыть -- набрякли веки...
     Но звать не надо докторов --
     усталость это в человеке.

     А за окном трухлявый дождь...
     И пугало на огороде
     разводит руки... Не поймешь,
     во мне ль так худо иль в природе.

     Тоскуют на ветвях навзрыд
     грачами брошенные гнезда...
     Но слышен в небе птичий крик:
     -- Вернемся рано или поздно!

     Хочу хандру преодолеть.
     Надеюсь, что преодолею.
     А ну-ка, смерть! Не сметь! Не сметь!
     Не сметь садиться мне на шею.

                * * *

     Как тебе я, милый, рад,
     Мот, кутила, листопад,
     ты -- транжира, расточитель,
     разбазарил, что имел.
     Мой мучитель и учитель,
     что ты держишь на уме?

     Разноцветные банкноты
     тихо по миру летят,
     а деревья, как банкроты,
     изумленные торчат.
     Жизнь -- безжалостная штука,
     сложенная из утрат...
     Ты прощаешься без звука,
     друг мой, брат мой, листопад.
     Отдаешь родные листья,--
     ты -- образчик бескорыстья.

     Успокой мою натуру,
     ибо нет пути назад...
     Разноцветные купюры
     под ногами шелестят...
     Осень любящий бездельник,
     я гуляю наугад,
     и в садах костры из денег
     в небо струйками дымят.
     Как тебе я, милый, рад,
     листопад мой, друг и брат.

                * * *
     На могучей реке, полновластной,
     с неустанным теченьем воды,
     жили бакены -- белый и красный,
     охраняя суда от беды.

     Корабли шли и ходко, и смело,
     хоть порой и коварна река,
     так как бакены -- красный и белый--
     путь показывали издалека.

     Ночь спустилась, сгустилась опасность,--
     берегов не видать у реки,
     но два бакена -- белый и красный--
     зажигают огни-маяки.

     Их огни одинаково разны,
     и, как только пройдет пароход,
     подмигнет другу белому красный,
     белый красному другу моргнет.

     Что с того, что один из них белый,
     а другой в красный выкрашен цвет:
     половинки единого целого,
     в них различия, в сущности, нет.

     Оба служат в одном пароходстве,
     оба -- бакены, оба -- равны.
     Не ищите, пожалуйста, сходства
     с биографией нашей страны.

                * * *
               
              Бессонница

     Слышно: шебуршат под полом мыши,
     сквозь окно сочится лунный свет...
     Плюхнулся на землю с елки снег,
     от мороза дом кряхтит и дышит...
     Скоро рассветет, а сна как нет.
     Извертелся за ночь на подушке,
     простыни в жгуты перекрутил,
     а потом все вновь перестелил
     и лежал недвижный и послушный,
     огорчаясь ссорами светил.
     Все не спал и видел хаотичный
     о себе самом престранный фильм:
     я герой в нем, но герой в кавычках...
     Нету сил послать к чертям привычки,--
     взять и отмочить нежданный финт.
     Вот летаю с кем-то до рассвета...
     Вижу, что безделье мне к лицу...
     Вот целую руку подлецу...
     Скачет фильм по рваному сюжету...
     Жаль, что к несчастливому концу.
     Проскрипела за окном береза,
     на полу сместился синий блик...
     В пустоте безмолвен горький крик
     и шумят задушенные слезы...
     Это, видно, сон меня настиг.

                * * *

     Все тороплюсь, спешу, лечу я,
     всегда я в беге нахожусь,
     нехваткой времени врачуя
     во мне таящуюся грусть.

     И все ж не вижу в этом смысла --
     жить, время вечно теребя.
     Куда бы я ни торопился,
     я убегаю от себя.

     Ищу я новые занятья,
     гоню карьером свою жизнь,
     хочу ее совсем загнать я...
     Да от себя не убежишь!

                * * *
 
               
         Детский рисунок

               
     Речку знобит от холода,
     вздулась гусиной кожей,
     серым дождем исколота,
     не может унять дрожи.

     В лодке парочка мокнет,
     может, у них рыбалка...
     Свет зажигается в окнах,
     этих промокших жалко.

     Возникли на лике речки
     от корабля морщины...
     Дым из трубы свил колечки,
     корабль проехал мимо.

     Речка уставилась в небо,
     небо упало в реку...
     Хоть кто слово сказал мне бы,
     чудику-человеку.

                * * *
     Сумерки -- такое время суток,--
     краткая меж днем и ночью грань,
     маленький, но емкий промежуток,
     когда разум грустен, нежен, чуток
     и приходит тьма, куда ни глянь.

     Сумерки -- такое время года,--
     дождь долдонит, радость замерла,
     и, как обнаженный нерв, природа
     жаждет белоснежного прихода,
     ждет, когда укроет все зима.

     Сумерки -- такое время века,--
     неохота поднимать глаза...
     Там эпоха тащится калекой,
     человек боится человека
     и, что было можно, все нельзя.

     Сумерки -- такое время жизни,
     что заемным греешься огнем,
     но добреешь к людям и Отчизне...
     При сплошной вокруг дороговизне
     сам ты дешевеешь с каждым днем.

     Сумерки -- такое время суток,
     между жизнью и кончиной грань,
     маленький, но емкий промежуток,
     когда взгляд размыт, печален, чуток
     и приходит тьма, куда ни глянь.

                * * *
     Как много дней, что выброшены зря,
     дней, что погибли как-то между прочим.
     Их надо вычесть из календаря,
     и жизнь становится еще короче.

     Был занят бестолковой суетой,
     день проскочил -- я не увидел друга
     и не пожал его руки живой...
     Что ж! Этот день я должен сбросить с круга.

     А если я за день не вспомнил мать,
     не позвонил хоть раз сестре иль брату,
     то в оправданье нечего сказать:
     тот день пропал! Бесценная растрата!

     Я поленился или же устал --
     не посмотрел веселого спектакля,
     стихов магических не почитал
     и в чем-то обделил себя, не так ли?

     А если я кому-то не помог,
     не сочинил ни кадра и ни строчки,
     то обокрал сегодняшний итог
     и сделал жизнь еще на день короче.

     Сложить -- так страшно, сколько промотал
     на сборищах, где ни тепло, ни жарко...
     А главных слов любимой не сказал
     и не купил цветов или подарка.

     Как много дней, что выброшены зря,
     дней, что погибли как-то между прочим.
     Их надо вычесть из календаря
     и мерить свою жизнь еще короче.

                * * *
     Когда я просто на тебя смотрю,
     то за тебя судьбу благодарю.

     Когда твоя рука в моей руке,
     то все плохое где-то вдалеке.

     Когда щекой к твоей я прислонюсь,
     то ничего на свете не боюсь.

     Когда я глажу волосы твои,
     то сердце замирает от любви.

     Когда гляжу в счастливые глаза,
     то на моих от нежности слеза.

     Как то, что чувствую, пересказать?
     Ты мне жена, сестра, подруга, мать.

     Не существует безупречных слов,
     что могут передать мою любовь.

     И оттого, что рядом ты со мной,
     я добрый, я хороший, я живой.

     Стих этот старомоден, неказист
     и слишком прост, но искренен и чист.

     С улыбкой светлой на тебя смотрю,
     и жизнь, что вместе мы, благодарю.

                * * *

               
          Монолог «художника»

     Прожитая жизнь -- сложенье чисел:
     сумма дней, недель, мгновений, лет...
     Я вдруг осознал -- я живописец,
     вечно создающий твой портрет.
     Для импровизаций и художеств
     мне не нужен, в общем, черновик.
     Может, кто другой не сразу может,
     я ж эскизы делать не привык.

     Я малюю на живой модели,
     притушил слезой бездонный взгляд.
     Легкий штрих -- глазищи потемнели,
     потому что вытерпели ад.

     Я прорисовал твои морщины,
     в волосы добавил белизны...
     Натуральный цвет люблю в картинах,
     я противник басмы или хны.

     Перекрасил -- в горькую! -- улыбку,
     два мазка,-- и ты нехороша.
     Я без красок этого добился,
     без кистей и без карандаша.

     Близких раним походя, без смысла
     гасим в них глубинный теплый свет...
     Сам собою как-то получился
     этот твой теперешний портрет.

                * * *

     Ты укрой меня снегом, зима,--
     так о многом хочу позабыть я
     и отринуть работу ума...
     Умоляю тебя об укрытьи.

     Одолжи мне, зима, одолжи
     чистоты и отдохновенья,
     белоснежных снегов безо лжи...
     Я прошу тебя об одолженьи.

     Подари мне, зима, подари
     дней беззвучных, что светят неярко,
     полусон от зари до зари...
     Мне не надо богаче подарка.

     Поднеси мне, зима, поднеси
     отрешенности и смиренья,
     чтобы снес я, что трудно снести...
     Я прошу у тебя подношенья.

     Ты подай мне, зима, ты подай
     тишину и печаль состраданья
     к моим собственным прошлым годам...
     Я прошу у тебя подаянья.
    
                * * *

     Мчатся годы-непогоды
     над моею головой...
     Словно не была я сроду
     кучерявой, молодой.

     Едут дроги-недотроги,
     от тебя увозят вдаль,
     а покрытье у дороги --
     горе, слезы и печаль.

     Эти губы-душегубы
     невозможно позабыть.
     Посоветуйте мне, люди,
     что мне делать? Как мне быть?

     Словно пушки на опушке
     учиняют мне расстрел...
     Мокрая от слез подушка,
     сиротливая постель.

     Мои руки от разлуки
     упадают, точно плеть.
     От проклятой этой муки
     можно запросто сгореть.

     Мчатся годы-непогоды
     над моею головой,
     словно не была я сроду
     кучерявой, молодой.

                * * *

     Я все еще, как прежде, жил, живу,
     а наступило время отступленья.
     Чтобы всю жизнь держаться на плаву,
     у каждого свои приспособленья.

     Я никогда не клянчил, не просил,
     Карьерной не обременен заботой.
     Я просто сочинял по мере сил
     и делал это с сердцем и охотой.

     Но невозможно без конца черпать--
     колодец не бездонным оказался.
     А я привык -- давать, давать, давать!..
     И, очевидно, вдрызг поиздержался.

     Проснусь под утро... Долго не засну...
     О, как сдавать позиции обидно!
     Но то, что потихоньку я тону,
     покамест никому еще не видно.

     Богатства я за годы не скопил,
     хотя вся жизнь ухлопана на службу.
     В дорогу ничего я не купил...
     Да в этот путь и ничего не нужно.

                * * *
     Я умом могу понять все доводы...
     Не держи меня, дай я уйду.
     Песенка рождается без повода
     и не может жить на поводу.

     То, что я любил когда-то смолоду,
     нынче за версту я обойду.
     Песенка рождается без повода,
     и поводья рвутся на ходу.

     Зряшной жизни я хочу попробовать,
     с пустяками быть накоротке.
     Песенка рождается без повода,
     песня не живет на поводке.

                * * *
     Все беспричинно. Чей-то взгляд. Весна.
     И жизнь легка. Не давит ее ноша.
     И на душе такая тишина,
     что, кажется, от счастья задохнешься.

     Все беспричинно. Чей-то взгляд. Зима.
     И жизнь бежит. И неподъемна ноша.
     И на душе такая кутерьма,
     что, кажется, от горя задохнешься.

     То ночь жарка, а то морозен день...
     Вся жизнь в полоску, словно шкура тигра.
     А на душе такая дребедень...
     Да, жаль, к концу подходят эти игры...

                * * *
     В трамвай, что несется в бессмертье,
     попасть нереально, поверьте.
     Меж гениями -- толкотня,
     и места там нет для меня.

     В трамвае, идущем в известность,
     ругаются тоже и тесно.
     Нацелился, было, вскочить...
     Да, черт с ним, решил пропустить.

     А этот трамвай -- до Ордынки...
     Я впрыгну в него по старинке,
     повисну опять на подножке
     и в юность вернусь на немножко.

     Под лязганье стрелок трамвайных
     я вспомню подружек случайных,
     забытые дружбы и лица...
     И с этим ничто не сравнится!

                * * *
     Осень начинается в горах,
     а затем сползает вниз, в долины...
     В нижний лес прокрался желтый страх,
     белый снег покрасил все вершины.
     Старость начинается в ногах,
     даже в зной, укутанные, мерзнут...
     И ползет наверх холодный страх
     предисловием событий грозных.
               
                * * *
               


                Апрель

     По грязи чавкают шаги,
     шуршат о твердый наст подошвы,
     в ручьях я мою сапоги...
     Земля в лесу, как крик о прошлом.

     Тут прошлогодних желтых трав
     торчат поломанные стебли,
     разбросан бурых листьев прах
     и умирает снег последний.

     Трухлявые сучки везде,
     на лужах ржавые иголки...
     И отражаются в воде
     немые, сумрачные елки.

     Жизнь представляется порой
     какой-то конченой, далекой...
     Но под березовой корой
     пульсируют живые соки.

     Согрет дыханием земным,
     лес оживет без проволочки...
     Как с механизмом часовым
     дрожат на ветках бомбы-почки.

     Где рядом почерневший снег,
     продрались трав зеленых нити.
     Лес замер, словно человек
     перед свершением событий.

     Не слышно натяженья струн.
     Лес полон скрытого азарта,
     как победительный бегун,
     что сжат пружиной перед стартом.

     Здесь бескорыстен птичий смех,
     здесь все в преддверии полета...
     Вдруг о себе напомнил век
     далеким гулом самолета.

     Я выпустил из рук тоску
     в весенний ветер непослушный...
     А по последнему ледку
     скакали первые лягушки.

                * * *

     Ветер закружился над деревней,
     хищный ветер из холодной мглы...
     Завздыхали бедные деревья,
     закачались голые стволы.

     Сокрушенно наклонялись елки--
     шум верхушек, шелест, шорох, стон...
     Словно где-то ехал поезд долгий
     под какой-то затяжной уклон.

     Слезы с веток сыпались на крышу,
     сучья глухо падали в траву.
     Этот безутешный шепот слышу,
     с чувством сострадания живу.

                * * *

     У памяти моей дурное свойство,--
     любая пакость будет долго тлеть.
     Хочу прогнать больное беспокойство,
     но не могу себя преодолеть.

     Как в безразмерной камере храненья,
     в сознаньи -- чемоданы и мешки,
     в которых накопились оскорбленья,
     обиды, униженья и щелчки.

     Не в силах изменить свою природу,
     я поименно помню всех врагов.
     Обиды-шрамы ноют в непогоду...
     К прощенью я, простите, не готов.

     В самом себе копаюсь я капризно,
     на свалке памяти я черт-те что храню...
     Обидчиков повычеркав из жизни,
     я их в воображеньи хороню.

     Быть может, признавать все это стыдно,
     и я раскрыл свой неприглядный вид.
     Но что же делать, если мне -- обидно!..
     Мое сознанье -- летопись обид!

     У памяти моей дурное свойство,--
     я помню то, что лучше позабыть.
     Хочу прогнать больное беспокойство,
     но не могу себя переломить.

                * * *

     Что жизнь? Музыкальная пьеса:
     соната ли, фуга, иль месса,
     сюита, ноктюрн или скерцо...
     Там ритмы диктуются сердцем.
     Пиликает, тренькает, шпарит,
     бренчит иль бывает в ударе,
     играется без остановки...
     Меняются лишь оркестровки.
     Ребячие годы прелестны,
     хрустальны, как отзвук челесты...
     Потом мы становимся старше,
     ведут нас военные марши,
     пьяняще стучат барабаны,
     зовущие в странные страны.
     Но вот увенчали нас лавры --
     грохочут тарелки, литавры,
     а как зажигательны скрипки
     от нежной, зазывной улыбки...
     Кончается общее "тутти",
     не будьте столь строги, не будьте:
     мелодию -- дивное диво --
     дудим мы порою фальшиво.
     Проносится музыка скоро
     под взмахи судьбы-дирижера.
     Слабеют со временем уши,
     Напевы все глуше,
     оркестры играют все тише...
     Жаль, реквием я не услы...

                * * *

     Любовь готова все прощать,
     когда она -- любовь,
     умеет беспредельно ждать,
     когда она --любовь,
     любовь не может грешной быть,
     когда она -- любовь,
     ее немыслимо забыть,
     когда она --любовь,
     она способна жизнь отдать,
     когда она -- любовь,
     она -- спасенье, благодать,
     когда она -- любовь,
     полна безмерной доброты,
     когда она -- любовь,
     она естественна, как ты,
     когда она -- любовь.

                * * *

     Исступленно кланялись березы,
     парусил всей кроной ржавый дуб,
     мужичонка, поутру тверезый,
     разбирал трухлявый черный сруб.

     Три дымка курилось над селеньем.
     Ветер покрутился и утих...
     Вдруг явилось сладкое виденье --
     возле клуба крытый грузовик.

     Надпись на борту "Прием посуды"
     за литровку написал маляр...
     Вот пошли из всех калиток люди,
     мужики и бабы, млад и стар.

     В валенках, в берете на затылке
     и по две авоськи на руке --
     пер старик порожние бутылки
     к благодетелям в грузовике.

     Шел верзила с детскою коляской,
     бережно толкал перед собой;
     не дитя, -- а темные стекляшки
     голосили в ней наперебой.

     Паренек в замызганной ушанке
     явно не по детской голове,
     как бурлак, волок посуду в санках
     по осенней грязи и ботве.

     Ерзали и звякали бутыли
     У старухи в рваной простыне...
     Где-то петухи заголосили,
     вороны сидели на стерне.

     Тишина надмирная повсюду...
     Иней под подошвами шуршал:
     населенье шло сдавать посуду
     истово, солидно, не спеша.

     Очередь безмолвная стояла...
     Все вращалась хмурая земля.
     А пустая, испитая тара
     возвращалась "на круги своя ".

                * * *

     Господи, ни охнуть, ни вздохнуть,--
     дни летят в метельной круговерти.
     Жизнь -- тропинка от рожденья к смерти,
     смутный, скрытный, кривоватый путь.
     Господи, ни охнуть, ни вздохнуть!

     Снег. И мы беседуем вдвоем,
     как нам одолеть большую зиму...
     Одолеть ее необходимо,
     чтобы вновь весной услышать гром.
     Господи, спасибо, что живем!

     Мы выходим вместе в снегопад.
     И четыре оттиска за нами,
     отпечатанные башмаками,
     неотвязно следуя, следят...
     Господи, как я метели рад!

     Где же мои первые следы?
     Занесло начальную дорогу,
     заметет остаток понемногу
     милостью отзывчивой судьбы.
     Господи, спасибо за подмогу!

                * * *

     Я желал бы свергнуть злое иго
     суеты, общенья, встреч и прочего.
     Я коплю, как скряга и сквалыга,
     редкие мгновенья одиночества.

     Боже, сколько в разговорах вздора:
     ни подумать, ни сосредоточиться.
     Остается лишь одна опора--
     редкие мгновенья одиночества.

     Меня грабят все, кому в охоту,
     мои дни по ветру раскурочены...
     Я мечтаю лечь на дно окопа
     в редкие мгновенья одиночества.

     Непонятно, где найти спасенье?
     Кто бы знал, как тишины мне хочется!
     Удалось сложить стихотворенье
     в редкие мгновенья одиночества.

                * * *

 Так что же такое лицо человека?
 Портрет, на котором отметины века,
 зарубки судьбы и следы проживанья,
 что требует стойкости, сил и страданья...
 Где глаз синева, чуб курчавый и статность?
 Куда-то растаяло все без остатка.
 Возьмем этих щек худосочную бледность--
 ее рисовала  извечная  бедность,
 а эта  угрюмая, резкая складка  у губ
 залегла, когда  стало несладко,
 когда он  отца проводил до  погоста... 
Быть юным, но  старшим непросто, непросто.
Потом на работах сгибался он  часто от окриков  хамов, 
что, вышли  в  начальство,
 все  горбился, горбился  и стал согбенным...
А  эта  морщина возникла  мгновенно  -- 
прорезалась  сразу  от женской измены... 
Предательство друга,  поклепы, наветы,--
он чуть в лагеря не поехал  за это...
Прокралась безвременно прядь седины!
А дальше пешком по дорогам войны, 
где горюшка  он до краев нахлебался.
Но все ж  повезло,  и в живых  он  остался.
 С тех бед на лице его сетка морщин—
для этого множество было причин. 
Вернулся  в поселок хромым инвалидом, 
по тем временам женихом был завидным:
рожденье ребенка и  смерть молодухи,
резон, чтобы влить в себя ведра  сивухи...
 И  все не  кончалась пора голодухи.
По  ложным  призывам в трудах  бесполезных 
мелькали   одна   за  другою  годины,
 подкрались,  как свойственно летам, болезни,
и шли в наступленье седины, седины.
Есть пенсия, дочка, внучок, огородик и сад,
где он всякую зелень разводит.
Ее он разносит по  дачам  клиентов  -- 
торговцев,  начальников,  интеллигентов... 
Работы, заботы, болезни, утраты,
 за  то,  чтобы жить -- непомерная плата.
Кончается жизнь, и  в  преддверии  гроба 
не  ведает  чувства  такого, как  злоба.
Все стерпит, снесет, донесет  до конца...
Я  в жизни не видел прекрасней лица со
скромной, великой, простой красотою,
 смирением, кротостью и добротою.

                * * *

     Какие звонкие ребята
     пришли в конце пятидесятых,--
     худы, крикливы, небогаты,
     со свежим чувством, с тонкой кожей,
     со словом новым, непохожим;
     глаза дерзки, упрямы мышцы,
     певцы, актеры, живописцы,
     творцы кино и музыканты,
     поэты и комедианты...
     Какие звонкие таланты!

     Теперь, в конце восьмидесятых,
     в почете прежние ребята,
     богаты и лауреаты,
     и телом и душой пузаты,--
     пропал их праведный запал...
     Теперь, в годах восьмидесятых,
     оборотились в доставал.
     Какая жалкая расплата!

                * * *

                В одном маленьком городе Финляндии
                я стоял на углу улиц Паасикиви
                и Маннергейма...

     Довелось мне поездить по белому свету...
     Раз в соборе стоял у могильных оград.
     За одной упокоилась Елизавета,
     а в соседней могиле -- Мария Стюарт.
     Королевы при жизни своей враждовали,
     и одна у другой ее жизнь отняла...
     А потом они рядом, как сестры, лежали,
     и история Англии дальше текла.
     Тут родное я вспомнил, и стало мне жарко,
     я такое представил, что мысли волчком:
     на углу Павла Первого и Пастернака
     будто занял я очередь за молоком.
     Въехал против движенья на площадь Хрущева
     по бульвару Высоцкого я, например.
     И в районном ГАИ Александра Второго
     меня долго мурыжил милиционер.
     Никогда не страдал я тоской по царизму,
     не эсер, не кадет я и не монархист...
     Все, что в прошлом случалось когда-то в Отчизне,--
     не для правок, дописок и вымарок лист.
     Мы хромые, кривые, глухие, косые,
     мы послушные дети любых перемен.
     Почему же истории нет у России?
     Почему у нас только текущий момент?

                * * *

     Скажи мне, "кто твой друг, и я скажу -- кто ты!" --
     знакома поговорка эта с детства.
     Полно в ней чистоты и простоты--
     иных веков наивное наследство.

     Скажи мне, кто твой враг, и я -- кто ты? -- скажу.
     Вражда врага надежней дружбы друга.
     Бесценной ненавистью вражьей дорожу.
     Ведь в этом силы собственной порука.

                * * *

     В старинном парке корпуса больницы,
     кирпичные простые корпуса...
     Как жаль, что не учился я молиться,
     и горько, что не верю в чудеса.

     А за окном моей палаты осень,
     листве почившей скоро быть в снегу.
     Я весь в разброде, не сосредоточен,
     принять несправедливость не могу.

     Что мне теперь до участи народа,
     куда пойдет и чем закончит век?
     Как умирает праведно природа,
     как худо умирает человек.

     Мне здесь дано уйти и раствориться...
     Прощайте, запахи и голоса,
     цвета и звуки, дорогие лица,
     кирпичные простые корпуса.
 
                * * *

     Как много песен о любви к Отчизне!
     Певцы со всех экранов и эстрад,
     что, мол, для Родины не пожалеют жизни,
     через динамики на всю страну кричат.

     А я б о том, что глубоко интимно,
     не декламировал, не пел бы, не орал.
     Когда о сокровенном пишут гимны,
     похоже, наживают капитал.

     Земля не фразы требует, а плуга.
     Как ей осточертели трепачи!
     Вот мы с землей посмотрим друг на друга
     и о любви взаимной помолчим!

                * * *

               
     Песня из кинофильма «Вокзал для двоих»

     Живем мы что-то без азарта,
     однообразно, как в строю.
     Не бойтесь бросить все на карту
     и жизнь переменить свою.

     Какими были мы на старте!
     Теперь не то, исчезла прыть...
     Играйте на рисковой карте,
     не бойтесь жизнь переломить!

     Пусть в голове мелькает проседь--
     не поздно выбрать новый путь.
     Не бойтесь все на карту бросить
     и прожитое -- зачеркнуть!

     Из дома выйдя в непогоду,
     взбодрите дух, пришпорьте плоть.
     Не бойтесь тасовать колоду,
     пытайтесь жизнь перебороть!

     В мираж и дым, в химеры -- верьте!
     Пожитки незачем тащить...
     Ведь не уехать дальше смерти--
     стремитесь жизнь перекроить.

     Печалиться не надо вовсе,
     когда вам нечем карту крыть...
     Вы на кон бросить жизнь -- не бойтесь.
     Не проиграв, не победить!

                * * *
               
        Романс Ларисы из кинофильма
               
         «Жестокий романс»

     Я, словно бабочка к огню,
     стремилась так неодолимо
     в любовь -- волшебную страну,
     где назовут меня любимой,

     где бесподобен день любой,
     где б не страшилась я ненастья.
     Прекрасная страна -- любовь.
     Ведь только в ней бывает счастье...

     ...Пришли иные времена,--
     тебя то нет, то лжешь, не морщась.
     Я поняла, любовь -- страна,
     где каждый человек -- притворщик.

     Моя беда, а не вина,
     что я наивности образчик.
     Любовь -- обманная страна,
     и каждый житель в ней -- обманщик.

     Зачем я плачу пред тобой
     и улыбаюсь так некстати...
     Неверная страна -- любовь.
     Там каждый человек -- предатель.

     Но снова прорастет трава
     сквозь все преграды и напасти.
     Любовь -- весенняя страна,
     и только в ней бывает счастье.

                * * *
          Марш бюрократов из фильма
               
      «Забытая мелодия для флейты»

     Мы не пашем, не сеем, не строим,--
     мы гордимся общественным строем.
     Мы бумажные, важные люди,
     мы и были, и есть мы, и будем.

     Чтобы сдвинулась с места бумага,
     тут и гибкость нужна и отвага,--
     на любом посту с верху до низу
     надо подпись поставить иль визу.

     Мы в отказах своих непреклонны
     до высоких звонков телефонных,--
     тут мы сразу меняем решенье:
     разрешаем, но как исключенье.

     Наша служба трудна изначально:
     надо знать, о чем мыслит начальник,
     угадать, согласиться, не спорить,
     чтоб карьеры своей не испортить.

     Мы бумажные, важные люди,
     мы и были, и есть мы, и будем.
                * * *
               
     Песня из кинофильма «Служебный роман»

     У природы нет плохой погоды!
     Каждая погода -- благодать.
     Дождь ли, снег... Любое время года
     надо благодарно принимать.

     Отзвуки душевной непогоды,
     в сердце одиночества печать
     и бессонниц горестные всходы
     надо благодарно принимать.

     Смерть желаний, годы и невзгоды,--
     с каждым днем все непосильней кладь.
     Что тебе назначено природой,
     надо благодарно принимать.

     Смену лет, закаты и восходы,
     и любви последней благодать,
     как и дату своего ухода,
     надо благодарно принимать.

     У природы нет плохой погоды,
     ход времен нельзя остановить.
     Осень жизни, как и осень года,
     надо, не скорбя, благословить.

             * * *


Хочется лёгкого, светлого, нежного,
раннего, хрупкого и пустопорожнего,
и безрассудного, и безмятежного,
напрочь забытого и невозможного.

Хочется рухнуть в траву непомятую,
в небо уставить глаза завидущие
и окунуться в цветочные запахи,
и без конца обожать всё живущее.

Хочется видеть изгиб и течение
синей реки средь курчавых кустарников,
впитывать кожею солнца свечение,
в воду, как в детстве, сигать без купальников.

Хочется милой наивной мелодии,
воздух глотать, словно ягоды спелые,
чтоб сумасбродно душа колобродила
и чтобы сердце неслось, ошалелое.

Хочется встретиться с тем, что утрачено,
хоть на мгновенье упасть в это дальнее…
Только за всё, что промчалось, заплачено,
и остаётся расплата прощальная.

             * * *

Господи, не охнуть, не вздохнуть...
Дни летят в метельной круговерти.
Жизнь - тропинка от рожденья к смерти,
Смутный, скрытный, одинокий путь...
Господи, не охнуть, не вздохнуть!

Снег. И мы беседуем вдвоем,
Как нам одолеть большую зиму, -
Одолеть ее необходимо,
Чтобы вновь весной услышать гром!
Господи! Спасибо, что живем!

Мы выходим вместе в снегопад,
И четыре оттиска за нами,
Отпечатанные башмаками,
Неотвязно следуя, следят...
Господи, как ты метели рад!

Где же мои первые следы?
Занесло печальную дорогу,
Заметет остаток понемногу
Милостью отзывчивой судьбы...
Господи! Спасибо за подмогу!

             * * *


Ты укрой меня снегом, зима!
Ты укрой меня снегом, зима,
Так о многом хочу позабыть я
И отринуть работу ума.
Умоляю тебя об укрытии.

Одолжи мне, зима, одолжи
Чистоты и отдохновения,
Бело-синих снегов безо лжи.
Я прошу тебя, я прошу тебя,
Я прошу тебя об одолжении.

Подари мне, зима, подари
День беззвучный, что светит неярко,
Полусон от зари до зари.
Мне не надо богаче подарка.

Поднеси мне, зима, поднеси
Отрешенности и смирения,
Чтобы снес я, что трудно снести.
Я прошу тебя, я прошу тебя,
Я прошу у тебя подношения.

Ты подай мне, зима, ты подай
Тишину и печаль сострадания
К моим собственным прошлым годам.
Я прошу тебя, я прошу тебя,
Я прошу у тебя подаяния.

              * * *

               
 Письмо постаревшему другу

Ну, какая же это заслуга —
спрятать душу свою под замок
оттого, что ты сверзился с круга,
изнывать от тоски и досуга,
слушать, как надрывается вьюга,
упиваясь, что ты одинок.
Ну, какое же это подспорье,
что ты доступ друзьям перекрыл,
что ты пестуешь горюшко-горе,
проживаешь в обиде и вздоре?
Ты, как крест на глухом косогоре,
под которым себя схоронил.
Ну, какая же это отрада,—
не дождавшись финала парада,
разломаться, сойти, уступить?
Годы — горе, а мысли — отрава…
Но на то и мужская отвага,
чтоб с улыбкой навек уходить.

          * * *
               
 Монолог «художника»

Прожитая жизнь сложенье чисел:
сумма дней, недель, мгновений, лет…
Я вдруг осознал — я живописец,
вечно создающий твой портрет.
Для импровизаций и художеств
мне не нужен, в общем, черновик.
Может, кто другой не сразу может,
я ж эскизы делать не привык.
Я малюю на живой модели,
притушил слезой бездонный взгляд.
Лёгкий штрих — глазищи потемнели,
потому что вытерпели ад.
Я прорисовал твои морщины,
в волосы добавил белизны.
Натуральный цвет люблю в картинах,
я противник басмы или хны.
Перекрасил — в горькую! — улыбку,
два мазка, — и ты нехороша.
Я без красок этого добился,
без кистей и без карандаша.
Близких раним походя, без смысла
гасим в них глубинный теплый свет…
Сам собою как-то получился э
тот твой теперешний портрет.

             * * *

В мои годы сердечная лирика?
Ничего нет смешней и опасней.
Лучше с тонкой улыбкой сатирика
сочинять ядовитые басни.
Не давать над собой насмехаться,
тайники схоронить в неизвестность
и о чувствах своих отмолчаться,
понимая всю их неуместность…
Иль, вернее сказать, запоздалость,
потому что всему свои даты…
Но идёт в наступленье усталость,
и все ближе и горше утраты.

            * * *

Я в мир вбежал легко и без тревоги…
Секундных стрелок ноги, семеня,
за мной гнались по жизненной дороге,
да где там!— не могли догнать меня.
Не уступал минутам длинноногим,
на равных с ними долго я бежал…
Но сбил ступни о камни и пороги
и фору, что имел, не удержал.
Вокруг летают странные тарелки… …
Из прошлого смотрю на них в бреду.
Меня обходят часовые стрелки, —
так тяжело сегодня я иду.

           * * *

               
Подари мне, Бог


Подари мне, Бог,
Эту женщину
И не дай никогда ей опомниться.
Я за каждый вздох,
С нею скрещенный,
Заплатил тебе больше, чем сторицей.
Одолжи мне, Бог,
Её горести,
Если станут они неизбежностью,
Чтобы мог финал
Её пОвести
Я украсить заботой и нежностью.
Укажи мне, Господь,
Грусти трещины
На душе её слишком доверчивой.
Я люблю, я хочу
Эту женщину.
Вот и всё, - больше мне просить нечего...
Помоги мне, Бог,
Стать единственным,
Пусть не первым, но Лучшим и стОящим
Её нежных губ,
Глаз таинственных,
Поцелуев её, как сокровища.
Подскажи ей, Бог,
Что я суженный,
Её брат, её муж, её копия.
Не случайный друг,
Не отдушина,
Не ночей одиноких утопия...
Я бы мог бы стать,
Без сомнения,
Настоящим отцом ее дочери.
Дай же сил нам ждать,
Дай терпения,
Ведь длинна к тебе, Господи, очередь
 Из интернета

    * * *

               
Яков Полонский
               
               
Песня цыганки

Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету ...
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту.
Кто-то мне судьбу предскажет?
Кто-то завтра, сокол мой,
На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой?
Ночь пройдет и спозаранок
В степь, далёко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.
Вспоминай, коли другая,
Друга милого любя,
Будет песни петь, играя,
На коленях у тебя!
На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни,
Как концы её, с тобою
Мы сходились в эти дни.
Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету ...
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.   

                * * *


                Так говорили две свечи...
      
Жаль мне тебя, - сказала незажжённая свеча своей зажжённой подруге. - Короток твой век. Ты всё время горишь, и скоро тебя не станет. Я много счастливее тебя. Я не горю, и, следовательно, не таю; лежу спокойно на боку и проживу очень долго. Твои же дни сочтены. Отвечала горящая свеча: - Я нисколько не жалею об этом. Моя жизнь прекрасна и полна значения. Я горю и воск мой тает, но от моего огня зажигается множество других свечей, и мой огонь от этого не убывает. И когда воск и фитиль сгорят, то огонь мой - душа свечи - соединится с огнём пространства, частицей которого он являлся, и я снова вольюсь в свой великолепный и сияющий огненный дом. А здесь я светом своим разгоняю мрак ночи; радую глаз ребёнка на праздничной елке; оздоровляю воздух у постели больного, ибо возбудители болезней не выносят живого огня; возношусь символом молитвенного устремления перед священными изображениями. Разве короткая жизнь моя не прекрасна?! И мне жаль тебя, незажжённая моя сестра. Жалка твоя участь. Ты не выполнила своего назначения; и где душа твоя - огонь? Да, ты пролежишь в сохранности долгие годы, но кому ты нужна такая, и какая радость, и польза от тебя? Право, лучше гореть, нежели почивать, потому что в горении жизнь, а в спячке - смерть. И ты жалеешь меня, что я скоро сгорю и перестану жить, но ты, в твоём сохранном бездействии и не начинала существовать, и так и умрешь, не начав. А жизнь пройдёт мимо.
 Так говорили две свечи.




               
              * * *
               
     Ярослав Смеляков
               
   Классическое стихотворение

Как моряки встречаются на суше,
когда-нибудь, в пустынной полумгле,
над облаком столкнутся наши души,
и вспомним мы о жизни на Земле.

Разбередя тоску воспоминаний,
потупимся, чтоб медленно прошли
в предутреннем слабеющем тумане
забытые видения Земли.

Не сладкий звон бесплотных райских птиц -
меня стремглав Земли настигнет пенье:
скрип всех дверей, скрипенье всех ступенек,
поскрипыванье старых половиц.

Мне снова жизнь сквозь облако забрезжит,
и я пойму всей сущностью своей
гуденье лип, гул проводов и скрежет
булыжником мощенных площадей.

Вот так я жил - как штормовое море,
ликуя, сокрушаясь и круша,
озоном счастья и предгрозьем горя
с великим разнозначием дыша.

Из этого постылого покоя,
одну минуту жизни посуля,
меня потянет черною рукою
к себе назад всесильная Земля.

Тогда, обет бессмертия наруша,
я ринусь вниз, на родину свою,
и грешную томящуюся душу
об острые каменья разобью.

               
 * * *

 Если я заболею,
к врачам обращаться не стану,
Обращаюсь к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте
ночную звезду.

Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом
в осенних цветах.

Порошков или капель - не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада -
Вот чем стоит лечить.
От морей и от гор
так и веет веками,
как посмотришь, почувствуешь:
вечно живем.

Не облатками белыми
путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
а Млечным Путем.

    * * *
Вот женщина,
которая, в то время
как я забыл про горести свои,
легко несет недюжинное бремя
моей печали и моей любви.

Играет ветер кофтой золотистой.
Но как она степенна и стройна,
какою целомудренной и чистой
мне кажется теперь моя жена!

Рукой небрежной волосы отбросив,
не опуская ясные глаза,
она идет по улице,
как осень,
как летняя внезапная гроза.

Как стыдно мне,
что, живший долго рядом,
в сумятице своих негромких дел
я заспанным, нелюбопытным взглядом
еще тогда ее не разглядел!

Прости меня за жалкие упреки,
за вспышки безрассудного огня,
за эти непридуманные строки,
далекая красавица моя.

               
        * * *
                Франц Кафка

Вечная молодость невозможна; не будь даже другого препятствия, самонаблюдение сделало бы ее невозможной.

Все дело в мгновении. Оно определяет жизнь.Все, в том числе и ложь, служит истине. Тени не гасят солнца.

Высказанная вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; записанная, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл.

Если я обречен, то обречен не только на смерть, но обречен и на сопротивление до самой смерти.

Жизнь все время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.

Кто познал всю полноту жизни, тот не знает страха смерти. Страх перед смертью лишь результат неосуществившейся жизни. Это выражение измены ей.

Случайность существует лишь в нашей голове, в нашем ограниченном восприятии. Она — отражение границ нашего познания. Борьба против случайности — всегда борьба против нас самих, борьба, в которой мы никогда не можем стать победителями.

Счастье исключает старость. Кто сохраняет способность видеть прекрасное, тот не стареет.

                * * *

               

Лира Султановна Абдуллина
               
       Дон Кихот
                Евг. Попову
 
1.
Ты безумен, смешон и нелеп, говорят,
Тощий рыцарь, чудак, доброхот.
Дай мне руку твою, мой освистанный брат,
Дай мне руку твою, Дон-Кихот!
Безрассудство твое опьяняет меня,
Не устану его воспевать.
Дай мне шпагу твою и хромого коня,
А отваги мне не занимать.
Наставленьям благим вопреки, вопреки
Я спешу за моря, за леса.
Видишь, крыльями машут вдали ветряки,
А удачу пошлют небеса.
 
2.
А ноша твоя нелегка, Дон-Кихот,
И участь твоя нелегка:
“Смотрите, – беснуется всяческий сброд, –
Сестрица того чудака
При шляпе, при шпаге, при добром коне!” –
И камень летит мне вослед.
Как выжить сумел ты – неведомо мне –
И странствуешь тысячи лет?
Мой путь одинок и неведом – куда,
И дышит мой конь горячо,
И с неба, как птица, слетает звезда,
Садится ко мне на плечо.
 
3.
Не зря мой путь звездою озарен:
С усталых глаз упала пелена.
На помощь дон-кихоты всех времен
Спешат ко мне, привстав на стременах.
Их можно всех по пальцам перечесть
И перечислить всех по именам:
Безумство, бескорыстие и честь –
Смешная блажь в любые времена.
Вам, дон-кихоты будущих времен,
Я завещаю шпагу и коня,
И путь мой, что звездою озарен –
Все то, что есть и было у меня.

          * * *

Теперь я знаю, как это бывает...

Теперь я знаю, как это бывает,
Когда живой живому вынимает
Живую душу, подцепив крючком,
Как рыбку с золотистым плавничком.
Теперь я знаю, как это бывает,
Когда живой живого забывает,
Как будто убивает птицу влёт,
Живой - живого выстрелом в живот!
Теперь я знаю, как это бывает,
Когда живая боль не заживает,
Когда живой - полуживой живёт.
Но если б знать мне это наперёд,
Что может так терзать живой - живого,
Я б и тогда не проронила слова
Тебе в упрёк: До свадьбы - заживёт.

         ***

За все слезами платит женщина,
Слезами, что дороже жемчуга.
За боль обид,
За боль измен.
А я и плакать не умею,
Я зубы сжав, окаменею.
Что ты потребуешь взамен...

         ***
                Эпиктет (Epictetus)

                (ок. 50 - ок. 140)

Преподавал в Риме, позднее, в 90-х годах, после изгнания Домицианом философов, - в Никополисе, в Эпире. Среди последних учеников - историк Арриан, опубликовавший заметки о лекциях Эпиктета в книгах "Беседы" (центральная тема - внутренняя свобода человека) и "Руководство морали", оказавших сильное влияние на императора-стоика Марка  Аврелия. Эпиктет интересовался исключительно моралью, не отвергая, однако, ни логики, ни физики Древней Стоик, верил в божественность принципов стоицизма и учил, что абсолютная вера в провидение и безразличие к внешнему миру - единственный путь к достижению счастья. С точки зрения Эпиктета, основная задача философии - уметь отличать, что находится в нашей власти, от того, что не находится в нашей власти. Самое важное - это независимость духа от всего внешнего. В России философия Эпиктета   пропагандировалась толстовцами.


Лучше знать, как практиковать добродетель, чем знать, как ее описывать.
Существует только один путь к счастью - перестать беспокоиться о вещах, которые не подвластны нашей воле.
Природа дала людям один язык и два уха, чтобы мы больше слушали других, нежели говорили сами.
Если хочешь быть добрым, прежде всего считай себя злым.
Владей своими страстями -- или они овладеют тобою.
Если хочешь, чтобы говорили хорошо про тебя, не говори худо о других.
Человек со свободной волей не может быть назван рабом.
Судьба -- мрачная тюрьма для тела и зло для души. Кто свободен телом и несвободен душою, тот раб, и, в свою очередь, кто связан телесно, но свободен духовно -- свободен.
Нет никого, кто, любя деньги, удовольствия и славу, любил бы и людей: их любит лишь тот, кто любит добродетель.
Если нас пригласят к обеду, мы едим то, чем нас потчуют. В жизни между тем мы требуем от богов, чего они не могут нам дать, требуем притом, получивши от них очень многое.
Смешны люди, гордящиеся тем, что не в нашей власти. Один говорит: "Я лучше тебя: у меня много земли, а ты мрешь с голоду".-- "Я бывший консул",-- говорит другой. "Я прокуратор",-- слышишь от третьего. "У меня курчавые волосы",-- говорит четвертый. Лошадь между тем не скажет лошади: "Я лучше тебя, потому что у меня много корму, вдоволь овса; узда у меня с золотой насечкой, попона -- цветная", а только: "Я лучше тебя, потому что быстрее". Вообще, всякое животное лучше или хуже исключительно по своим достоинствам или недостаткам. Неужели же только люди не ценят нравственных качеств? -- Неужели мы должны обращать внимание лишь на волосы, платье и происхождение?
Больные недовольны врачом, когда он ничего не прописывает им, и думают, что он считает их положение безнадежным. Отчего же мы не поступаем так по отношению к философу -- не думаем. что он отчаялся в нашем исправлении, если не дает нам никаких советов?
Спроси себя, чего ты хочешь -- богатства или счастья? Если богатства -- знай, что оно ни благо, ни в твоих руках; если счастья -- будь уверен, что оно и благо, и находится в твоей власти: первым судьба ссужает нас только на время, тогда как быть счастливым зависит от нас самих.
Если ты увидишь ехидну, ядовитую змею или скорпиона в ящике с украшениями из слоновой кости или золота, ты все равно не полюбишь и не захочешь иметь их, хотя они и посажены в дорогое помещение, напротив, станешь глядеть на них со страхом и отвращением, как на ядовитых животных. Так, когда ты встретишь людей богатых, щедро наделенных всем судьбою, но порочных, не изумляйся их блестящей внешности, а презирай их за их пороки.
Находясь на обеде, помни: ты угощаешь двух гостей -- тело и душу. То, что ты даешь телу, ты вскоре потеряешь, но что дашь душе -- останется твоим навсегда.
Потчуя гостей изысканными блюдами, не показывай в то же время своего гнева: роскошные кушанья, войдя в желудок, вскоре выходят оттуда, тогда как гнев, запав в душу, остается в ней очень долго. Старайся же под влиянием гнева не оскорбить своих гостей, несмотря на свой пышный прием, и лучше принимай их просто, но доставь им удовольствие своим ласковым обхождением.
За обедом обращай внимание, чтобы прислуги было меньше, чем гостей,-- глупо было бы, если бы за немногими гостями ухаживало много прислуги.
Находясь на обеде, помни: ты угощаешь двух гостей -- тело и душу. То, что ты даешь телу, ты вскоре потеряешь, но что дашь душе -- останется твоим навсегда.
Ссориться и спорить вообще невежливо, но в особенности неприлично -- в разговорах за выпивкой. Ведь пьяному все равно не убедить трезвого, как трезвому не уговорить пьяного, а там, где все убеждения напрасны, незачем пускать в ход все свое красноречие.
У кузнечиков есть голос, у улиток его нет. Последние любят сырость, первые -- тепло; последних заставляет вылезти из скорлупы роса, первые просыпаются от жгучих лучей солнца, вместе с его восходом и начинают свои песни. Так если и ты хочешь быть человеком приятно и дельно говорящим, не показывай своей души на обедах, когда ее окропила винная "роса", или загрязнишь ее. Когда же, в тихой беседе, ее согреет своими лучами разум, тогда пусть раздастся ее голос, как голос пророка-- пусть она заговорит голосом правды.
На того, с кем ты разговариваешь, смотри с трех точек зрения: считай его или выше тебя по умственному развитию, или ниже, или равным тебе. Если он умнее тебя -- слушай и слушайся его, глупее -- сам дай ему совет; если он равен тебе по уму -- согласись с ним. Помня это, ты никогда не привыкнешь спорить.
Лучше согласиться с истиной и отказаться от ложного мнения, чем, согласившись с ложным мнением, быть побежденным правдой.
Правда побеждает сама собою, мнение -- через других.
Лучше жить с одним человеком высокой души и быть спокойным и независимым, нежели вести жалкую жизнь в обществе многих.
Чего не желаешь себе, не желай и другим; тебе не нравится быть рабом -- не обращай других в рабство. Раз ты не можешь о6ойтись без услуг рабов, ты, прежде всего, сам раб,-- как не уживаются друг с другом добродетель и порок, так и свобода и рабство.
Люди рады найти оправдание своим проступкам, тогда как философия учит не протягивать, не подумавши, даже палец.
Как верные весы нельзя проверить ни по верным же весам, ни судить о степени их верности по неверным весам, так и справедливого судью не могут судить справедливые люди, а суду несправедливых он не подлежит.
Не берись судить других, прежде чем не сочтешь себя в душе достойным занять судейское место.
Если ты хочешь быть беспристрастным судьею, смотри не на обвинителя или обвиняемого, а на самое дело.
Ты будешь безукоризненным судьею, если на жизни самого тебя не будет пятен.
Лучше переносить незаслуженные оскорбления от обвиненного за свой справедливый приговор, нежели чувствовать справедливые укоры совести за свое пристрастное решение.
Нельзя судить по золоту о камне, с помощью которого узнают золото; то же можно сказать и про судью.
Как нет ничего прямее прямого, так нет ничего справедливее справедливого.
Архимеда, в то время как он склонялся над табличками для письма, рабы насильно уводили прочь, чтобы натереть ему тело маслом, но он продолжал чертить математические фигуры на своем умащенном теле.
Когда собственника корабля, Лампида, спросили, каково было ему нажить богатство, он ответил: "Большое богатство -- легко, но маленькие деньги -- с большим трудом".
Когда Питтак спросил молчавшего за столом Солона, отчего он не говорит -- оттого ли, что не находит предмета для разговора, или по глупости, он получил ответ: "Ни один дурак не может молчать за столом".
! Если ты выстроишь своему родному городу не высокие здания, а сделаешь выше его граждан -- ты будешь его величайшим благодетелем: пусть лучше в низких домах живут высокие сердца, нежели в высоких зданиях гнездятся низкие, мелкие души.
! Не украшай стен своего дома эвбейским или спартанским мрамором -- укрась сердца сограждан и их правителей плодами греческого просвещения: не камни или дерево служат основанием государству, а ум его граждан.
Чтобы взойти солнцу, нет нужды ни в молитвах, ни в заклинаниях, нет, оно вдруг начинает посылать свои лучи на радость всем; так не жди и ты ни рукоплесканий, ни шуму, ни похвал, чтобы делать добро,-- твори благодеяния добровольно -- и будешь любим, как солнце.
Не на одном якоре стоит корабль, не на одной только надежде покоится жизнь.
Врачую душу, а не тело: лучше смерть, чем позорная жизнь.
Пиррон говорил, что между жизнью и смертью нет разницы Когда его спросили, почему же тогда он не умирает, он ответил "Потому что жизнь и смерть -- одно и то же".
Молодой, умирая, ропщет на богов за то, что умирает в цвете лет; старик -- за то, что томится, когда ему пора на покой. И все же, когда смерть встанет с ним лицом к лицу, его охватывает жажда жизни, он посылает за врачом и просит его употребить все силы, все искусство, чтобы поставить его на ноги. Удивительные создания эти люди -- не хотят ни жить, ни умирать!
Жизнь короткую, но честную всегда предпочитай жизни долгой, но позорной.
Когда мы были детьми, родители поручили нас воспитателю, который зорко следил, чтобы с нами не случилось худа. Мы выросли -- и Бог поручил охранять нас врожденной нам совести. Не будем относиться с презрением к этому стражу, иначе и Бог разгневается на нас, и наша собственная совесть будет видеть в нас своих врагов.
Чего не следует делать, того не делай даже в мыслях.
В зяте можно найти сына; но у кого дурной зять, тот потерял и свою дочь.
Умный борется со страстью, глупец становится ее рабом.
Раб тот, кто не умеет владеть собою.
Виноград пускает от себя три ветви: ветвь наслаждения, ветвь пьянства и ветвь наглости.
Нет ничего легче найти друга в счастии и ничего труднее -- в горе.
Глупцов вылечивает от горя время, умных -- их ум.
Речь смелая, но бессвязная -- что тупой меч.
В природе нет ничего на самом деле приятного или неприятного -- все дело привычки.
Старайся оставить после себя детей лучше образованных, нежели богатых: надежды образованных завиднее богатых невежд.
Избегай дружбы дурных людей и вражды хороших. В несчастии познается друг и изобличается враг.
Если хочешь жить, не зная печали, считай будущее прошедшим.
Счастье, как осенние плоды, следует срывать вовремя.
Когда один молодой хвастун говорил в театре, что он умен. потому что беседовал со многими философами, Эпиктет заметил ему: "Вот и у меня много знакомых богачей, а все же я не богач!"
Когда Эпиктета спросили: "Какой человек богат?" -- он отвечал: "Довольный собой".
Когда Ксантиппа упрекнула своего мужа Сократа за то, что он бедно принимает своих друзей, он сказал: "Если они любят нас, они не обратят на это внимания; если не расположены к нам, нам не следует заботиться о них".
               
                * * *

        Эдуард Асадов

               
      Слово о любви

Любить — это прежде всего отдавать.
Любить — значит чувства свои, как реку,
С весенней щедростью расплескать
На радость близкому человеку.

Любить — это только глаза открыть
И сразу подумать еще с зарею:
Ну чем бы порадовать, одарить
Того, кого любишь ты всей душою?!

Любить — значит страстно вести бои
За верность и словом, и каждым взглядом,
Чтоб были сердца до конца свои
И в горе и в радости вечно рядом.

А ждет ли любовь? Ну конечно, ждет!
И нежности ждет и тепла, но только
Подсчетов бухгалтерских не ведет:
Отдано столько-то, взято столько.

Любовь не копилка в зашкафной мгле.
Песне не свойственно замыкаться.
Любить — это с радостью откликаться
На все хорошее на земле!

Любить — это видеть любой предмет,
Чувствуя рядом родную душу:
Вот книга — читал он ее или нет?
Груша... А как ему эта груша?

Пустяк? Отчего? Почему пустяк?!
Порой ведь и каплею жизнь спасают.
Любовь — это счастья вишневый стяг,
А в счастье пустячного не бывает!

Любовь — не сплошной фейерверк страстей.
Любовь — это верные в жизни руки,
Она не страшится ни черных дней,
Ни обольщений и ни разлуки.

Любить — значит истину защищать,
Даже восстав против всей вселенной.
Любить — это в горе уметь прощать
Все, кроме подлости и измены.

Любить — значит сколько угодно раз
С гордостью выдержать все лишенья,
Но никогда, даже в смертный час,
Не соглашаться на униженья!

Любовь — не веселый бездумный бант
И не упреки, что бьют под ребра.
Любить — это значит иметь талант,
Может быть, самый большой и добрый.

И к черту жалкие рассужденья,
Все чувства уйдут, как в песок вода.
Временны только лишь увлеченья.
Любовь же, как солнце, живет всегда!

И мне наплевать на циничный смех
Того, кому звездных высот не мерить.
Ведь эти стихи мои лишь для тех,
Кто сердцем способен любить и верить!

                * * *
      Аптека счастья

               (Шутка)
Сегодня - кибернетика повсюду.
Вчерашняя фантастика - пустяк!
А в будущем какое будет чудо?
Конечно, точно утверждать не буду,
Но в будущем, наверно, будет так:

Исчезли все болезни человека.
А значит, и лекарства ни к чему!
А для духовных радостей ему
Открыт особый магазин-аптека.

Какая б ни была у вас потребность,
Он в тот же миг откликнуться готов:
- Скажите, есть у вас сегодня нежность?
- Да, с добавленьем самых теплых слов.

- А мне бы счастья, бьющего ключом?
Какого вам: на месяц? На года?
- Нет, мне б хотелось счастья навсегда!
- Такого нет. Но через месяц ждем!

- А я для мужа верности прошу!
- Мужская верность? Это, право, сложно...
Но ничего. Я думаю, возможно.
Не огорчайтесь. Я вам подыщу.

- А мне бы капель трепета в крови.
Я - северянин, человек арктический.
- А мне - флакон пылающей любви
И полфлакона просто платонической!

- Мне против лжи нельзя ли витамин?
- Пожалуйста, и вкусен, и активен!
- А есть для женщин "Антиговорин"?
- Есть. Но пока что малоэффективен...


- А покоритель сердца есть у вас?
- Да. Вот магнит. Его в кармашке носят.
Любой красавец тут же с первых фраз
Падет к ногам и женится на вас
Мгновенно. Даже имени не спросит.

- А есть "Аитискандальная вакцина"?
- Есть в комплексе для мужа и жены:
Жене - компресс с горчицей, а мужчине
За час до ссоры - два укола в спину
Или один в сидячью часть спины...

- Мне "Томный взгляд" для глаз любого цвета!
- Пожалуйста, по капле перед сном.
- А мне бы страсти...
- Страсти - по рецептам!
Страстей и ядов так не выдаем!

- А мне вон в тех коробочках хотя бы,
"Признание в любви"! Едва нашла!
- Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы?
- Конечно же, признание со свадьбой.
Без свадьбы хватит! Я уже брала!..

- А как, скажите, роды облегчить?
- Вот порошки. И роды будут гладки.
А вместо вас у мужа будут схватки.
Вы будете рожать, а он - вопить.

Пусть шутка раздувает паруса!
Но в жизни нынче всюду чудеса!
Как знать, а вдруг, еще при нашем веке,
Откроются такие вот аптеки?!
                * * *
           О смысле жизни

- В чем смысл твоей жизни? - Меня спросили. -
Где видишь ты счастье свое, скажи?
- В сраженьях, - ответил я, - против гнили
И в схватках, - добавил я, - против лжи!

По-моему, в каждом земном пороке,
Пусть так или сяк, но таится ложь.
Во всем, что бессовестно и жестоко,
Она непременно блестит, как нож.

Ведь все, от чего человек терзается,
Все подлости мира, как этажи,
Всегда пренахальнейше возвышаются
На общем фундаменте вечной лжи.

И в том я свое назначенье вижу,
Чтоб биться с ней каждым своим стихом,
Сражаясь с цинизма колючим льдом,
С предательством, наглостью, черным злом,
Со всем, что до ярости ненавижу!

Еще я хочу, чтоб моя строка
Могла б, отверзая тупые уши,
Стругать, как рубанком, сухие души
До жизни, до крохотного ростка!

Есть люди, что, веря в пустой туман,
Мечтают, чтоб счастье легко и весело
Подсело к ним рядом и ножки свесило:
Мол, вот я, бери и клади в карман!

Эх, знать бы им счастье совсем иное:
Когда, задохнувшись от высоты,
Ты людям вдруг сможешь отдать порою
Что-то взволнованное, такое,
В чем слиты и труд, и твои мечты!

Есть счастье еще и когда в пути
Ты сможешь в беду, как зимою в реку,
На выручку кинуться к человеку,
Подставить плечо ему и спасти.

И в том моя вера и жизнь моя.
И, в грохоте времени быстротечного,
Добавлю открыто и не тая,
Что счастлив еще в этом мире я
От женской любви и тепла сердечного...

Борясь, а не мудрствуя по-пустому,
Всю душу и сердце вложив в строку,
Я полон любви ко всему живому:
К солнцу, деревьям, к щенку любому,
К птице и к каждому лопуху!

Не веря ни злым и ни льстивым судьям,
Я верил всегда только в свой народ.
И, счастлив от мысли, что нужен людям,
Плевал на бураны и шел вперед.

От горя - к победам, сквозь все этапы!
А если летел с крутизны порой,
То падал, как барс, на четыре лапы
И снова вставал и кидался а бой.

Вот то, чем живу я и чем владею:
Люблю, ненавижу, борюсь, шучу.
А жить по-другому и не умею,
Да и, конечно же, не хочу!

                * * *
        Падает снег

Падает снег, падает снег -
Тысячи белых ежат...
А по дороге идет человек,
И губы его дрожат.

Мороз под шагами хрустит, как соль,
Лицо человека - обида и боль,
В зрачках два черных тревожных флажка
Выбросила тоска.

Измена? Мечты ли разбитой звон?
Друг ли с подлой душой?
Знает об этом только он
Да кто-то еще другой.

Случись катастрофа, пожар, беда -
Звонки тишину встревожат.
У нас милиция есть всегда
И "Скорая помощь" тоже.

А если просто: падает снег
И тормоза не визжат,
А если просто идет человек
И губы его дрожат?

А если в глазах у него тоска -
Два горьких черных флажка?
Какие звонки и сигналы есть,
Чтоб подали людям весть?!

И разве тут может в расчет идти
Какой-то там этикет,
Удобно иль нет к нему подойти,
Знаком ты с ним или нет?

Падает снег, падает снег,
По стеклам шуршит узорным.
А сквозь метель идет человек,
И снег ему кажется черным...

И если встретишь его в пути,
Пусть вздрогнет в душе звонок,
Рванись к нему сквозь людской поток.
Останови! Подойди!

                * * *
     Разговор по существу

— Ты на меня рассердился снова,
Назвал недотрогой, достал табак,
А я... я на все для тебя готова,
Вот женимся только — и, честное слово,
Ну что ты ни скажешь — все будет так!

Он усмехнулся:— Не в этом дело!
Прости, если я повторяю вновь,
Ты просто постичь еще не сумела,
Какое большое слово — любовь!

Все эти загсы — одни формальности.
Сердце ж свободно от всяких уз.
И я хоть в аду утверждать берусь:
Важно, чтоб чувства сберечь в сохранности.

Есть в тебе что-то чуть-чуть забавное,
И ты уж слушай меня всегда:
Взаимный огонь — это самое главное,
А брак — устарелая ерунда!

Она кивнула:— Ну да, конечно,
Я вправду, наверно, смешней детей!
Главное — это огонь сердечный.
Ты прав. Ты же опытней и умней.

С моей доверчивою натурой
Так трудно правильный путь найти.
Вот так и жила бы я дура-дурой,
Когда бы не ты на моем пути!

Зато уж теперь все легко и ясно,
И золотые твои слова.
И я... я на все для тебя согласна,
Вот только ты все же женись сперва...

                * * *
                Тревоги

Любим друг друга мы или не любим?
Мы спорим, мы что-то друг в друге судим,
Вздорим, к чему-то порой цепляемся,
Нередко друг друга подмять стараемся.

То недоверчивость нас смущает,
То ревность как пламенем обжигает,
А то вдруг тревога вонзает жало,
Что счастье ушло, что любовь пропала!

И то нам кажется, и это кажется,
Сердца то смеются, то гневом мучатся,
А что окажется, что окажется?
И что же в конце-то концов получится?

Как быть нам? Что важно, а что не важно?
И вдруг я открыл: подожди, послушай!
Любое кипенье совсем не страшно,
Самое страшное - равнодушье.

Наверно, во всяческом словаре
Нет слова хуже, чем равнодушье.
У Равнодушья - душа лягушья,
Глаза же как проруби в январе.

А тем, кто страдает, ревнует, спорит
В чьем сердце звенит и бунтует кровь,
Страшиться того, что ушла любовь,
Ну честное слово, никак не стоит!

Пока мы смеемся, бушуем, судим,
Любить мы друг друга, ей-богу, будем!

                * * *
        Судьбы и сердца

   Что так же все не случится
    И счастье не встретит вскоре?!
    Ее называют "брошенная",
     "Оставленная", "забытая".
     Звучит это как "подкошенная",
     "Подрезанная", "подбитая".

     Раздоры - вещи опасные,
     А нравы у жизни строги:
     Ведь там, где все дни ненастные,
     А взгляды и вкусы разные,
     То разные и дороги.

     Мудрейшая в мире наука
     Гласит, что любви не получится,
     Где двое мучат друг друга
     И сами все время мучатся.

     Сейчас выяснять бессмысленно,
     Кто прав был в их вечном споре.
     Счастье всегда таинственно,
     Зато откровенно горе.

     А жизнь то казнит, то милует,
     И вот он встретил другую:
     Не самую молодую,
     Но самую, видно, милую.

     Должно быть, о чем мечталось,
     То и сбылось. Хоть все же
     Любимая оказалась
     С судьбою нелегкой тоже.

     И вот он, почти восторженный,
     Душой прикипел влюбленной
     К кем-то когда-то брошенной,
     Обманутой, обделенной.

     И странно чуть-чуть и славно:
     Была для кого-то лишнею,
     А стала вдруг яркой вишнею,
     Любимой и самой главной!

     А с первою, той, что в раздоре,
     Кто может нам поручиться

     Покажутся вдруг невзгоды
     Далекими и смешными,
     И вспыхнут и станут годы
     Празднично-золотыми.

     Ведь если сквозь мрак, что прожит,
     Влетает к нам сноп рассвета,
     То женщин ненужных нету,
     Нету и быть не может!

     И пусть хоть стократно спрошенный,
     Стократно скажу упрямо я:
     Что женщины нету брошенной,
     Есть просто еще не найденная.

     Не найденная, не встреченная,
     Любовью большой не замеченная.
     Так пусть же, сметя напасти,
     Быстрее приходит счастье!

                * * *
     Творите биографии свои

Ах, как мы мало время бережем!
Нет, это я не к старшим обращаюсь.
Они уж научились. Впрочем, каюсь, -
Кой-кто поздненько вспомнили о нем.

И лишь порой у юности в груди
Кипит ключом беспечное веселье,
Ведь времени так много впереди
На жизнь, на труд и даже на безделье.

Какой коварный розовый туман,
Мираж неограниченности времени.
Мираж растает, выплывет обман,
И как же больно клюнет он по темени!

Пускай вам двадцать, или даже тридцать,
И впереди вся жизнь, как беляй свет,
Но сколько и для вас прекрасных лет
Мелькнуло за спиной и больше нет,
И больше никогда не возвратится.

Еще вчера, буквально же вчера,
Вы мяч гоняли где-нибудь на даче,
А вот сейчас судьбу решать пора
И надо пробиваться в мастера,
В всяком деле только в мастера,
Такое время, что нельзя иначе.

А кто-то рядом наплевал на дело,
Ловя одни лишь радости бессонные,
Тряся с отцов на вещи закордонные.
Но человек без дела - только тело,
К тому же не всегда одушевленное.

Болтать способен каждый человек,
И жить бездумно каждый может тоже.
А время мчит, свой ускоряя бег,
И спрашивает: - Кто ты в жизни, кто же?

Уж коль расти, то с юности расти,
Ведь не годами, а делами зреешь,
И все, что не успел до тридцати,
Потом, всего скорее не успеешь.

И пусть к вам в сорок или пятьдесят
Еще придет прекрасное порою,
Но все-таки все главное, большое,
Лишь в дерзновенной юности творят.

Пусть будут весны, будут соловьи,
Любите милых горячо и свято,
Но все же в труд идите как в бои.
Творите биографии свои,
Не упускайте времени, ребята!

                * * *
                Гиппократ (Hippocrates, Hippokrates)

                (ок. 460 - ок. 356 или 377 до н.э.)

Знаменитый греческий врач, "отец медицины". Родился на острове Кос в семье потомственных врачей. Первоначальное медицинское образование получил от отца Гераклида. В двадцать лет был посвящен в жрецы, без чего заниматься медицинской практикой было невозможно. Тогда же стал известен как превосходный врач. Медицину изучал в разных странах, долгое время провел в Египте. Школа Гиппократа располагалась у гробницы Асклепия на Косе. Знал и применял в лечебной практике более 200 целебных трав, был сторонником массажа, занятий гимнастикой, водных процедур. Был первым врачом, труды которого сохранились до наших дней. Могила Гиппократа долгие годы была местом паломничества: согласно одной из легенд, дикие пчелы, водившиеся недалеко от места захоронения Гиппократа, давали мед, обладавший волшебными целебными свойствами. Потомками Гиппократ был признан "отцом медицины". До наших дней сохранилась традиция, обязывающая молодых врачей принимать так называемую "клятву Гиппократа", в которой сформулированы основные этические постулаты врача. Что не излечивают лекарства, то излечивает железо; что не излечивает железо, то излечивает огонь; что не излечивает огонь, то излечивает смерть.
(Согласно другим источникам фраза звучит иначе: "Чего не исцеляют лекарства, исцеляет железо; чего не исцеляет железо, исцеляет огонь, а то, чего не излечивает огонь, следует считать неизлечимым.")
Брак - это лихорадка наоборот: он начинается жаром и кончается холодом.
Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств.
Лечит болезнь врач, но излечивает природа.
Ни насыщение, ни голод и ничто другое не хорошо, если переступить меру природы.
Противоположное излечивается противоположным.
Если врач не может принести пользы, пусть он не вредит.
Как суконщики чистят сукно, выбивая его от пыли, так гимнастика очищает организм.
Не навреди больному!
Сколько звезд на небе, столько обманов таит в себе женское сердце.
Врач - философ; ведь нет большой разницы между мудростью и медициной.
Наши пищевые вещества должны быть лечебным средством, а наши лечебные средства должны быть пищевыми веществами.
                * * *

               
  Андрей  Вознесенский
               
        Тишины!

Тишины хочу, тишины...
Нервы, что ли, обожжены?
Тишины...

         чтобы тень от сосны,
щекоча нас, перемещалась,
холодящая словно шалость,
вдоль спины, до мизинца ступни,
тишины...

звуки будто отключены.
Чем назвать твои брови с отливом?
Понимание -
           молчаливо.
Тишины.

Звук запаздывает за светом.
Слишком  часто мы рты разеваем.
Настоящее - неназываемо.
Надо жить ощущением, цветом.

Кожа тоже ведь человек,
с впечатленьями, голосами.
Для нее музыкально  касанье,
как для слуха-поет  соловей.

Как живется вам там, болтуны,
чай, опять кулуарный авралец?
горлопаны  не наорались?
тишины...

Мы  в другое погружены.
В ход природ неисповедимый.
И по едкому запаху дыма
Мы  поймем, что идут чабаны.

Значит, вечер. Вскипает приварок.
Они курят, как тени тихи.
И из псов, как из зажигалок,
Светят тихие языки.
 
               * * *
                Диоген Синопский (Diogenes Sinopeus)

                (ок. 400 или 412 - ок. 323 до н.э.)
 
Греческий философ-киник. Родился в Синопе на Черном море. Ученик Антисфена. Жил в Афинах в крайней бедности, исповедуя аскетизм. В основе его учения лежал принцип, говорящий о том, что человек должен жить, удовлетворяя свои естественные потребности наиболее простым путем и избегая удобств. Благодаря этому получил прозвище "Кинон" (в переводе с греч. - "собака" или "бесстыдник"). Его последователи стали называться киниками. Ратовал за упразднение брака. Жил в бочке, которую катал по улицам для того, чтобы "тоже быть занятым", когда все горожане готовились к войне с Филиппом Македонским. Считал себя "гражданином мира". Принципы неприятия обмана вошли в философию Сократа и стоиков.
Обращайся с сановниками, как с огнем: не стой ни очень близко, ни очень далеко от них.
Протягивая руку друзьям, не надо сжимать пальцы в кулак.
Бедность сама пролагает путь к философии. То, в чем философия пытается убедить на словах, бедность вынуждает осуществлять на деле.
Злословец есть самый лютый из диких зверей, а льстец - самый опасный из ручных животных.
Философия и медицина сделали человека самым разумным из животных, гадание и астрология - самым безумным, суеверие и деспотизм - самым несчастным.
Те, кто содержат животных, должны признать, что скорее они служат животным, чем животные им.
Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг. (М. Монтень)

                * * *

               
Белла Ахмадулина

               
Жестокий романс

А напоследок я скажу
А напоследок я скажу
Прощай любить не обязуйся
С ума схожу иль восхожу
К высокой степени безумства
Как ты любил ты пригубил погибели
Не в этом дело как ты любил
Ты погубил но погубил так неумело
А напоследок я скажу
Работу малую висок
Еще вершит но пали руки
И стайкою наискосок уходят запахи и звуки
А напоследок я скажу
Прощай любить не обязуйся
С ума схожу иль восхожу
К высокой степени безумства
Так напоследок я скажу...

               * * *
                Демокрит (Demokritos)

                (ок. 460 - 370 до н.э.)

Греческий философ-материалист. Родился в городе Абдера во Фракии. Работы охватывали многие области науки, но сохранились лишь их фрагменты. Один из основателей античной атомистики. Считал, что все тела образуются в результате случайных столкновений и "слипания" крошечных неделимых однородных частиц, и что другие миры постоянно образуются вследствие самопроизвольных движений во вселенной. В этике был предшественником Эпикура.
Не стремись знать все, чтобы не стать во всем невеждой.
Мы не столько нуждаемся в помощи друзей, сколько в уверенности, что мы ее получим.
Привычки отцов, и дурные и хорошие, превращаются в пороки детей. Жизнь без праздников - это длинный путь без заезжего двора.
Узнав секрет от друга, не выдавай его, сделавшись врагом: ты нанесешь удар не врагу, а дружбе.
Медицина - сестра философии.
Подобно тому, как существует болезнь тела, существует также и болезнь образа жизни.
Не слово, а несчастье есть учитель глупцов.
Законы бесполезны как для хороших людей так и для дурных: первые не нуждаются в законах, вторые от них не становятся лучше.

               
        * * *

 
 Владимир Высоцкий

               
Кони привередливые

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю ...
Что-то воздуху мне мало - ветер пью, туман глотаю, -
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!


Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые -
И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,
я куплет допою -
Хоть мгновенье еще постою
          на краю ...

Сгину я - меня пушинкой ураган сметет с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, -
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Не указчики вам кнут и плеть.
Но что-то кони мне попались привередливые -
И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,
я куплет допою -
Хоть мгновенье еще постою
         на краю ...

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, -
Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!
Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые ...
Коль дожить не успел, так хотя бы - допеть!

Я коней напою,
я куплет допою -
Хоть мгновенье еще постою
         на краю ...
1972
                * * *

                Антуан-Мари-Роже де Сент-Экзюпери

В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня не волнует. Пламя скажет мне, хороша ли свеча...
Отдать - значит перебросить мост через бездну своего одиночества.
В действительности все иначе, чем на самом деле.
Есть только одна подлинная роскошь. Это роскошь общения.
               
ЖИТЬ - это значит постепенно рождаться.
В человеческой жизни нет цены, но мы всегда поступаем так, словно существует нечто еще более ценное.
Друг - это прежде всего тот, кто не берется судить.
Дружба между женщинами - всего лишь пакт о ненападении.
Есть только одна подлинная ценность - это связь человека с человеком.
Знаешь, от чего хороша пустыня? Где-то в ней
Внутри самого себя не найдешь бессмертия.
Приготавливать будущее, значит всерьез заниматься настоящим.
Умирают только за то, во имя чего живут.

                * * *

               
       Иосиф Бродский
               
         Гладиаторы

     Простимся.
     До встречи в могиле.
     Близится наше время.
     Ну что ж?

     Мы не победили.
     Мы умрем на арене.
     Тем лучше.
     Не облысеем
     от женщин, от перепоя.

     ...А небо над Колизеем
     такое же голубое,
     как над родиной нашей,
     которую зря покинул
     ради истин,
     а так же
     ради богатства римлян.

     Впрочем,
     нам не обидно.
     Разве это обида?
     Просто такая,
         видно,
     выпала нам
         планида...

     Близится наше время.
     Люди уже расселись.
     Мы умрем на арене.
     Людям хочется зрелищ.

             ***

     И вечный бой.
     Покой нам только снится,
     и пусть ничто не потревожит сны.
     Седая ночь.
     И дремлющие птицы
     качаются от синей тишины.
     И вечный бой,
     атаки на рассвете.
     И пули, разучившиеся петь,
     кричали нам,
     что есть ещё Бессмертье...
     ... А мы хотели просто уцелеть.
     Простите нас.
     Мы до конца кипели
     и мир воспринимали,
     как бруствер.
     Сердца рвались,
     метались и храпели,
     как лошади, попав под артобстрел.
     ... Скажите... там...
     чтоб больше не будили.
     Пускай ничто не потревожит сны.
     ... Что из того,
     что мы не победили,
     что из того,
     что не вернулись мы.

             ***

    Кто к минувшему глух
     и к грядущему прост,
     устремляет свой слух
     в преждевременный рост.
     Как земля, как вода
     под небесною мглой,
     в каждом чувстве всегда
     сила жизни с иглой.

     И невольным объят
     страхом, вздрогнет, как мышь,
     тот, в кого ты свой взгляд устремишь,
     из угла устремишь.

     Засвети же свечу
     на краю темноты.
     Я увидеть хочу
     то, что чувствуешь ты.
     В этом доме ночном,
     где скрывает окно,
     словно скатерть с пятном,
     темноты полотно.

     Ставь на скатерть стакан,
     чтоб он вдруг не упал,
     чтоб сквозь стол-истукан,
     словно соль проступал,
     незаметный в окне,
     ослепительный путь --
     будто льется вино
     и вздымается грудь.

     Ветер, ветер пришел,
     шелестит у окна,
     укрывается стол
     за квадрат полотна,
     и трепещут цветы
     у него позади,
     на краю темноты,
     словно сердце в груди.

     И чернильная тьма
     наступает опять,
     как движенье ума
     отметается вспять,
     и сиянье звезды
     на латуни осей
     глушит звуки езды
     на дистанции всей.

                ***
     Мне говорят, что нужно уезжать.
     Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
     Да-да. Я понимаю. Провожать
     не следует. Да, я не потеряюсь.

     Ах, что вы говорите -- дальний путь.
     Какой-нибудь ближайший полустанок.
     Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
     Я вовсе налегке. Без чемоданов.

     Да-да. Пора идти. Благодарю.
     Да-да. Пора. И каждый понимает.
     Безрадостную зимнюю зарю
     над родиной деревья поднимают.

     Все кончено. Не стану возражать.
     Ладони бы пожать -- и до свиданья.
     Я выздоровел. Нужно уезжать.
     Да-да. Благодарю за расставанье.

     Вези меня по родине, такси.
     Как будто бы я адрес забываю.
     В умолкшие поля меня неси,
     я, знаешь ли, с отчизны выбываю.

     Как будто бы я адрес позабыл:
     к окошку запотевшему приникну
     и над рекой, которую любил,
     я расплачусь и лодочника крикну.

     Все кончено. Теперь я не спешу.
     Езжай назад спокойно, ради Бога.
     Я в небо погляжу и подышу
     холодным ветром берега другого.

     Ну, вот и долгожданный переезд.
     Кати назад, не чувствуя печали.
     Когда войдешь на родине в подъезд,
     я к берегу пологому причалю.

                ***
               
        Песенка

     "Пролитую слезу
     из будущего привезу,
     вставлю ее в колечко.
     Будешь глядеть одна,
     надевай его на
     безымянный, конечно".

     "Ах, у других мужья,
     перстеньки из рыжья,
     серьги из перламутра.
     А у меня -- слеза,
     жидкая бирюза,
     просыхает под утро".

     "Носи перстенек, пока
     виден издалека;
     потом другой подберется.
     А надоест хранить,
     будет что уронить
     ночью на дно колодца".

            ***
               
           Сонет

     Переживи всех,
     переживи вновь,
     словно они -- снег,
     пляшущий снег снов.

     Переживи углы.
     Переживи углом.
     Перевяжи узлы
     между добром и злом.

     Но переживи миг.
     И переживи век.
     Переживи крик.
     Переживи смех.

     Переживи стих.
     Переживи всех.

             ***
               
            Сонет к зеркалу


     Не осуждая позднего раскаянья,
     не искажая истины условной,
     ты отражаешь Авеля и Каина,
     как будто отражаешь маски клоуна.

     Как будто все мы -- только гости поздние,
     как будто наспех поправляем галстуки,
     как будто одинаково -- погостами --
     покончим мы, разнообразно алчущие.

     Но, сознавая собственную зыбкость,
     Ты будешь вновь разглядывать улыбки
     и различать за мишурою ценность,
     как за щитом самообмана -- нежность...

     О, ощути за суетностью цельность
     и на обычном циферблате -- вечность!


                ***

    Прощай,
     позабудь
     и не обессудь.
     А письма сожги,
     как мост.
     Да будет мужественным
     твой путь,
     да будет он прям
     и прост.
     Да будет во мгле
     для тебя гореть
     звездная мишура,
     да будет надежда
     ладони греть
     у твоего костра.
     Да будут метели,
     снега, дожди
     и бешеный рев огня,
     да будет удач у тебя впереди
     больше, чем у меня.
     Да будет могуч и прекрасен
     бой,
     гремящий в твоей груди.

     Я счастлив за тех,
     которым с тобой,
     может быть,
     по пути.
     1957

                ***

     Еврейское кладбище около Ленинграда.
     Кривой забор из гнилой фанеры.
     За кривым забором лежат рядом
     юристы, торговцы, музыканты, революционеры.

     Для себя пели.
     Для себя копили.
     Для других умирали.
     Но сначала платили налоги,
     уважали пристава,
     и в этом мире, безвыходно материальном,
     толковали талмуд,
     оставаясь идеалистами.

     Может, видели больше.
     А, возможно, верили слепо.
     Но учили детей, чтобы были терпимы
     и стали упорны.
     И не сеяли хлеба.
     Никогда не сеяли хлеба.
     Просто сами ложились
     в холодную землю, как зерна.
     И навек засыпали.
     А потом -- их землей засыпали,
     зажигали свечи,
     и в день Поминовения
     голодные старики высокими голосами,
     задыхаясь от голода,
     кричали об успокоении.
     И они обретали его.
     В виде распада материи.

     Ничего не помня.
     Ничего не забывая.
     За кривым забором из гнилой фанеры,
     в четырех километрах от кольца трамвая.
     1958

                ***

               
               Пилигримы


                "Мои мечты и чувства в сотый раз
                Идут к тебе дорогой пилигримов"
                В. Шекспир

     Мимо ристалищ, капищ,
     мимо храмов и баров,
     мимо шикарных кладбищ,
     мимо больших базаров,
     мира и горя мимо,
     мимо Мекки и Рима,
     синим солнцем палимы,
     идут по земле пилигримы.
     Увечны они, горбаты,
     голодны, полуодеты,
     глаза их полны заката,
     сердца их полны рассвета.
     За ними поют пустыни,
     вспыхивают зарницы,
     звезды горят над ними,
     и хрипло кричат им птицы:
     что мир останется прежним,
     да, останется прежним,
     ослепительно снежным,
     и сомнительно нежным,
     мир останется лживым,
     мир останется вечным,
     может быть, постижимым,
     но все-таки бесконечным.
     И, значит, не будет толка
     от веры в себя да в Бога.
     ...И, значит, остались только
     иллюзия и дорога.
     И быть над землей закатам,
     и быть над землей рассветам.
     Удобрить ее солдатам.
     Одобрить ее поэтам.
     1958

                ***

               
      Стихи под эпиграфом


                "То, что дозволено Юпитеру,
                не дозволено быку..."

     Каждый пред Богом
         наг.
     Жалок,
        наг
         и убог.
     В каждой музыке
         Бах,
     в каждом из нас
         Бог.
     Ибо вечность --
         богам.
     Бренность --
         удел быков...
     Богово станет
         нам
     сумерками богов.
     И надо небом
         рискнуть,
     и, может быть,
         невпопад
     еще не раз нас
         распнут
     и скажут потом:
         распад.
     И мы завоем от ран.
     Потом взалкаем даров...
     У каждого свой
         храм.
     И каждому свой
        гроб.
     Юродствуй,
        воруй,
         молись!
     Будь одинок,
         как перст!..
     ...Словно быкам --
         хлыст,
     вечен богам
         крест.
      1958

      ***

               
              Одиночество

     Когда теряет равновесие
     твое сознание усталое,
     когда ступеньки этой лестницы
     уходят из под ног,
     как палуба,
     когда плюет на человечество
     твое ночное одиночество, --

     ты можешь
     размышлять о вечности
     и сомневаться в непорочности
     идей, гипотез, восприятия
     произведения искусства,
     и -- кстати -- самого зачатия
     Мадонной сына Иисуса.

     Но лучше поклоняться данности
     с глубокими ее могилами,
     которые потом,
     за давностью,
     покажутся такими милыми.
     Да. Лучше поклоняться данности
     с короткими ее дорогами,
     которые потом
     до странности
     покажутся тебе
     широкими,
     покажутся большими,
     пыльными,
     усеянными компромиссами,
     покажутся большими крыльями,
     покажутся большими птицами.

     Да. Лучше поклонятся данности
     с убогими ее мерилами,
     которые потом до крайности,
     послужат для тебя перилами
     (хотя и не особо чистыми),
     удерживающими в равновесии
     твои хромающие истины
     на этой выщербленной лестнице.
     1959

                ***
               
               
         Стихи об испанце Мигуэле Сервете,
               
         еретике, сожженном кальвинистами


     Истинные случаи иногда становятся притчами.
     Ты счел бы все это, вероятно, лишним.
     Вероятно, сейчас ты испытываешь безразличие.
     Впрочем, он
     не испытывает безразличия,
     ибо от него осталась лишь горсть пепла,
     смешавшегося с миром, с пыльной дорогой,
     смешавшегося с ветром,
         с большим небом,
     в котором он не находил Бога.
     Ибо не обращал свой взор к небу.
     Земля -- она была ему ближе.
     И он изучал в Сарагоссе право Человека
     и кровообращение Человека --
         в Париже.
     Да. Он никогда не созерцал
     Бога
     ни в себе,
        ни в небе,
         ни на иконе,
     потому что не отрывал взгляда
     от человека и дороги.
     Потому что всю жизнь уходил
     от погони.
     Сын века -- он уходил от своего
     века,
     заворачиваясь в плащ
         от соглядатаев,
          голода и снега.
     Он, изучавший потребность
         и возможность
          человека,
     Человек, изучавший Человека для Человека.
     Он так и не обратил свой взор
     к небу,
     потому что в 1653 году,
     в Женеве,
     он сгорел между двумя полюсами века:
     между ненавистью человека
     и невежеством человека.
     1959


                ***

    Теперь все чаще чувствую усталость,
     все реже говорю о ней теперь,
     о, помыслов души моей кустарность,
     веселая и теплая артель.

     Каких ты птиц себе изобретаешь,
     кому их даришь или продаешь,
     и в современных гнездах обитаешь,
     и современным голосом поешь?

     Вернись, душа, и перышко мне вынь!
     Пускай о славе радио споет нам.
     Скажи, душа, как выглядела жизнь,
     как выглядела с птичьего полета?

     Покуда снег, как из небытия,
     кружит по незатейливым карнизам,
     рисуй о смерти, улица моя,
     а ты, о птица, вскрикивай о жизни.

     Вот я иду, а где-то ты летишь,
     уже не слыша сетований наших,
     вот я живу, а где-то ты кричишь
     и крыльями взволнованными машешь.
     11 декабря 1960

                ***

    Воротишься на родину. Ну что ж.
     Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
     кому теперь в друзья ты попадешь?
     Воротишься, купи себе на ужин

     какого-нибудь сладкого вина,
     смотри в окно и думай понемногу:
     во всем твоя одна, твоя вина,
     и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

     Как хорошо, что некого винить,
     как хорошо, что ты никем не связан,
     как хорошо, что до смерти любить
     тебя никто на свете не обязан.

     Как хорошо, что никогда во тьму
     ничья рука тебя не провожала,
     как хорошо на свете одному
     идти пешком с шумящего вокзала.

     Как хорошо, на родину спеша,
     поймать себя в словах неоткровенных
     и вдруг понять, как медленно душа
     заботится о новых переменах.
     1961

                ***

     Бессмертия у смерти не прошу.
     Испуганный, возлюбленный и нищий, --
     но с каждым днем я прожитым дышу
     уверенней и сладостней и чище.

     Как широко на набережных мне,
     как холодно и ветрено и вечно,
     как облака, блестящие в окне,
     надломленны, легки и быстротечны.

     И осенью и летом не умру,
     не всколыхнется зимняя простынка,
     взгляни, любовь, как в розовом углу
     горит меж мной и жизнью паутинка.

     И что-то, как раздавленный паук,
     во мне бежит и странно угасает.
     Но выдохи мои и взмахи рук
     меж временем и мною повисают.

     Да. Времени -- о собственной судьбе
     кричу все громче голосом печальным.
     Да. Говорю о времени себе,
     но время мне ответствует молчаньем.

     Лети в окне и вздрагивай в огне,
     слетай, слетай на фитилечек жадный.
     Свисти, река! Звони, звони по мне,
     мой Петербург, мой колокол пожарный.

     Пусть время обо мне молчит.
     Пускай легко рыдает ветер резкий
     и над моей могилою еврейской
     младая жизнь настойчиво кричит.
     1961


                ***
               
                Стансы

                Е. В., А. Д.

     Ни страны, ни погоста
     не хочу выбирать.
     На Васильевский остров
     я приду умирать.
     Твой фасад темно-синий
     я впотьмах не найду,
     между выцветших линий
     на асфальт упаду.

     И душа, неустанно
     поспешая во тьму,
     промелькнет над мостами
     в петроградском дыму,
     и апрельская морось,
     под затылком снежок,
     и услышу я голос:
     -- До свиданья, дружок.

     И увижу две жизни
     далеко за рекой,
     к равнодушной отчизне
     прижимаясь щекой,
     -- словно девочки-сестры
     из непрожитых лет,
     выбегая на остров,
     машут мальчику вслед.
     1962

                ***
               
         Песенка о свободе


                Булату Окуджаве
     Ах, свобода, ах, свобода.
     Ты -- пятое время года.
     Ты -- листик на ветке ели.
     Ты -- восьмой день недели.
     Ах, свобода, ах, свобода.
     У меня одна забота:
     почему на свете нет завода,
     где бы делалась свобода?
     Даже если, как считал ученый,
     ее делают из буквы черной,
     не хватает нам бумаги белой.
     Нет свободы, как ее ни делай.
     Почему летает в небе птичка?
     У нее, наверно, есть привычка.
     Почему на свете нет завода,
     где бы делалась свобода?
     Даже если, как считал философ,
     ее делают из нас, отбросов,
     не хватает равенства и братства,
     чтобы в камере одной собраться.
     Почему не тонет в море рыбка?
     Может быть, произошла ошибка?
     Отчего, что птичке с рыбкой можно,
     для простого человека сложно?
     Ах, свобода, ах, свобода.
     На тебя не наступает мода.
     В чем гуляли мы и в чем сидели,
     мы бы сняли и тебя надели.
     Почему у дождевой у тучки
     есть куда податься от могучей кучки?
     Почему на свете нет завода,
     где бы делалась свобода?
     Ах, свобода, ах, свобода.
     У тебя своя погода.
     У тебя -- капризный климат.
     Ты наступишь, но тебя не примут.
     1965

                ***


Время года - зима. На границах спокойствие. Сны
переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем,
и глаза праотца наблюдают за дрожью блесны,
торжествующей втуне победу над щучьим веленьем.

Хлопни оземь хвостом, и в морозной декабрьской мгле
ты увидишь, опричь своего неприкрытого срама -
полумесяц плывет в запыленном оконном стекле
над крестами Москвы, как лихая победа Ислама.

Куполов, что голов, да и шпилей - что задранных ног.
Как за смертным порогом, где встречу друг другу назначим,
где от пуза кумирен, градирен, кремлей, синагог,
где и сам ты хорош со своим минаретом стоячим.

Не купись на басах, не сорвись на глухой фистуле.
Коль не подлую власть, то самих мы себя переборем.
Застегни же зубчатую пасть. Ибо если лежать на столе,
то не все ли равно ошибиться крюком или морем.
 1967-1970

                ***

                О. Генри

 ...жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают.
"Дары волхвов"
Когда человек настолько разбогател, что из мясной лавки ему присылают именно тот сорт мяса, какой был заказан, он начинает думать о спасении своей души.
"Новая сказка из "Тысячи и одной ночи""
 Человеку нужен один-единственный друг. Тот, кто околачивается возле вас, пьет ваше виски, хлопает вас по плечу, расписывает, как он вас любит, и отнимает у вас время, - это еще не друг, даже если вы играли с ним в камушки в школе и удили рыбу в одном ручье. Пока вам не понадобился истинный друг, может, сойдет и этот. Но настоящий друг, на мой взгляд, это тот, на кого вы можете положиться... "На помощь, друг!"

                ***
               
          Иосиф Уткин

          Философское

Мы с тобою станем старше.
Загрустим. Начнем седеть.
На прудах на Патриарших
Не придется нам сидеть.

Потолчем водицу в ступе,
Надоест, глядишь, толочь —
Потеснимся и уступим
Молодым скамью и ночь.

И усядется другая
На скамью твою, глядишь..
Но пока что, дорогая,
Ты, по-моему, сидишь?

И, насколько мне известно,
Я! — не кто-нибудь другой —
Занимаю рядом место
С этой самой дорогой.

Так пока блестит водица
И не занята скамья,
Помоги мне убедиться
В том, что эта ночь — моя!

                ***
О
дин богатый человек очень хотел стать счастливым. Он продал свой дом и всё имущество, сложил всё своё богатство в мешок и отправился на поиски СЧАСТЬЯ. Сначала он обошёл всех знаменитых людей и спрашивал у них, но никто счастьем не обладал, и ничего вразумительного от них не услышал. Потом ему посоветовали поискать счастье ” в народе “. Человек стал искать счастье среди простых людей. И вот, придя в одну деревню, он спросил её жителей:
- Я ищу СЧАСТЬЕ. Есть ли в вашей деревне мудрый человек, способный помочь мне? - Да, - ответили жители деревни, - у нас есть такой человек. Иди на край села, там, под большим деревом, ты увидишь сидящего человека. Спроси его.
Человек обрадовался и пошёл в указанном направлении.  И, действительно, увидел под деревом мудреца, сидевшего с закрытыми глазами. Он подошёл к нему, положил свой мешок и сел рядом. Когда тот открыл глаза, искатель счастья обратился к нему:
- Я богатый человек и могу дать тебе много денег, если ты поможешь мне обрести счастье. Мудрец внимательно посмотрел на него, потом на мешок и сказал:
- Закрой глаза и сиди тихо. Человек закрыл глаза и просидел так недолго, но ничего не происходило. Когда он открыл глаза, то увидел, что мудрец куда-то бежит с его мешком.
- О-ой! Караул!… Мои деньги! - закричал человек и бросился догонять вора. Но тот, хорошо зная все ходы и выходы в деревне, ловко запутал следы. Человек оббежал деревню два раза, пот градом лился по его лицу, но вора и след простыл. Искатель СЧАСТЬЯ был в отчаянье. Конечно, ведь он потерял всё своё богатство и не нашёл никакого счастья! Он брёл наугад и плакал. Неожиданно для себя, к вечеру, он опять оказался около около большого дерева, там, где украли его мешок. Он решил посидеть в тени и подумать. Но вдруг… О, чудо! Он увидел свой мешок целым и невредимым. Тот стоял под деревом. Человек так обрадовался, что бросился к нему, пал перед ним на колени, схватил мешок и заплакал… от счастья. В этот момент из-за дерева выглянул мудрец и спросил:
 - Эй, человек! Ты счастлив!?
                ***
                Лидия Полякова

В час когда уходит солнце, я работать поленюсь.
Растворю ка в сад оконце и легонько потянусь.
Всколыхнутся занавески от сквозного ветерка,
Тонко зазвенят подвески, лампа старая легка.
Как в саду сольются тени, снова в горницу войду.
Освежу букет сирени. брови тонко наведу.
В час вечерний долгожданный, прислонюсь щекой к стене.
Издалека мой желанный. вдруг покажется в окне.
Томно поведу плечами, дробным шагом простучу .
Подступившие печали, хороводом закручу.

                ***

                Платон (Platon)

                (428/427 - 348/347 до н.э.)

Греческий философ. Ученик Сократа и учитель Аристотеля, родоначальник платонизма. Отец - Аристон, из рода последнего афинского царя Кодра, мать - из рода законодателя Солона, одного из "Семи мудрецов". После казни Сократа совершил ряд путешествий, в том числе в 388 - в Южную Италию и Сицилию. На философские воззрения Платона большое влияние оказали пифагорейцы, с которыми он встречался во время своих путешествий. Примерно в 387 основал недалеко от Афин свою школу Академию, просуществовавшую почти тысячу лет до 529 года, когда ее деятельность была запрещена Юстинианом. Автор "Законов", в которых изложены принципы идеального государственного устройства с четкой кастовой системой, обобществленной собственностью и цензурой. Детали намеченной общественной системы поражали своей бесчеловечностью и жестокостью. В 366 - 365 и 361 совершил путешествия на Сицилию по приглашению тирана Сиракуз Дионисия Младшего, собиравшегося в своем государстве применять законы Платона. Моральная философия Платона оказала значительное влияние на римских мыслителей, особенно на Цицерона. После перевода в XV в. сочинений Платона на латынь, его влияние распространилось на всю западную культуру.
Время уносит все; длинный ряд годов умеет менять и имя, и наружность, и характер, и судьбу.
Те, кто достаточно умен, чтобы не лезть в политику, наказываются тем, что ими правят люди глупее их самих.
Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти.
Сократ - друг, но самый близкий друг - истина.
Как поэты любят свои творения, а отцы - своих детей, так и разбогатевшие люди заботливо относятся к деньгам - не только в меру потребности, как другие люди, а так, словно это их произведение. Общаться с такими людьми трудно: ничто не вызывает их одобрения, кроме богатства.
Поэт, если только но хочет быть настоящим поэтом, должен творить мифы, а не рассуждения.
Народы будут счастливы, когда настоящие философы будут царями или когда цари будут настоящими философами.
Все находится в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни, и каждый с самим собой.
Красноречие есть искусство покорять умы.
Самая лучшая победа для человека - это покорить себя самого: быть же покоренным собою постыднее и ниже всего.
               
                ***

               
   Юргис Балтрушайтис

               
         Элегия

Мысль в разлуке с вещим сном...
Сердце — в сумраке ночном...
Дождь пустынный за окном...

Свист за дверью, вой в трубе...
Век прожив в пустой борьбе,
Вспоминаю о себе...

Меркнет цвет и гаснет свет...
Ни тревог, ни мира нет...
В миге — много тысяч лет...

Точно я уж вечность жил,
Вечность сетовал, тужил,
Тайне вечности служил...

Ночь... И только мысль во мне,
С тьмой ночной наедине
Тускло тлеет в глубине...

Тьма... Лишь воет за окном
Все о том же, об одном,
Ветер в сумраке ночном...

              ***

Н
аступал вечер. Некий человек взял маленькую свечку и начал взбираться с ней по длинной винтовой лестнице.
 - Куда мы идем? - спросила свечка.
- Мы взбираемся на башню, чтобы осветить кораблям путь в гавань.
- Но ни один корабль в гавани не сможет увидеть мой свет, - возразила свеча.
- Хоть твой огонек и невелик, - сказал человек, - всё же продолжай гореть так ярко, как сможешь, остальное же оставь за мной. Так беседуя, они достигли вершины лестницы и подошли к большой лампе. Человек зажег лампу при помощи маленькой свечки, и вскоре большие отполированные зеркала за лампой отразили лучи от маленькой свечки, и свет её распространился на мили окрест и вглубь моря, освещая путь кораблям и путешественникам.
…Как маленькая свечка или даже спичка могут разжечь огромный костер и указать путь сотням людей, так и малое пламя твоего душевного тепла и хорошего примера сможет в принципе изменить жизнь, мировоззрение и судьбу людей, даже если ты сам этого ещё и не осознаёшь в полной мере.
Просто будь светом для окружающих тебя людей, как тот маячок, который радостно направлял корабли в безопасную гавань.

                ***

               
       Осип Мандельштам

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи,-
На головах царей божественная пена,-
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
                ***
Жил Александр Герцович,
Еврейский музыкант,-
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.

И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть...

Что, Александр Герцович,
На улице темно?
Брось, Александр Герцович,
Чего там?.. Всё равно...

Пускай там нтальяночка,
Покуда снег хрустит,
На узеньких на саночках
За Шубертом летит.

Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
А там - вороньей шубою
На вешалке висеть...

Все, Александр Герцович,
Заверчено давно,
Брось, Александр Скерцович,
Чего там?.. Всё равно...
               ***
О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
— Ты побудь со мной сначала,—
Верность плакала в ночи,—

Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя...

— Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
Эту легкую корону
Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,
Обреченным умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!
            ***
               
Смутно-дышащими листьями...

Смутно-дышащими листьями
Черный ветер шелестит,
И трепещущая ласточка
В темном небе круг чертит.
Тихо спорят в сердце ласковом
Умирающем моем
Наступающие сумерки
С догорающим лучом.
И над лесом вечереющим
Встала медная луна;
Отчего так мало музыки
И такая тишина?
Июнь 1911
               ***
               
"Только детские книги читать..."

Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять.
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю,
Оттого, что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие темные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
1908
               
            ***
       


            



            ***

   Валерий  Брюсов

         Ассаргадон
    Ассирийская надпись


Я - вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
Египту речь моя звучала как закон,
Элам читал судьбу в моем едином взоре,
Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.
 Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?
Деянья всех людей - как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах - как детская забава.
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь - Ассаргадон.
 1897

             ***

О Книга книг!
Кто не изведал
В своей изменчивой судьбе,
Как ты целишь того, кто предал
Свой утомленный дух тебе!
В чреде видений неизменных
Как совершенна и чиста
Твоих страниц проникновенных
Младенческая простота!
Не меркнут образы святые,
Однажды вызванны тобой:
Пред Евой – искушенья змия,
 С голубкой возвращенной – Ной!
 Се, в страшный час в горах застыли
Отец и сын, костер сложив.
Жив облик женственной Рахили,
Израиль-богоборец жив!
И кто, житейское отбросив,
Не плакал в детстве, прочитав,
Как братьев обнимал Иосиф
На высоте честей и слав!
Кто проникал, не пламенея,
Веков таинственную даль,
Познав сиянье Моисея,
С горы несущего скрижаль?!
Резец, и карандаш, и кисти,
И струны, и певучий стих –
Еще светлей, еще лучистей
Творят ряд образов твоих.
 Какой поэт, какой художник
К тебе не приходил, любя:
Еврей, христианин, безбожник –
 Все, все учились у тебя.
И сколько мыслей гениальных
С тобой невидимо слиты:
Сквозь блеск твоих страниц кристальных
Нам светят гениев мечты.
Ты вечно новой, век за веком,
За годом год, за мигом миг,
Встаешь – алтарь пред человеком,
О Библия! О Книга книг!
Ты – правда тайны сокровенной,
Ты – откровенье, ты – Завет,
Всевышним данный всей вселенной
Для прошлых и грядущих лет!

 ''Библия'', 1918

             ***

Константин Бальмонт

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество -
Моя пустынная душа.

С людьми скучаю до чрезмерности,
Одно и то же вижу в них.
Желаю случая, неверности,
Влюблен в движение и в стих.

О, как люблю, люблю случайности,
Внезапно взятый поцелуй,
И весь восторг - до сладкой крайности,
И стих, в котором пенье струй.
1903
               
***

         Игорь Северянин

           Это было у моря ...
               Поэма-миньонет

Это было у моря, где лазурная пена,
Где встречается редко городской экипаж ...
Королева играла - в башне замка - Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил её паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат;
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа ...
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.
1910
                ***

Странно...
Мы живём, точно в сне неразгаданном,
На одной из удобных планет...
Много есть, чего вовсе не надо нам,
А того, что нам хочется, нет.
                ***

               
Стансы
Счастье жизни - в искрах алых,
В просветленьях мимолетных,
В грезах ярких, но бесплотных,
И в твоих очах усталых.

Горе - в вечности пороков,
В постоянном с ними споре,
В осмеянии пророков
И в исканьях счастья - горе.
               ***

  Маленькая Эллегия

Она на пальчиках привстала
И подарила губы мне.
Я целовал ее устало
В сырой осенней тишине.

И слезы капали беззвучно
В сырой осенней тишине.
Гас скучный день - и было скучно,
Как всё, что только не во               
                ***

И в зле добро, и в добром злоба,
Но нет ни добрых, нет ни злых,
И правы все, и правы оба,—
И правоту поет мой стих.
И нет ни шведа, ни японца.
Есть всюду только человек,
Который под недужьем солнца
Живет свой жалкий полувек.


             ***

       Александр Блок


Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Всё будет так. Исхода нет.

Умрешь - начнешь опять сначала,
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.               
1912 
               
                ***


                К добру и злу постыдно равнодушны
                В начале поприща мы вянем без борьбы.
                Лермонтов

Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет,
Свергает одного, другого создает,
И для меня, слепого, где-то блещет
Святой огонь и младости восход!
К нему стремлюсь болезненной душою,
Стремлюсь и рвусь, насколько хватит сил...
Но, видно, я тяжелою тоскою
Корабль надежды потопил!
Затянут в бездну гибели сердечной,
Я - равнодушный серый нелюдим...
Толпа кричит - я хладен бесконечно,
Толпа зовет - я нем я недвижим.
23 февраля 1899

                ***

    Гамаюн, птица вещая

  (Картина В. Васнецова)

На гладях бесконечных вод,
Закатом в пурпур облеченных,
Она вещает и поет,
Не в силах крыл поднять смятенных...
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых,
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых...
Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью,
Но вещей правдою звучат
Уста, запекшиеся кровью!..
23 февраля 1899

               ***

Я стар душой. Какой-то жребий черный -
                Мой долгий путь.
Тяжелый сон, проклятый и упорный, -
                Мне душит грудь.
Так мало лет, так много дум ужасных!
                Тяжел недуг...
Спаси меня от призраков неясных,
                Безвестный друг!
Мне друг один - в сыром ночном тумане
                Дорога вдаль.
Там нет жилья - как в темном океане -
                Одна печаль.
Я стар душой. Какой-то жребий черный -
                Мой долгий путь.
Тяжелый сон - проклятый и упорный -
                Мне душит грудь.
6 июня 1899

                ***

            Dolor  Anteluceum

Каждый вечер, лишь только погаснет заря,
Я прощаюсь, желанием смерти горя,
И опять, на рассвете холодного дня,
Жизнь охватит меня и измучит меня!

Я прощаюсь и с добрым, прощаюсь и с злым,
И надежда и ужас разлуки с земным,
А на утро встречаюсь с землею опять,
Чтобы зло проклинать, о добре тосковать!..

Боже, боже, исполненный власти и сил,
Неужели же всем ты так жить положил,
Чтобы смертный, исполненный утренних грез,
О тебе тоскованье без отдыха нес?..
3 декабря 1899

                ***
Молчи, как встарь, скрывая свет, -
Я ранних тайн не жду.
На мой вопрос - один ответ:
Ищи свою звезду.

Не жду я ранних тайн, поверь,
Они не мне взойдут.
Передо мной закрыта дверь
В таинственный приют.

Передо мной - суровый жар
Душевных слез и бед,
И на душе моей пожар -
Один, один ответ.

Молчи, как встарь, - я услежу
Восход моей звезды,
Но сердцу, сердцу укажу
Я поздних тайн следы.

Но первых тайн твоей весны
Другим приснится свет.
Сольются наши две волны
В горниле поздних бед.
18 декабря 1901

                ***

Жизнь медленная шла, как старая гадалка,
Таинственно шепча забытые слова.
Вздыхал о чем-то я, чего-то было жалко,
Какою-то мечтой горела голова.

Остановясь на перекрестке, в поле,
Я наблюдал зубчатые леса.
Но даже здесь, под игом чуждой воли,
Казалось, тяжки были небеса.

И вспомнил я сокрытые причины
Плененья дум, плененья юных сил.
А там, вдали - зубчатые вершины
День отходящий томно золотил...

Весна, весна! Скажи, чего мне жалко?
Какой мечтой пылает голова?
Таинственно, как старая гадалка,
Мне шепчет жизнь забытые слова.
16 марта 1902

                ***

               
Экклесиаст

Благословляя свет и тень
И веселясь игрою лирной,
Смотри туда - в хаос безмирный,
Куда склоняется твой день.

Цела серебряная цепь,
Твои наполнены кувшины,
Миндаль цветет на дне долины,
И влажным зноем дышит степь.

Идешь ты к дому на горах,
Полдневным солнцем залитая;
Идешь - повязка золотая
В смолистых тонет волосах.

Зачахли каперса цветы,
И вот - кузнечик тяжелеет,
И на дороге ужас веет,
И помрачились высоты.

Молоть устали жернова.
Бегут испуганные стражи,
И всех объемлет призрак вражий,
И долу гнутся дерева.

Всё диким страхом смятено.
Столпились в кучу люди, звери.
И тщетно замыкают двери
Досель смотревшие в окно.
24 сентября 1902

               
***

               
Когда я стал дряхлеть и стынуть,
Поэт, привыкший к сединам,
Мне захотелось отодвинуть
Конец, сужденный старикам.
И я опять, больной и хилый,
Ищу счастливую звезду.
Какой-то образ, прежде милый,
Мне снится в старческом бреду.
Быть может, память изменила,
Но я не верю в эту ложь,
И ничего не пробудила
Сия пленительная дрожь.
Все эти россказни далече -
Они пленяли с юных лет,
Но старость мне согнула плечи,
И мне смешно, что я поэт...
Устал я верить жалким книгам
Таких же розовых глупцов!
Проклятье снам! Проклятье мигам
Моих пророческих стихов!
Наедине с самим собою
Дряхлею, сохну, душит злость,
И я морщинистой рукою
С усильем поднимаю трость...
Кому поверить? С кем мириться?
Врачи, поэты и попы...
Ах, еслиб мог я научиться
Бессмертной пошлости толпы!
4 июня 1903. Bad Nauheim
                ***
Когда я уйду на покой от времен,
Уйду от хулы и похвал,
Ты вспомни ту нежность, тот ласковый сон,
Которым я цвел и дышал.

Я знаю, не вспомнишь Ты, Светлая, зла,
Которое билось во мне,
Когда подходила Ты, стройно-бела,
Как лебедь, к моей глубине.

Не я возмущал Твою гордую лень -
То чуждая сила его.
Холодная туча смущала мой день, -
Твой день был светлей моего.

Ты вспомнишь, когда я уйду на покой,
Исчезну за синей чертой, -
Одну только песню, что пел я с Тобой,
Что Ты повторяла за мной.
1 ноября 1903

                ***

               
Заклятие огнем и мраком

                За всё, за всё тебя благодарю я:
                За тайные мучения страстей,
                За горечь слез, отраву поцелуя,
                За месть врагов и клевету друзей;
                За жар души, растраченный в пустыне.         
                Лермонтов

О, весна без конца и без краю -
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха - позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога -
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах...

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита...
Никогда не откроешь ты плечи...
Но над нами - хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель - я знаю -
Всё равно: принимаю тебя!
24 октября 1907
                ***

Посвящается
памяти
моей покойной сестры
Ангелины Александровны Блок

О, я хочу безумно жить:
Всё сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,
Несбывшееся - воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, -
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:

Простим угрюмство - разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь - дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество!
5 февраля 1914

                ***
Да. Так диктует вдохновенье:
Моя свободная мечта
Всё льнет туда, где униженье,
Где грязь, и мрак, и нищета.
Туда, туда, смиренней, ниже, -
Оттуда зримей мир иной...
Ты видел ли детей в Париже,
Иль нищих на мосту зимой?
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Всё не смела в твоей отчизне, -
Дай гневу правому созреть,
Приготовляй к работе руки...
Не можешь - дай тоске и скуке
В тебе копиться и гореть...
Но только - лживой жизни этой
Румяна жирные сотри,
Как боязливый крот, от света
Заройся в землю - там замри,
Всю жизнь жестоко ненавидя
И презирая этот свет,
Пускай грядущего не видя, -
Дням настоящим молвив: нет!
Осень 1911 - 7 февраля 1914

                ***
                Друзьям

                Молчите, проклятые струны!   
                А. Майков

Друг другу мы тайно враждебны,
Завистливы, глухи, чужды,
А как бы и жить и работать,
Не зная извечной вражды!

Что делать! Ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить,
Все стены пропитаны ядом,
И негде главы приклонить!

Что делать! Изверившись в счастье,
От смеху мы сходим с ума
И, пьяные, с улицы смотрим,
Как рушатся наши дома!

Предатели в жизни и дружбе,
Пустых расточители слов,
Что делать! Мы путь расчищаем
Для наших далеких сынов!

Когда под забором в крапиве
Несчастные кости сгниют,
Какой-нибудь поздний историк
Напишет внушительный труд...

Вот только замучит, проклятый,
Ни в чем не повинных ребят
Годами рожденья и смерти
И ворохом скверных цитат...

Печальная доля - так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить...

Зарыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!
Молчите, проклятые книги!
Я вас не писал никогда!
24 июля 1908

              ***
            Россия

Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые -
Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, -
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одной заботой боле -
Одной слезой река шумней,
А ты всё та же - лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснет в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..
18 октября 1908

                ***
Группа выпускников, успешных, сделавших замечательную карьеру, пришли в гости к своему старому профессору. Конечно же, вскоре разговор зашел о работе - выпускники жаловались на многочисленные трудности и жизненные проблемы. Предложив своим гостям кофе, профессор пошел на кухню и вернулся с кофейником и подносом, уставленным самыми разными чашками - фарфоровыми, стеклянными, пластиковыми, хрустальными и простыми, и дорогими, и изысканными. Когда выпускники разобрали чашки, профессор сказал: "Если вы заметили, все дорогие чашки разобраны. Никто не выбрал чашки простые и дешевые. Желание иметь для себя только лучшее и есть источник ваших проблем. Поймите, что чашка сама по себе не делает кофе лучше. Иногда она просто дороже, а иногда даже скрывает то, что мы пьем. То, что вы действительно хотели, было - кофе, а не чашка. Но вы сознательно выбрали лучшие чашки. А затем разглядывали, кому какая чашка досталась. А теперь подумайте: жизнь - это кофе, а работа, деньги, положение, общество - это чашки. Это всего лишь инструменты для хранения Жизни. То, какую чашку мы имеем, не определяет и не меняет качества нашей Жизни. Иногда, концентрируясь только на чашке, мы забываем насладиться вкусом самого кофе. Наслаждайтесь своим кофе!!!
У самых счастливых людей нет всего лучшего. Но они извлекают все лучшее из того, что есть. Счастье в том, чтобы хотеть то, что у тебя есть. А не в том, чтобы иметь то, что хочешь. Жизнь коротка: нарушай глупые правила, прощай быстро, целуй медленно, люби искренно, смейся неудержимо... И никогда не сожалей о том, что заставило тебя улыбнуться.
***
               
 Марина Цветаева

               
Стихи к Блоку
                (отрывок)

Имя твое  -  птица в руке,               
Имя твое  -  льдинка на языке,
Одно-единственное движение губ,
Имя твое - пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его вам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твое - ах, нельзя! -
Имя твое   -  поцелуй в глаза,
В  нежную стужу недвижных век.
Имя твое - поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток,
С именем твоим - сон глубок.
 1916

                ***

               
Иван Бунин
               
Свет незакатный

Там, в полях, на погосте,
В роще старых берез,
Не могилы, не кости -
Царство радостных грез.
Летний ветер мотает
Зелень длинных ветвей -
И ко мне долетает
Свет улыбки твоей.
Не плита, не распятье -
Предо мной до сих пор
Институтское платье
И сияющий взор.
Разве ты одинока?
Разве ты не со мной
В нашем прошлом, далеком,
Где и я был иной?
В мире круга земного.
Настоящего дня,
Молодого, былого
Нет давно и меня!
1917

            ***

    Александр Вертинский

               Сероглазочка

Я люблю вас, моя сероглазочка,         
Золотая ошибка моя.               
Вы вечерняя жуткая сказочка
             Вы цветок на картине Гойя.
             В этой сказке, смешной и трагической,
  И конец, и начало  светло !..
            Под напев ваших слов летаргических
             Умереть так легко и тепло.
Я люблю ваши пальцы старинные         
Католических строгих мадонн,               
Ваши волосы сказочно длинные             
И надменно ленивый поклон.
            Я люблю ваши руки усталые,
            Как у только что снятых с креста,
            Ваши детские губы коралловые
            И углы оскорбленного рта.
Так естественно, просто и ласково          
Вы, какую-то месть затая,               
Мою душу опутали сказкою,               
Сумасшедшею сказкой Гойя.
            Я люблю этот блеск интонации,
            Этот голос, звенящий хрусталь,
           И головку цветущей акации,
           И в словах голубую вуаль.
               
1915-1917

               
***
               
 Я сегодня смеюсь над собой

Я сегодня смеюсь над собой...
Мне так хочется счастья и ласки,
Мне так хочется глупенькой сказки,
Детской сказки наивной, смешной.

Я устал от белил и румян
И от вечной трагической маски,
Я хочу хоть немножечко ласки,
Чтоб забыть этот дикий обман.

Я сегодня смеюсь над собой:
Мне так хочется счастья и ласки,
Мне так хочется глупенькой сказки,
Детской сказки про сон золотой...
1915
                ***
                То, что я должен сказать
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!

Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искаженным лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их елками, замесили их грязью
И пошли по домам — под шумок толковать,
Что пора положить бы уж конец безобразью,
Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!
Октябрь 1917
Москва
               
 ***
               
 Песенка о моей жене
Надоело в песнях душу разбазаривать,
И, с концертов возвратясь к себе домой,
Так приятно вечерами разговаривать
С своей умненькой, веселенькой женой.

И сказать с улыбкой нежной, незаученной:
«Ах ты чижик мой, бесхвостый и смешной,
Ничего, что я усталый и замученный
И немножко сумасшедший и больной.

Ты не плачь, не плачь, моя красавица,
Ты не плачь, женулечка — жена.
В нашей жизни многое не нравится,
Но зато в ней столько раз весна!»

Чтоб терпеть мои актерские наклонности,
Нужно ангельским терпеньем обладать.
А прощать мои дежурные влюбленности —
В этом тоже надо что-то понимать!..

И, целуя ей затылочек подстриженный,
Чтоб вину свою загладить и замять,
Моментально притворяешься обиженным,
Начиная потихоньку напевать:

«Ну не плачь, не плачь, моя красавица,
Ну не злись, женулечка — жена.
В нашей жизни все еще поправится,
В нашей жизни столько раз весна!»

А потом пройдут года, и, Вами брошенный,
Постаревший, жалкий и смешной,
Никому уже не нужный и изношенный,
Я, как прежде возвращусь к себе домой.

И скажу с улыбкой жалкой и измученной:
«Здравствуй, чиженька, единственный и мой!
Ничего, что я усталый и замученный,
Одинокий, позабытый и больной.

Ты не плачь, не плачь, моя красавица,
Ты не плачь, женулечка-жена.
Наша жизнь уж больше не поправится,
Но зато ведь в ней была весна!»
1930

                ***
Дни бегут
Сколько вычурных поз,
Сколько сломанных роз,
Сколько мук, и проклятий, и слез!

Как сияют венцы!
Как банальны концы!
Как мы все в наших чувствах глупцы!

А любовь — это яд.
А любовь — это ад,
Где сердца наши вечно горят.

Но дни бегут,
Как уходит весной вода,
Дни бегут,
Унося за собой года.

Время лечит людей,
И от всех этих дней
Остается тоска одна,
И со мною всегда она.

Но зато, разлюбя,
Столько чувств загубя,
Как потом мы жалеем себя!

Как нам стыдно за ложь,
За сердечную дрожь,
И какой носим в сердце мы нож!

Никому не понять,
Никому не сказать,
Остается застыть и молчать.

А... дни бегут,
Как уходит весной вода,
Дни бегут,
Унося за собой года.

Время лечит людей,
И от всех этих дней
Остается тоска одна,
И со мною всегда она...
1932

                ***
        Доченьки
У меня завелись ангелята,
Завелись среди белого дня!
Все, над чем я смеялся когда-то,
Все теперь восхищает меня!
Жил я шумно и весело — каюсь,
Но жена все к рукам прибрала.
Совершенно со мной не считаясь,
Мне двух дочек она родила.

Я был против. Начнутся пеленки...
Для чего свою жизнь осложнять?
Но залезли мне в сердце девчонки,
Как котята в чужую кровать!
И теперь, с новым смыслом и целью
Я, как птица, гнездо свое вью
И порою над их колыбелью
Сам себе удивленно пою:

«Доченьки, доченьки, доченьки мои!
Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?»
Вырастут доченьки, доченьки мои...
Будут у них ноченьки, будут соловьи!

Много русского солнца и света
Будет в жизни дочурок моих.
И, что самое главное, это
То, что Родина будет у них!
Будет дом. Будет много игрушек,
Мы на елку повесим звезду...
Я каких-нибудь добрых старушек
Специально для них заведу!

Чтобы песни им русские пели,
Чтобы сказки ночами плели,
Чтобы тихо года шелестели,
Чтобы детства забыть не могли!
Правда, я постарею немного,
Но душой буду юн как они!
И просить буду доброго Бога,
Чтоб продлил мои грешные дни!

Вырастут доченьки, доченьки мои...
Будут у них ноченьки, будут соловьи!
А закроют доченьки оченьки мои —
Мне споют на кладбище те же соловьи.
1945

                ***
               



               
***
               
Самуил Яковлевич Маршак

Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет - наперекор всему,
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.

                ***
                Все то, чего коснется человек,
                Приобретает нечто человечье.
                Вот этот дом, нам прослуживший век,
                Почти умеет пользоваться речью.

                Мосты и переулки говорят.
                Беседуют между собой балконы.
                И у платформы, выстроившись в ряд,
                Так много сердцу говорят вагоны.

                Давно стихами говорит Нева.
                Страницей Гоголя ложится Невский.
                Весь Летний сад - Онегина глава.
                О Блоке вспоминают Острова,
                А по Разъезжей бродит Достоевский.

                Сегодня старый маленький вокзал,
                Откуда путь идет к финляндским скалам,
                Мне молчаливо повесть рассказал
                О том, кто речь держал перед вокзалом.

                А там еще живет петровский век,
                В углу между Фонтанкой и Невою...
                Все то, чего коснется человек,
                Озарено его душой живою.

                ***
                Донкихот
                Пора в постель, но спать нам неохота.
                Как хорошо читать по вечерам!
                Мы в первый раз открыли Дон-Кихота,
                Блуждаем по долинам и горам.

                Нас ветер обдает испанской пылью,
                Мы слышим, как со скрипом в вышине
                Ворочаются мельничные крылья
                Над рыцарем, сидящим на коне.

                Что будет дальше, знаем по картинке:
                Крылом дырявым мельница махнет,
                И будет сбит в неравном поединке
                В нее копье вонзивший Дон-Кихот.

                Но вот опять он скачет по дороге...
                Кого он встретит? С кем затеет бой?
                Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
                В наш первый путь ведет нас за собой.

                И с этого торжественного мига
                Навек мы покидаем отчий дом.
                Ведут беседу двое: я и книга.
                И целый мир неведомый кругом.

                ***
                Мы знаем: время растяжимо.
                Оно зависит от того,
                Какого рода содержимым
                Вы наполняете его.

                Бывают у него застои,
                А иногда оно течет
                Ненагруженное, пустое,
                Часов и дней напрасный счет.

                Пусть равномерны промежутки,
                Что разделяют наши сутки,
                Но, положив их на весы,
                Находим долгие минутки
                И очень краткие часы.
                ***
                Памяти писателя Шолом Алейхема

              Потомков ты приветствуешь веселым
              Простонародным именем, поэт.
              "Шолом алейхем" и "алейхем шолом" -
              Таков привет старинный и ответ.

              "Шолом алейхем" - мира и здоровья!
              Нет имени щедрее и добрей...
              Еще вчера земля дымилась кровью
              Растерзанных детей и матерей.

              Прошла война по городам и селам,
              Воронками изрыла пыльный шлях,
              Где из местечка в город ездил Шолом,
              Длинноволосый, в шляпе и очках.

              Где в таратайке - юноша сутулый -
              Под сонный скрип немазаных колес
              Он балагурил с рыжим балагулой
              И отвечал вопросом на вопрос.
               
              В родной его Касриловке-Воронке,
              Стирая память дедовских времен,
              Война смела домишки, и лавчонки,
              И синагогу, и резной амвон...

              Но в день, когда друзья собрались вместе
              Во имя жизни, смерти вопреки,
              Победные и радостные вести
              Мы принесли к могиле, как венки.

              В боях за жизнь, в борьбе с фашистским рейхом
              Сломила недругов твоя страна.
              Ты слышишь ли, старик Шолом Алейхем?
              Победой правды кончилась война!

              Ты говоришь с потомками своими
              Не на одном, на многих языках.
              И пусть твое приветливое имя
              Живет и светит в будущих веках!
             1946
                ***
                Как призрачно мое существованье!
                А дальше что? А дальше - ничего...
                Забудет тело имя и прозванье, -
                Не существо, а только вещество.

                Пусть будет так.
                Не жаль мне плоти тленной,
                Хотя она седьмой десяток лет
                Бессменно служит зеркалом вселенной,
                Свидетелем, что существует свет.

                Мне жаль моей любви, моих любимых.
                Ваш краткий век, ушедшие друзья,
                Изчезнет без следа в неисчислимых,
                Несознанных веках небытия.
                Вам все равно, - взойдет ли вновь светило,
                Рождая жизнь бурливую вдали,
                Иль наше солнце навсегда остыло
                И жизни нет и нет самой земли...

                Здесь, на земле, вы прожили так мало,
                Но в глубине открытых ваших глаз
                Цвела земля, и небо расцветало,
                И звездный мир сиял в зрачках у вас.

                За краткий век страданий и усилий,
                Тревог, печалей, радостей и дум
                Вселенную вы сердцем отразили
                И в музыку преобразили шум.

                ***
                Пожелания друзьям

                Желаю вам цвести, расти,
                Копить, крепить здоровье.
                Оно для дальнего пути -
                Главнейшее условье.

                Пусть каждый день и каждый час
                Вам новое добудет.
                Пусть добрым будет ум у вас,
                А сердце умным будет.

                Вам от души желаю я,
                Друзья, всего хорошего.
                А все хорошее, друзья,
                Дается нам недешево!

                ***
                Мы принимаем все, что получаем,
                За медную монету, а потом -
                Порою поздно - пробу различаем
                На ободке чеканно-золотом.

                ***
                Не для того, чтоб жить, он ест и пьет, -
                Во всем он алчно ищет наслажденья,
                Ни святости любви не признает,
                Ни платы за любовь - деторожденья.

                На склоне лет бесплоден он, как мул,
                Плоть износил, хоть он ее и нежил,
                Дух оскорбил, природу обманул
                И прожил жизнь, как будто бы и не жил.
                ***


               
   



                ***
      Сергей Есенин

Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,
 Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий, ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О, моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире бренны,
Тихо льется с кленов листьев медь ...
Будь же ты вовек благсловенно,
Что пришло процвесть и умереть.
 1921
                ***
               






                ***
Однажды, когда я был подростком, мы с отцом стояли в очереди за билетами в цирк. Наконец между нами и окошечком кассы осталась только одна семья. Она произвела на меня большое впечатление. Там было восемь детей не старше 12 лет. Видно было, что семья небогата, но одежда у них была хоть и недорогой, но чистой. Дети вели себя хорошо, стоя парами позади родителей и держась за руки. Малыши возбужденно переговаривались, предвкушая радость увидеть клоунов, слонов и другие номера программы. Было понятно, что они никогда раньше в цирке не были, и для них этот вечер должен был стать незабываемым. Отец и мать, возглавлявшие группу, явно гордились друг другом. Женщина держала мужа за руку, и взгляд ее словно говорил: «Ты мой рыцарь». И он улыбался в ответ, лучился гордостью и как будто отвечал: «Так и есть». Кассирша спросила у мужчины, сколько билетов ему нужно. Он с достоинством ответил: «Пожалуйста, восемь детских билетов и два взрослых — для моей семьи». Кассирша назвала сумму. Женщина выпустила руку мужа и грустно опустила голову, у мужчины задрожали губы, и он нагнулся поближе, переспросив о цене билетов. Кассирша повторила общую сумму. У мужчины не хватало денег. Как он мог обернуться к своим восьмерыми детям и сказать, что у него не хватает денег, чтобы повести их в цирк? Видя, что происходит, мой отец вытащил из кармана двадцатидолларовую банкноту и уронил на землю. (Мы были небогаты во всех смыслах этого слова!) Затем отец поднял деньги, похлопал мужчину по плечу и сказал: «Простите, сэр, это выпало из вашего кармана». Мужчина все понял. Он не просил о помощи, но, разумеется, оценил ее, так кстати подоспевшую в отчаянной и неловкой ситуации. Он посмотрел моему отцу прямо в глаза, взял его руку в свои и, крепко сжав вместе с банкнотой, со слезами на глазах произнес: «Спасибо, спасибо вам, сэр. Это действительно очень важно для меня и моей семьи». Мы с отцом вернулись к машине и поехали домой. В тот вечер в цирк мы не пошли, но наш день не пропал даром.
Дэн Кларк
P.S. Вот такая история. В жизни каждого из нас случалось что-то подобное и как приятно ощущать то тепло и свет,  согревающие тебя потом. Ведь ты ЭТО СДЕЛАЛ ПРОСТО ТАК, по доброте душевной и не ждешь за ЭТО никаких благодарностей и наград.
***
               
Николай Заболоцкий.
               
(1932 - 1958)

    Я не ищу гармонии в природе.
     Разумной соразмерности начал
     Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
     Я до сих пор, увы, не различал.
     Как своенравен мир ее дремучий!
     В ожесточенном пении ветров
     Не слышит сердце правильных созвучий,
     Душа не чует стройных голосов.
     Но в тихий час осеннего заката,
     Когда умолкнет ветер вдалеке.
     Когда, сияньем немощным объята,
     Слепая ночь опустится к реке,
     Когда, устав от буйного движенья,
     От бесполезно тяжкого труда,
     В тревожном полусне изнеможенья
     Затихнет потемневшая вода,
     Когда огромный мир противоречий
     Насытится бесплодною игрой,--
     Как бы прообраз боли человечьей
     Из бездны вод встает передо мной.
     И в этот час печальная природа
     Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
     И не мила ей дикая свобода,
     Где от добра неотделимо зло.
     И снится ей блестящий вал турбины,
     И мерный звук разумного труда,
     И пенье труб, и зарево плотины,
     И налитые током провода.
     Так, засыпая на своей кровати,
     Безумная, но любящая мать
     Таит в себе высокий мир дитяти,
     Чтоб вместе с сыном солнце увидать.
     1947
    
                ***
                Ночной сад


     О сад ночной, таинственный орган,
     Лес длинных труб, приют виолончелей!
     О сад ночной, печальный караван
     Немых дубов и неподвижных елей!
     Он целый день метался и шумел.
     Был битвой дуб, и тополь -- потрясеньем.
     Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел,
     Переплетались в воздухе осеннем.
     Железный Август в длинных сапогах
     Стоял вдали с большой тарелкой дичи.
     И выстрелы гремели на лугах,
     И в воздухе мелькали тельца птичьи.
     И сад умолк, и месяц вышел вдруг,
     Легли внизу десятки длинных теней,
     И толпы лип вздымали кисти рук,
     Скрывая птиц под купами растений.
     О сад ночной, о бедный сад ночной,
     О существа, заснувшие надолго!
     О вспыхнувший над самой головой
     Мгновенный пламень звездного осколка!
     1936

                ***

     Вчера, о смерти размышляя,
     Ожесточилась вдруг душа моя.
     Печальный день! Природа вековая
     Из тьмы лесов смотрела на меня.
     И нестерпимая тоска разъединенья
     Пронзила сердце мне, и в этот миг
     Все, все услышал я - и трав вечерних пенье,
     И речь воды, и камня мертвый крик.
     И я, живой, скитался над полями,
     Входил без страха в лес,
     И мысли мертвецов прозрачными столбами
     Вокруг меня вставали до небес.
     И голос Пушкина был над листвою слышен,
     И птицы Хлебникова пели у воды.
     И встретил камень я. Был камень неподвижен,
     И проступал в нем лик Сковороды.
     И все существованья, все народы
     Нетленное хранили бытие,
     И сам я был не детище природы,
     Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!
     1936

                ***
                Голубиная книга


     В младенчестве я слышал много раз
     Полузабытый прадедов рассказ
     О книге сокровенной... За рекою
     Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
     Уж спать пора, уж белой пеленою
     С реки ползет туман и сердце леденит,
     Уж бедный мир, забыв свои страданья,
     Затихнул весь, и только вдалеке
     Кузнечик, маленький работник мирозданья,
     Все трудится, поет, не требуя вниманья,--
     Один, на непонятном языке...
     О тихий час, начало летней ночи!
     Деревья в сумерках. И возле темных хат
     Седые пахари, полузакрывши очи,
     На бревнах еле слышно говорят.
     И вижу я сквозь темноту ночную,
     Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
     То спутанную бороду седую,
     То жилы выпуклые истомленных рук.
     И слышу я знакомое сказанье,
     Как правда кривду вызвала на бой,
     Как одолела кривда, и крестьяне
     С тех пор живут обижены судьбой.
     Лишь далеко на океане-море,
     На белом камне, посредине вод,
     Сияет книга в золотом уборе,
     Лучами упираясь в небосвод.
     Та книга выпала из некой грозной тучи,
     Все буквы в ней цветами проросли,
     И в ней написана рукой судеб могучей
     Вся правда сокровенная земли.
     Но семь на ней повешено печатей,
     И семь зверей ту книгу стерегут,
     И велено до той поры молчать ей,
     Пока печати в бездну не спадут.
     А ночь горит над тихою землею,
     Дрожащим светом залиты поля,
     И высоко плывут над головою
     Туманные ночные тополя.
     Как сказка -- мир. Сказания народа,
     Их мудрость темная, но милая вдвойне,
     Как эта древняя могучая природа,
     С младенчества запали в душу мне...
     Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
     Мечтал ли ты о правде трудовой
     И верил ли в годину искупленья?
     Не знаю я... Ты умер, наг и сир,
     И над тобою, полные кипенья,
     Давно шумят иные поколенья,
     Угрюмый перестраивая мир.
     1937
               
***
                Метаморфозы

      Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
     Лишь именем одним я называюсь,
     На самом деле то, что именуют мной,-
     Не я один. Нас много. Я - живой
     Чтоб кровь моя остынуть не успела,
     Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
     Я отделил от собственного тела!
     И если б только разум мой прозрел
     И в землю устремил пронзительное око,
     Он увидал бы там, среди могил, глубоко
     Лежащего меня. Он показал бы мне
     Меня, колеблемого на морской волне,
     Меня, летящего по ветру в край незримый,
     Мой бедный прах, когда-то так любимый.
     А я все жив! Все чище и полней
     Объемлет дух скопленье чудных тварей.
     Жива природа. Жив среди камней
     И злак живой и мертвый мой гербарий.
     Звено в звено и форма в форму. Мир
     Во всей его живой архитектуре -
     Орган поющий, море труб, клавир,
     Не умирающий ни в радости, ни в буре.
     Как все меняется! Что было раньше птицей,
     Теперь лежит написанной страницей;
     Мысль некогда была простым цветком,
     Поэма шествовала медленным быком;
     А то, что было мною, то, быть может,
     Опять растет и мир растений множит.
     Вот так, с трудом пытаясь развивать
     Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
     Вдруг и увидишь то, что должно называть
     Бессмертием. О, суеверья наши!
     1937

                ***
               
Слепой

     С опрокинутым в небо лицом,
     С головой непокрытой,
     Он торчит у ворот,
     Этот проклятый Богом старик.
     Целый день он поет,
     И напев его грустно-сердитый,
     Ударяя в сердца,
     Поражает прохожих на миг.
     А вокруг старика
     Молодые шумят поколенья.
     Расцветая в садах,
     Сумасшедшая стонет сирень.
     В белом гроте черемух
     По серебряным листьям растений
     Поднимается к небу
     Ослепительный день...
     Что ж ты плачешь, слепец?
     Что томишься напрасно весною?
     От надежды былой
     Уж давно не осталось следа.
     Черной бездны твоей
     Не укроешь весенней листвою,
     Полумертвых очей
     Не откроешь, увы, никогда.
     Да и вся твоя жизнь --
     Как большая привычная рана.
     Не любимец ты солнцу,
     И природе не родственник ты.
     Научился ты жить
     В глубине векового тумана,
     Научился смотреть
     В вековое лицо темноты...
     И боюсь я подумать,
     Что где-то у края природы
     Я такой же слепец
     С опрокинутым в небо лицом.
     Лишь во мраке души
     Наблюдаю я вешние воды,
     Собеседую с ними
     Только в горестном сердце моем.
     О, с каким я трудом
     Наблюдаю земные предметы,
     Весь в тумане привычек,
     Невнимательный, суетный, злой!
     Эти песни мои --
     Сколько раз они в мире пропеты!
     Где найти мне слова
     Для возвышенной песни живой?
     И куда ты влечешь меня,
     Темная грозная муза,
     По великим дорогам
     Необъятной отчизны моей?
     Никогда, никогда
     Не искал я с тобою союза,
     Никогда не хотел
     Подчиняться я власти твоей, --
     Ты сама меня выбрала,
     И сама ты мне душу пронзила,
     Ты сама указала мне
     На великое чудо земли...
     Пой же, старый слепец!
     Ночь подходит. Ночные светила,
     Повторяя тебя,
     Равнодушно сияют вдали.
     1946

                ***

     Уступи мне, скворец, уголок,
     Посели меня в старом скворешнике.
     Отдаю тебе душу в залог
     За твои голубые подснежники.
     И свистит и бормочет весна.
     По колено затоплены тополи.
     Пробуждаются клены от сна,
     Чтоб, как бабочки, листья захлопали.
     И такой на полях кавардак,
     И такая ручьев околесица,
     Что попробуй, покинув чердак,
     Сломя голову в рощу не броситься!
     Начинай серенаду, скворец!
     Сквозь литавры и бубны истории
     Ты -- наш первый весенний певец
     Из березовой консерватории.
     Открывай представленье, свистун!
     Запрокинься головкою розовой,
     Разрывая сияние струн
     В самом горле у рощи березовой.
     Я и сам бы стараться горазд,
     Да шепнула мне бабочка-странница:
     "Кто бывает весною горласт,
     Тот без голоса к лету останется".
     А весна хороша, хороша!
     Охватило всю душу сиренями.
     Поднимай же скворешню, душа,
     Над твоими садами весенними.
     Поселись на высоком шесте,
     Полыхая по небу восторгами,
     Прилепись паутинкой к звезде
     Вместе с птичьими скороговорками.
     Повернись к мирозданью лицом,
     Голубые подснежники чествуя,
     С потерявшим сознанье скворцом
     По весенним полям путешествуя.
     1946

                ***
               
Завещание

     Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя
     И, погасив свечу, опять отправлюсь я
     В необозримый мир туманных превращений,
     Когда мильоны новых поколений
     Наполнят этот мир сверканием чудес
     И довершат строение природы,--
     Пускай мой бедный прах покроют эти воды,
     Пусть приютит меня зеленый этот лес.
     Я не умру, мой друг. Дыханием цветов
     Себя я в этом мире обнаружу.
     Многовековый дуб мою живую душу
     Корнями обовьет, печален и суров.
     В его больших листах я дам приют уму,
     Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,
     Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли
     И ты причастен был к сознанью моему.
     Над головой твоей, далекий правнук мой,
     Я в небо пролечу, как медленная птица,
     Я вспыхну над тобой, как бледная зарница,
     Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.
     Нет в мире ничего прекрасней бытия.
     Безмолвный мрак могил -- томление пустое.
     Я жизнь мою прожил, я не видал покоя:
     Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.
     Не я родился в мир, когда из колыбели
     Глаза мои впервые в мир глядели,--
     Я на земле моей впервые мыслить стал,
     Когда почуял жизнь безжизненный кристалл,
     Когда впервые капля дождевая
     Упала на него, в лучах изнемогая.
     О, я недаром в этом мире жил!
     И сладко мне стремиться из потемок,
     Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,
     Доделал то, что я не довершил.
     1947

                ***
               
Жена


     Откинув со лба шевелюру,
     Он хмуро сидит у окна.
     В зеленую рюмку микстуру
     Ему наливает жена.
     Как робко, как пристально-нежно
     Болезненный светится взгляд,
     Как эти кудряшки потешно
     На тощей головке висят!
     С утра он все пишет да пишет,
     В неведомый труд погружен.
     Она еле ходит, чуть дышит,
     Лишь только бы здравствовал он.
     А скрипнет под ней половица,
     Он брови взметнет,- и тотчас
     Готова она провалиться
     От взгляда пронзительных глаз.
     Так кто же ты, гений вселенной?
     Подумай: ни Гете, ни Дант
     Не знали любви столь смиренной,
     Столь трепетной веры в талант.
     О чем ты скребешь на бумаге?
     Зачем ты так вечно сердит?
     Что ищешь, копаясь во мраке
     Своих неудач и обид?
     Но коль ты хлопочешь на деле
     О благе, о счастье людей,
     Как мог ты не видеть доселе
     Сокровища жизни своей?
     1948

               
***
               
Старая сказка

     В этом мире, где наша особа
     Выполняет неясную роль,
     Мы с тобою состаримся оба,
     Как состарился в сказке король.
     Догорает, светясь терпеливо,
     Наша жизнь в заповедном краю,
     И встречаем мы здесь молчаливо
     Неизбежную участь свою.
     Но когда серебристые пряди
     Над твоим засверкают виском,
     Разорву пополам я тетради
     И с последним расстанусь стихом.
     Пусть душа, словно озеро, плещет
     У порога подземных ворот
     И багровые листья трепещут,
     Не касаясь поверхности вод.
     1952

               
***
               
Воспоминание

      Наступили месяцы дремоты...
     То ли жизнь действительно прошла,
     То ль она, закончив все работы,
     Поздней гостьей села у стола.
     Хочет пить--не нравятся ей вина,
     Хочет есть--кусок не лезет в рот.
     Слушает, как шепчется рябина,
     Как щегол за окнами поет.
     Он поет о той стране далекой,
     Где едва заметен сквозь пургу
     Бугорок могилы одинокой
     В белом кристаллическом снегу.
     Там в ответ не шепчется береза,
     Корневищем вправленная в лед.
     Там над нею в обруче мороза
     Месяц окровавленный плывет.
     1952

                ***
               
Портрет


     Любите живопись, поэты!
     Лишь ей, единственной, дано
     Души изменчивой приметы
     Переносить на полотно.
     Ты помнишь, как из тьмы былого,
     Едва закутана в атлас,
     С портрета Рокотова снова
     Смотрела Струйская на нас?
     Ее глаза - как два тумана,
     Полуулыбка, полуплач,
     Ее глаза - как два обмана,
     Покрытых мглою неудач.
     Соединенье двух загадок,
     Полувосторг, полуиспуг,
     Безумной нежности припадок,
     Предвосхищенье смертных мук.
     Когда потемки наступают
     И приближается гроза,
     Со дна души моей мерцают
     Ее прекрасные глаза.
     1953

                ***
               
 О красоте человеческих лиц


     Есть лица, подобные пышным порталам,
     Где всюду великое чудится в малом.
     Есть лица - подобия жалких лачуг,
     Где варится печень и мокнет сычуг.
     Иные холодные, мертвые лица
     Закрыты решетками, словно темница.
     Другие - как башни, в которых давно
     Никто не живет и не смотрит в окно.
     Но малую хижинку знал я когда-то,
     Была неказиста она, небогата,
     Зато из окошка ее на меня
     Струилось дыханье весеннего дня.
     Поистине мир и велик и чудесен!
     Есть лица - подобья ликующих песен.
     Из этих, как солнце, сияющих нот
     Составлена песня небесных высот.
     1955

                ***

     Где-то в поле возле Магадана,
     Посреди опасностей и бед,
     В испареньях мерзлого тумана
     Шли они за розвальнями вслед.
     От солдат, от их луженых глоток,
     От бандитов шайки воровской
     Здесь спасали только околодок
     Да наряды в город за мукой.
     Вот они и шли в своих бушлатах -
     Два несчастных русских старика,
     Вспоминая о родимых хатах
     И томясь о них издалека.
     Вся душа у них перегорела
     Вдалеке от близких и родных,
     И усталость, сгорбившая тело,
     В эту ночь снедала души их,
     Жизнь над ними в образах природы
     Чередою двигалась своей.
     Только звезды, символы свободы,
     Не смотрели больше на людей.
     Дивная мистерия вселенной
     Шла в театре северных светил,
     Но огонь ее проникновенный
     До людей уже не доходил.
     Вкруг людей посвистывала вьюга,
     Заметая мерзлые пеньки.
     И на них, не глядя друг на друга,
     Замерзая, сели старики.
     Стали кони, кончилась работа,
     Смертные доделались дела...
     Обняла их сладкая дремота,
     В дальний край, рыдая, повела.
     Не нагонит больше их охрана,
     Не настигнет лагерный конвой,
     Лишь одни созвездья Магадана
     Засверкают, став над головой.
     1956

               
***
               
Признание

     Зацелована, околдована,
     С ветром в поле когда-то обвенчана,
     Вся ты словно в оковы закована,
     Драгоценная моя женщина!
     Не веселая, не печальная,
     Словно с темного неба сошедшая,
     Ты и песнь моя обручальная,
     И звезда моя сумасшедшая.
     Я склонюсь над твоими коленями,
     Обниму их с неистовой силою,
     И слезами и стихотвореньями
     Обожгу тебя, горькую, милую.
     Отвори мне лицо полуночное,
     Дай войти в эти очи тяжелые,
     В эти черные брови восточные,
     В эти руки твои полуголые.
     Что прибавится -- не убавится,
     Что не сбудется -- позабудется...
     Отчего же ты плачешь, красавица?
     Или это мне только чудится?
     1957

                ***

               
Старость


     Простые, тихие, седые,
     Он с палкой, с зонтиком она, --
     Они на листья золотые
     Глядят, гуляя дотемна.
     Их речь уже немногословна,
     Без слов понятен каждый взгляд,
     Но души их светло и ровно
     Об очень многом говорят.
     В неясной мгле существованья
     Был неприметен их удел,
     И животворный свет страданья
     Над ними медленно горел.
     Изнемогая, как калеки,
     Под гнетом слабостей своих,
     В одно единое навеки
     Слились живые души их.
     И знанья малая частица
     Открылась им на склоне лет,
     Что счастье наше -- лишь зарница,
     Лишь отдаленный слабый свет.
     Оно так редко нам мелькает,
     Такого требует труда!
     Оно так быстро потухает
     И исчезает навсегда!
     Как ни лелей его в ладонях
     И как к груди ни прижимай, --
     Дитя зари, на светлых конях
     Оно умчится в дальний край!
     Простые, тихие, седые,
     Он с палкой, с зонтиком она,
     Они на листья золотые
     Глядят, гуляя дотемна.
     Теперь уж им, наверно, легче,
     Теперь все страшное ушло,
     И только души их, как свечи,
     Струят последнее тепло.
     1956

                ***
                Одинокий дуб


     Дурная почва: слишком узловат
     И этот дуб, и нет великолепья
     В его ветвях. Какие-то отрепья
     Торчат на нем и глухо шелестят.
     Но скрученные намертво суставы
     Он так развил, что, кажется, ударь --
     И запоет он колоколом славы,
     И из ствола закапает янтарь.
     Вглядись в него: он важен и спокоен
     Среди своих безжизненных равнин.
     Кто говорит, что в поле он не воин?
     Он воин в поле, даже и один.
     1957
                ***


     Во многом знании - немалая печаль,
     Так говорил творец Экклезиаста.
     Я вовсе не мудрец, но почему так часто
     Мне жаль весь мир и человека жаль?

     Природа хочет жить, и потому она
     Миллионы зерен скармливает птицам,
     Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
     Едва ли вырывается одна.

     Вселенная шумит и просит красоты,
     Кричат моря, обрызганные пеной,
     Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
     Лишь избранные светятся цветы.

     Я разве только я? Я - только краткий миг
     Чужих существований. Боже правый,
     Зачем ты создал мир и милый и кровавый,
     И дал мне ум, чтоб я его постиг!
     1957

               ***
                На закате


     Когда, измученный работой,
     Огон души моей иссяк,
     Вчера я вышел с неохотой
     В опустошенный березняк.
     На гладкой шелковой площадке,
     Чей тон был зелен и лилов,
     Стояли в стройном беспорядке
     Ряды серебряных стволов.
     Сквозь небольшие расстоянья
     Между стволами, сквозь листву,
     Небес вечернее сиянье
     Кидало тени на траву.
     Был тот усталый час заката,
     Час умирания, когда
     Всего печальней нам утрата
     Незавершенного труда.
     Два мира есть у человека:
     Один, который он творил,
     Другой, который мы от века
     Творим по мере наших сил.
     Несоответствия огромны,
     И, несмотря на интерес,
     Лесок березовый Коломны
     Не повторял моих чудес.
     Душа в невидимом блуждала,
     Своими сказками полна,
     Незрячим взором провожала
     Природу внешнюю она.
     Так, вероятно, мысль нагая,
     Когда-то брошена в глуши,
     Сама в себе изнемогая,
     Моей не чувствует души.
     1958

                ***

     Не позволяй душе лениться!
     Чтоб в ступе воду не толочь,
     Душа обязана трудиться
     И день и ночь, и день и ночь!
     Гони ее от дома к дому,
     Тащи с этапа на этап,
     По пустырю, по бурелому
     Через сугроб, через ухаб!
     Не разрешай ей спать в постели
     При свете утренней звезды,
     Держи лентяйку в черном теле
     И не снимай с нее узды!
     Коль дать ей вздумаешь поблажку,
     Освобождая от работ,
     Она последнюю рубашку
     С тебя без жалости сорвет.
     А ты хватай ее за плечи,
     Учи и мучай дотемна,
     Чтоб жить с тобой по-человечьи
     Училась заново она.
     Она рабыня и царица,
     Она работница и дочь,
     Она обязана трудиться
     И день и ночь, и день и ночь!
     1958
                ***

                Помощь ангела
Два ангела путешествовали по миру. Однажды они остановились на ночлег в одном богатом доме. В нём было много комнат, но хозяева этого дома были злые люди, поэтому они отправили путников ночевать в сарай. В этом сарае почти совсем прогнила крыша и того и гляди обвалилась бы на головы путникам. Утром, когда все проснулись, крыша была как новенькая. Старший ангел отремонтировал её. Но путники не получили даже доброго слова на прощание и двинулись в путь дальше. На следующую ночь они остановились в очень бедном доме. Там жили лишь старик со старухой. Они были очень рады гостям и разделили с ними свой скромный ужин. Затем хозяева уложили их спать в своём доме, а сами ушли ночевать в сарай. Утром, когда все проснулись, обнаружили, что у стариков сдохла корова. Это была единственная их ценность. Когда ангелы пошли дальше, следуя своим путём, младший ангел спросил старшего:
- Почему, когда мы ночевали в богатом доме у злых людей, ты помог им, несмотря на то, что они так плохо с нами обошлись. А этих несчастных стариков, которые готовы были отдать нам всё, что у них есть, ты наказал?  Второй ангел немного подумал и ответил: - Всё не так просто, как кажется. В первую ночь я увидел, что в сарае на крыше спрятано большое богатство. Если бы крыша провалилась, то хозяева получили бы его. А они этого не заслуживают. Во вторую же ночь, когда мы были у этих добрых стариков, к ним прилетал ангел смерти. Он хотел забрать старика. Старуха бы этого не перенесла, поэтому я договорился с ним, и он взял взамен корову. Вещи не такие, как кажутся на первый взгляд. Мы никогда не узнаем всего. Каждый сам решает во что ему верить: в добро или зло. Необходима огромная решительность, чтобы верить, что всё происходящее в жизни - в твою пользу. Это можно понять только со временем.

                ***
                Алексей Николаевич  Апухтин
                1840-1893

Всё, чем я жил, в чем ждал отрады,
Слова развеяли твои...
Так снег последний без пощады
Уносят вешние ручьи...
И целый день с насмешкой злою,
Другие речи заглушив,
Они носились надо мною,
Как неотвязчивый мотив.

Один я. Длится ночь немая.
Покоя нет душе моей...
О, как томит меня, пугая,
Холодный мрак грядущих дней!
Ты не согреешь этот холод,
Ты не осветишь эту тьму...
Твои слова, как тяжкий молот,
Стучат по сердцу моему.
1892

                ***

                Жизнь
                Апухтиной

Песня туманная, песня далекая,
И бесконечная, и заунывная,
Доля печальная, жизнь одинокая,
Слез и страдания цепь непрерывная...

Грустным аккордом она начинается...
В звуках аккорда, простого и длинного,
Слышу я, вопль из души вырывается,
Вопль за утратою детства невинного.

Далее звуков раскаты широкие -
Юного сердца мечты благородные:
Вера, терпения чувства высокие,
Страсти живые, желанья свободные.

Что же находим мы? В чувствах - страдания,
В страсти - мученья залог бесконечного,
В людях - обман... А мечты и желания?
Боже мой! Много ли в них долговечного?

Старость подходит часами невольными,
Тише и тише аккорды печальные...
Ждем, чтоб над нами, в гробу безглагольными,
Звуки кругом раздались погребальные...

После... Но если и есть за могилою
Песни иные, живые, веселые,
Жаль нам допеть нашу песню унылую,
Трудно нам сбросить оковы тяжелые!..
29 февраля 1856

                ***
                К славянофилам
О чем шумите вы, квасные патриоты?
К чему ваш бедный труд и жалкие заботы?
Ведь ваши возгласы России не смутят.
И так ей дорого достался этот клад
Славянских доблестей... И, варварства остаток,
Над нею тяготит татарский отпечаток:
Невежеством, как тьмой, кругом обложена,
Рассвета пышного напрасно ждет она,
И бедные рабы в надежде доли новой
По-прежнему влачат тяжелые оковы...
Вам мало этого, хотите больше вы:
Чтоб снова у ворот ликующей Москвы
Явился белый царь, и грозный, и правдивый,
Могучий властелин, отец чадолюбивый...
А безглагольные любимцы перед ним,
Опричники, неслись по улицам пустым...
Чтоб в Думе поп воссел писать свои решенья,
Чтоб чернокнижием звалося просвещенье,
И родины краса, боярин молодой,
Дрался, бесчинствовал, кичился пред женой,
А в тереме царя, пред образом закона
Валяясь и кряхтя, лизал подножье трона.
25 января 1856

                ***
                Сумасшедший
Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх
   И можете держать себя свободно,
Я разрешаю вам. Вы знаете, на днях
   Я королем был избран всенародно,
Но это всё равно. Смущают мысль мою
Все эти почести, приветствия, поклоны...
      Я день и ночь пишу законы
Для счастья подданных и очень устаю.
Как вам моя понравилась столица?
Вы из далеких стран? А впрочем, ваши лица
Напоминают мне знакомые черты,
Как будто я встречал, имен еще не зная,
Вас где-то, там, давно...
         Ах, Маша, это ты?
О милая, родная, дорогая!
Ну, обними меня, как счастлив я, как рад!
   И Коля... здравствуй, милый брат!
Вы не поверите, как хорошо мне с вами,
Как мне легко теперь! Но что с тобой, Мари?
Как ты осунулась... страдаешь всё глазами?
   Садись ко мне поближе, говори,
   Что наша Оля? Всё растет? Здорова?
   О, Господи! Что дал бы я, чтоб снова
Расцеловать ее, прижать к моей груди...
Ты приведешь ее?.. Нет, нет, не приводи!
   Расплачется, пожалуй, не узнает,
Как, помнишь, было раз... А ты теперь о чем
Рыдаешь? Перестань! Ты видишь, молодцом
   Я стал совсем, и доктор уверяет,
      Что это легкий рецидив,
Что скоро всё пройдет, что нужно лишь терпенье.
О да, я терпелив, я очень терпелив,
Но всё-таки... за что? В чем наше преступленье?..
Что дед мой болен был, что болен был отец,
Что этим призраком меня пугали с детства,-
Так что ж из этого? Я мог же, наконец,
   Не получить проклятого наследства!..
Так много лет прошло, и жили мы с тобой
Так дружно, хорошо, и всё нам улыбалось...
Как это началось? Да, летом, в сильный зной,
Мы рвали васильки, и вдруг мне показалось...


                ***
День ли царит, тишина ли ночная,
В снах ли тревожных, в житейской борьбе,
Всюду со мной, мою жизнь наполняя,
Дума все та же, одна, роковая,-
            Все о тебе!

С нею не страшен мне призрак былого,
Сердце воспрянуло, снова любя...
Вера, мечты, вдохновенное слово,
Все, что в душе дорогого, святого,-
             Все от тебя!

Будут ли дни мои ясны, унылы,
Скоро ли сгину я, жизнь загубя,-
Знаю одно: что до самой могилы
Помыслы, чувства, и песни, и силы -
             Все для тебя!

                ***
          Из бумаг прокурора

Классически я жизнь окончу тут.
Я номер взял в гостинице, известной
Тем, что она излюбленный приют
Людей, как я, которым в мире тесно;
Слегка поужинал, спросил
Бутылку хересу, бумаги и чернил
И разбудить себя велел часу в девятом.

Следя прилежно за собой,
Я в зеркало взглянул. В лице, слегка помятом
Бессонными ночами и тоской,
Следов не видно лихорадки.
Револьвер осмотрел я: все в порядке...
Теперь пора мне приступить к письму.
Так принято: пред смертью на прощанье
Всегда строчат кому-нибудь посланье...
И я писать готов, не знаю лишь кому.

Писать родным... зачем? Нежданное наследство
Утешит скоро их в утрате дорогой.
Писать товарищам, друзьям, любимым с детства...
Да где они? Нас жизненной волной
Судьба давно навеки разделила,
И будет им,- как я, чужда моя могила...
Вот если написать кому-нибудь из них -
Из светских болтунов, приятелей моих,-
О, Боже мой, какую я услугу
Им оказать бы мог! Приятель с тем письмом
Перебегать начнет из дома в дом
И расточать хвалы исчезнувшему другу...
Про мой конец он выдумает сам
Какой-нибудь роман в игривом роде
И, забавляя им от скуки мрущих дам,
Неделю целую, пожалуй, будет в моде.
Есть у меня знакомый прокурор
С болезненным лицом и умными глазами...
Случайность странная: нередко между нами
Самоубийц касался разговор.
Он этим делом занят специально;
Чуть где-нибудь случилася беда,
Уж он сейчас бежит туда
С своей улыбкою печальной
И все исследует: как, что и почему.
С научной целью напишу ему
О собственном конце отчет подробный...
В статистику его пошлю мой вклад загробный!

"Любезный прокурор, вам интересно знать,
Зачем я кончил жизнь так неприлично?
Сказать по правде, я логично
Вам правоту свою не мог бы доказать,
Но снисхождения достоин я. Когда бы
Вы поручились мне, что я умру...
Ну хоть, положим, завтра ввечеру,
От воспаленья или острой жабы,
Я б терпеливо ждал. Но я совсем здоров
И вовсе не смотрю в могилу;
Могу еще прожить я множество годов,
А жизнь переносить мне больше не под силу,
И, как бы я ее ни жег и ни ломал,
Боюсь: не сузится мой пищевой канал
И не расширится аорта...
А потому я смерть избрал иного сорта.

Я жил, как многие, как все почти живут
Из круга нашего,- я жил для наслажденья;
Работника здоровый, бодрый труд
Мне незнаком был с самого рожденья.
Но с отроческих лет я начал в жизнь вникать,
В людские действия, их цели и причины,
И стерлась детской веры благодать,
Как бледной краски след с неконченной картины.
Когда ж при свете разума и книг
Мне в даль веков пришлося углубиться,
Я человечество столь гордое постиг,
Но не постиг того, чем так ему гордиться?

Близ солнца, на одной из маленьких планет
Живет двуногий зверь некрупного сложенья,
Живет сравнительно еще немного лет
И думает, что он венец творенья;
Что все сокровища еще безвестных стран
Для прихоти его природа сотворила,
Что для него горят небесные светила,
Что для него ревет в час бури океан.
И борется зверек с судьбой насколько можно,
Хлопочет день и ночь о счастии своем,
С расчетом на века устраивает дом...
Но ветер на него пахнул неосторожно -
И нет его... пропал и след...
И, умирая, он не знает,
Зачем явился он на свет,
К чему он жил, куда он исчезает.
При этой краткости житейского пути,
В таком убожестве неведенья, бессилья
Должны бы спутники соединить усилья
И дружно общий крест нести...
Нет, люди - эти бедные микробы -
Друг с другом борются, полны
Нелепой зависти и злобы.
Им слезы ближнего нужны,
Чтоб жизнью наcлаждаться вдвое,
Им больше горя нет, как счастие чужое!
Властители, рабы, народы, племена -
Все дышат лишь враждой, и все стоят на страже.
Куда ни посмотри, везде одна и та же
Упорная, безумная война!
Невыносимо жить!
Я вижу: с нетерпеньем
Послание мое вы прочитали вновь,
И прокурорский взор туманится сомненьем...
"Нет, это все не то, тут, верно, есть любовь..."
Так режиссер в молчаньи строгом
За ролью новичка следит из-за кулис...
"Ищите женщину" - ведь это ваш девиз?
Вы правы, вы нашли. А я - клянуся Богом,-
Я не искал ее. Нежданная, она
Явилась предо мной, и так же, как начало,
Негадан был конец... Но вам сознанья мало,
Вам исповедь подробная нужна.
Хотите имя знать? Хотите номер дома
Иль цвет ее волос? Не все ли вам равно?
Поверьте мне: она вам незнакома
И наш угрюмый край покинула давно.

О, где теперь она? В какой стране далекой
Красуется ее спокойное чело?
Где ты, мой грозный бич, каравший так жестоко,
Где ты, мой светлый луч, ласкавший так тепло?

Давно потух огонь, давно угасли страсти,
Как сон, пропали дни страданий и тревог...
Но выйти из твоей неотразимой власти,
Но позабыть тебя я все-таки не мог!

И если б ты сюда вошла в мой час последний,
Как прежде гордая, без речи о любви,
И прошептала мне: "Оставь пустые бредни,
Забудем прошлое, я так хочу, живи!" -

О, даже и теперь я счастия слезами
Ответил бы на зов души твоей родной
И, как послушный раб, опять, гремя цепями,
Не зная сам куда, побрел бы за тобой...

Но нет, ты не войдешь. Из мрака ледяного
В меня не брызнет свет от взора твоего,
И звуки голоса, когда-то дорогого,
Не вырвут, не спасут, не скажут ничего.

Однако я вдался в лиризм... Некстати!
Смешно элегию писать перед концом...
А впрочем, я пишу не для печати,
И лучше кончить дни стихом,
Чем жизни подводить печальные итоги...
Да, если б вспомнил я обид бесцельных ряд
И тайной клеветы всегда могучий яд,
Все дни, прожитые в мучительной тревоге,
Все ночи, проведенные в слезах,
Все то, чем я обязан людям-братьям,-
Я разразился бы на жизнь таким проклятьем,
Что содрогнуться б мог Создатель в небесах!
Но я не так воспитан; уваженье
Привык иметь к предметам я святым
И, не ропща на Провиденье,
Почтительно склоняюся пред ним.

В какую рубрику меня вы поместите?
Кто виноват? Любовь, наука или сплин?
Но если б не нашли разумных вы причин,
То все же моего поступка не сочтите
За легкомысленный порыв.
Я даже помню день, когда, весь мир забыв,
Читал и жег я строки дорогие
И мысль покончить жизнь явилась мне впервые.
Тогда во мне самом все было сожжено,
Разбито, попрано... И, смутная сначала,
Та мысль в больное сердце, как зерно
На почву благодарную, упала.
Она таилася на самом дне души,
Под грудой тлеющего пепла;
Среди тяжелых дум она в ночной тиши
Сознательно сложилась и окрепла...
О, посмотрите же кругом!
Не я один ищу спасения в покое,-
В эпоху общего унынья мы живем.
Какое-то поветрие больное -
Зараза нравственной чумы -
Над нами носится, и ловит, и тревожит
Порабощенные умы.
И в этой самой комнате, быть может,
Такие же, как я, изгнанники земли
Последние часы раздумья провели.
Их лица бледные, дрожа от смертной муки,

Мелькают предо мной в зловещей тишине,
Окровавленные, блуждающие руки
Они из недр земли протягивают мне...
Они преступники. Они без позволенья
Ушли в безвестный путь из пристани земной...
Но обвинять ли их? Винить ли жизни строй,
Бессмысленный и злой, не знающий прощенья?
Как опытный и сведущий юрист,
Все степени вины обсудите вы здраво.
Вот застрелился гимназист,
Не выдержав экзамена... Он, право,
Не меньше виноват. С платформы под вагон
Прыгнул седой банкир, сыгравший неудачно;
Повесился бедняк затем, что жил невзрачно,
Что жизни благами не пользовался он...
О, эти блага жизни... С наслажденьем
Я б отдал их за жизнь лишений и труда...
Но только б мне забыть прожитые года,
Но только бы я мог смотреть не с отвращеньем,
А с теплой верой детских дней
На лица злобные людей.

Не думайте, чтоб я, судя их строго,
Себя считал умней и лучше много,
Чтоб я несчастный мой конец
Другим хотел поставить в образец.
Я не ряжуся в мантию героя,
И верьте, что мучительно весь век
Я презирал себя. Что я такое?
Я просто жалкий, слабый человек
И, может быть, слегка больной - душевно.
Вам это лучше знать. Вы часто, ежедневно
Субъектов видите таких;
Сравните, что у вас написано о них,
И, к сведенью приняв науки указанья,
Постановите приговор.
Прощайте же, любезный прокурор...
Жаль, не могу сказать вам: до свиданья".

Письмо окончено, и выпита до дна
Бутылка скверного вина.
Я отворил окно. На улицы пустые
Громадой черною смотрели облака.
Осенний ветер дул, и капли дождевые
Лениво падали, как слезы старика.
Потухли фонари. Казалось, поневоле
Веселый город наш в холодной мгле уснул
И замер вдалеке последних дрожек гул.
Так час прошел, иль два, а может быть и боле...

Не знаю. Вдруг в безмолвии ночном
Отчетливо, протяжно и тоскливо
Раздался дальний свист локомотива...
О, этот звук давно уж мне знаком!
В часы бессонницы до бешенства, до злости,
Бывало, он терзал меня,
Напоминая близость дня...
Кто с этим поездом к нам едет? Что за гости?
Рабочие, конечно, бедный люд...
Из дальних деревень они сюда везут
Здоровье, бодрость, силы молодые,
И все оставят здесь...
Поля мои родные!
И я, увы! не в добрый час
Для призраков пустых когда-то бросил вас.
Мне кажется, что там, в далеком старом доме,
Я мог бы жить еще...
Июльский день затих.
Избавившись от всех трудов дневных,
Я вышел в радостной истоме
На покривившийся балкон.
Перед балконом старый клен
Раскинул ветви, ярко зеленея,
И пышных лип широкая аллея
Ведет в заглохший сад. В вечерней тишине
Не шелохнется лист, цветы блестят росою,
И запах сена с песней удалою
Из-за реки доносятся ко мне.
Вот легкий шум шагов. Вдали, платком махая,
Идет ко мне жена... О нет, не та - другая:
Простая, кроткая, и дети жмутся к ней...
Детей побольше, маленьких детей!
За липы спрятался последний луч заката,
Тепла немая ночь. Вот ужин, а потом
Беседа тихая, Бетховена соната,
Прогулка по саду вдвоем,
И крепкий сон до нового рассвета...
И так, вдали от суетного света,
Летели б дни и годы без числа...
О, Боже мой! Стучат... Ужели ночь прошла?
Да, тусклый, мокрый день сурово
Глядит в окно. Что ж, разве отворить?
Попробовать еще по-новому пожить?
Нет, тяжело! Увидеть снова
Толпу противных лиц со злобою в глазах,
И уши длинные на плоских головах,
И этот наглый взгляд, предательский и
лживый...
Услышать снова хор фальшивый
Тупых, затверженных речей...
Нет, ни за что! Опять стучат... Скорей!
Пусть мой последний стих, как я, бобыль ненужный,
Останется без рифмы...

                ***

                Любовь и сумасшествие

    Однажды собрались в одном уголке земли вместе все человеческие чувства и качества. Когда СКУКА зевнула уже в третий раз, СУМАСШЕСТВИЕ предложило:
- А давайте играть в прятки! ИНТРИГА приподняла бровь: - Прятки? Что это за игра?? И СУМАСШЕСТВИЕ объяснило, что один из них, например, оно, водит - закрывает глаза и считает до миллиона, в то время как остальные прячутся. Тот, кто будет найден последним, станет водить в следующий раз и так далее.
ЭНТУЗИАЗМ затанцевал с ЭЙФОРИЕЙ, РАДОСТЬ так прыгала, что убедила СОМНЕНИЕ, вот только АПАТИЯ, которую никогда ничего не интересовало, отказалась участвовать в игре. ПРАВДА предпочла не прятаться, потому что, в конце концов, ее всегда находят. ГОРДОСТЬ сказала, что это совершенно дурацкая игра (ее ничего кроме себя самой не волновало). А ТРУСОСТИ очень не хотелось рисковать.
- Раз, два, три…- начало счет СУМАСШЕСТВИЕ. Первой спряталась ЛЕНЬ, она укрылась за ближайшим камнем на дороге, ВЕРА поднялась на небеса, а ЗАВИСТЬ спряталась в тени ТРИУМФА, который собственными силами ум    удрился взобраться на верхушку самого высокого дерева. БЛАГОРОДСТВО очень долго не могло спрятаться, так как каждое место, которое оно находило, казалось идеальным для его друзей:
Кристально чистое озеро - для КРАСОТЫ. Расщелина дерева - так, это для СТРАХА.
Крыло бабочки - для СЛАДОСТРАСТИЯ. Дуновение ветерка - ведь это для СВОБОДЫ!
И оно замаскировалось в лучике солнца. ЭГОИЗМ, напротив, нашел только для себя теплое и уютное местечко. ЛОЖЬ спряталась на глубине океана (на самом деле она укрылась в радуге), а СТРАСТЬ и ЖЕЛАНИЕ затаились в жерле вулкана. ЗАБЫВЧИВОСТЬ, даже не помню, где она спряталась, да это и не важно.
Когда СУМАСШЕСТВИЕ досчитало до 999999, ЛЮБОВЬ все еще искала, где бы ей спрятаться, но все уже было занято. Но вдруг она увидела дивный розовый куст и решила укрыться среди его цветов. - Миллион, - сосчитало СУМАСШЕСТВИЕ и принялось искать.  Первой оно, конечно же, нашло ЛЕНЬ. Потом услышало, как ВЕРА спорит с Богом, а о СТРАСТИ и ЖЕЛАНИИ оно узнало по тому, как дрожит вулкан.
Затем СУМАСШЕСТВИЕ увидело ЗАВИСТЬ и догадалось, где прячется ТРИУМФ.
ЭГОИЗМ и искать было не нужно, потому что местом, где он прятался, оказался улей пчел, которые решили выгнать непрошеного гостя. В поисках СУМАСШЕСТВИЕ подошло напиться к ручью и увидело КРАСОТУ. СОМНЕНИЕ сидело у забора, решая, с какой же стороны ему спрятаться. Итак, все были найдены: ТАЛАНТ - в свежей и сочной траве, ПЕЧАЛЬ - в темной пещере, ЛОЖЬ - в радуге (если честно, то она пряталась на дне океана). Вот только ЛЮБОВЬ найти не могли... СУМАСШЕСТВИЕ искало за каждым деревом, в каждом ручейке, на вершине каждой горы и, наконец, он решило посмотреть в розовых кустах, и когда раздвигало ветки, услышало крик. Острые шипы роз поранили ЛЮБВИ глаза. СУМАСШЕСТВИЕ не знало, что и делать, принялось извиняться, плакало, молило, просило прощения и в искупление своей вины пообещало ЛЮБВИ стать ее поводырем.  И вот с тех пор, когда впервые на земле играли в прятки, ЛЮБОВЬ слепа и СУМАСШЕСТВИЕ водит её за руку...

                ***

 Дорогое лекарство - нежность….

Дорогое лекарство - нежность:
Принимать каждый день по капле,
добавлять по чуть-чуть во фразы
перед каждым приёмом речи.
Очень хрупкая упаковка,
очень маленький срок хранения.
(Только - в тёплом и светлом месте!
Только в любящем чьём-то сердце…)
Показания к применению:
одиночество, боль, обида,
ядовитая злая горечь,
острый приступ мизантропии.
Дорогое лекарство нежность
аллергии не вызывает.
Только с фальшью несовместимо
дорогое лекарство нежность.
Дорогое лекарство - нежность.
До чего ж мы с тобой богаты,
если можем себе позволить
дорогое лекарство: нежность …
      автор неизвестен
   
                ***
               
Все нужно пережить на этом свете

Все нужно пережить на этом свете,
Все нужно испытать и оценить…
Несчастье, боль, измену, горе, сплетни
- Все нужно через сердце пропустить.
Но главное - во тьме безумной века,
Что б ни случилось в жизни - устоять!
Быть чутким к горю,оставаться человеком
И теплоту сердец не потерять…
И что-то в жизни этой бессердечной
Вам суждено исправить, изменить,
Во имя счастья,жизни бесконечной
Вам суждено спасать, добро творить!
И, может быть,когда-то Вы поймете,
Что для кого-то счастье принесли.
И со спокойной совестью вздохнете -
Вы не напрасно жизнь свою прошли!
Все нужно пережить на этом свете,
Все нужно испытать и оценить…
И лишь тогда,вставая на рассвете,
Вы сможете смеяться и любить…
           автор неизвестен

                ***

  Когда-то давно, в одном городе, жил великий мудрец. Слава о его мудрости разнеслась далеко вокруг его родного города, люди издалека приходили к нему за советом. Но был в городе человек, завидующий его славе. Пришел он как-то на луг, поймал бабочку, посадил ее между сомкнутых ладоней и подумал: “Пойду-ка я к мудрецу и спрошу у него: скажи, о мудрейший, какая бабочка у меня в руках — живая или мертвая? Если он скажет мертвая, я открою ладони, бабочка улетит, если он скажет живая, я сомкну ладони и бабочка умрет. Вот тогда все поймут, кто из нас умнее.”
Так все и получилось. Завистник пришел в город и спросил у мудреца: “Скажи, о мудрейший, какая бабочка у меня в руках — живая или мертвая?”
Тогда мудрец, который был действительно умным человеком, сказал: “Всё в твоих руках”

                ***

                Дмитрий Шнайдер

Ехал странник на коне
По разграбленной стране,
Впереди увидел хату
Этак сносную вполне.

Было в ней четыре стенки,
Печь была и даже дверь.
Была сверху даже крыша
Из соломы, верь не верь.

В доме том одна старушка
Очень древняя жила
И древнее чем избушка
Эта бабушка была.

Тихим голосом молилась
О здоровии царя,
Чтобы жизнь его продлилась.
Страннику казалось зря.

Слез с коня он, поклонился
И сказал старушке, что
Он бы точно не молился
За тирана ни за что.

- "Эка сволочь, ишь какая,
До чего довёл народ,
Ведь повысил он налоги
В десять раз за этот год!"

И ответила бабуля: -
"Когда была молодой,
Смерти я царю желала,
Мне казалось, он плохой.

Долго ль, скоро ль, но он помер.
Воцарился здесь другой.
Был он прежнего страшнее.
Мне казалось, царь плохой.

Смерти я царям желала
Много, много долгих лет,
Пока плохо так не стало,
Как ещё не видел свет.

И теперь боюсь я странник,
Что и этот царь помрёт,
Что наш следующий начальник
Всех нас со свету сживёт».
               


               
        ***

   Юрий Левитанский

Каждый выбирает для себя

Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе.
Щит и латы, посох и заплаты,
меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже - как умею.
Ни к кому претензий не имею.
Каждый выбирает для себя.

           * * *

Живешь, не чувствуя вериг,
живешь - бежишь туда-сюда.
- Ну как, старик? - Да так, старик!
Живешь - и горе не беда.
Но вечером, но в тишине,
но сам с собой наедине,
когда звезда стоит в окне,
как тайный соглядатай,
и что-то шепчет коридор,
как ростовщик и кредитор
и въедливый ходатай.
Живешь, не чувствуя верги,
и все на свете трын-трава.
- Ну, как, старик? - Да так, старик!
- Давай, старик, качай права!
Но вечером, но в тишине,
но сам с собой наедине,
когда звезда стоит в окне,
как тайный соглядатай...
Итак - не чувствуем вериг,
среди имен, среди интриг,
среди святых, среди расстриг
живешь - как сдерживаешь крик.
Но вечером, но в тишине...


            * * *

Собирались наскоро,
обнимались ласково,
пели, балагурили,
пили и курили.
День прошел - как не было.
Не поговорили.

Виделись, не виделись,
ни за что обиделись,
помирились, встретились,
шуму натворили.
Год прошел - как не было.
Не поговорили.

Так и жили - наскоро,
и дружили наскоро,
не жалея тратили,
не скупясь дарили.
Жизнь прошла - как не было.
Не поговорили.

           * * *
Пред вами жизнь моя - прочтите жизнь мою.
Ее, как рукопись, на суд вам отдаю,
как достоверный исторический роман,
где есть местами романтический туман,
но неизменно пробивает себе пут
реалистическая соль его и суть.
Прочтите жизнь мою, прочтите жизнь мою.
Я вам ее на суд смиренно отдаю.
Я все вложил в нее, что знал и что имел.
Я так писал ее, как мог и как умел.
И стоит вам хотя б затем ее прочесть,
чтоб все грехи мои и промахи учесть,
чтоб всех оплошностей моих не повторять,
на повторенье уже время не терять, -
мне так хотелось бы, чтоб повесть ваших дней
моей была бы и правдивей, и верней!

            * * *
Горящими листьями пахнет в саду,
прощайте,
я больше сюда не приду.
Дымится бумага,
чернеют листы.
Сжигаю мосты.

Чернеют листы,
тяжелеет рука.
Бикфордовым шнуром
дымится строка.
Последние листья,
деревья пусты.
Сжигаю мосты.

Прощайте,
прощальный свершаю обряд.
Осенние листья,
как порох, горят.
И капли на стеклах,
как слезы, чисты.
Сжигаю мосты.

Я больше уже не приду в этот сад.
Иду, чтоб уже не вернуться назад.
До ранней,
зеленой,
последней звезды
сжигаю мосты.

           * * *

Я медленно учился жить,
ученье трудно мне давалось.
К тому же часто удавалось
урок на после отложить.

Полжизни я учился жить,
и мне за леность доставалось -
но ведь полжизни оставалось,
я полагал,
куда спешить!

Я невнимателен бывал -
то забывал семь раз отмерить,
то забывал слезам не верить,
урок мне данный забывал.

И все же я учился жить.
Отличник - нет, не получился.
Зато терпенью научился,
уменью жить и не тужить.

Я поздно научился жить.
С былою ленью разлучился.
Да правда ли,
что научился,
как надо, научился жить?

И сам плечами лишь пожмешь,
когда с утра забудешь снова:
не выкинуть из песни слова
и что посеешь, то пожнешь.

И снова, снова к тем азам,
в бумагу с головой заройся.
- Сезам,- я говорю,- откройся! -
Не отворяется Сезам.

             * * *

Кто-то так уже писал.
Для чего ж ты пишешь, если
кто-то где-то, там ли, здесь ли,
точно так уже писал!

Кто-то так уже любил.
Так зачем тебе все это,
если кто-то уже где-то
так же в точности любил!

- Не желаю, не хочу
повторять и повторяться.
Как иголка
затеряться
в этом мире не хочу.

Есть желанье у меня,
и других я не имею -
так любить, как я умею,
так писать, как я могу.

- Ах ты, глупая душа,
все любили,
все писали,
пили, ели, осязали
точно так же, как и ты.

Ну, пускай и не совсем,
не буквально и не точно,
не дословно, не построчно,
не совсем - а все же так.

Ты гордыней обуян,
но смотри, твоя гордыня -
ненадежная твердыня,
пропадешь в ней ни за грош.

Ты дождешься многих бед,
ты погибнешь в этих спорах -
ты не выдумаешь порох,
а создашь велосипед!..

- Ну, конечно,- говорю,-
это знают даже дети -
было все уже на свете,
все бывало,- говорю.

Но позвольте мне любить,
а писать еще тем паче,
так -
а все-таки иначе,
так -
а все же не совсем.

Пусть останутся при мне
эта мука и томленье,
это странное стремленье
быть всегда самим собой!..

И опять звучит в ушах
нескончаемое это -
было, было уже где-то,
кто-то так уже писал!

              * * *

      Послание юным друзьям

Я, побывавший там, где вы не бывали,
я, повидавший то, чего вы не видали,
я, уже  т а м  стоявший одной ногою,
я говорю вам - жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю я, жизнь все равно прекрасна,
даже когда трудна и когда опасна,
даже когда несносна, почти ужасна -
жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Вот оглянусь назад - далека дорога.
Вот погляжу вперед - впереди немного.
Что же там позади? Города и страны.
Женщины были - Жанны, Марии, Анны.
Дружба была и верность. Вражда и злоба.
Комья земли стучали о крышку гроба.
Старец Харон над темною той рекою
ласково так помахивал мне рукою -
дескать, иди сюда, ничего не бойся, .
вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем.

Как я цеплялся жадно за каждый кустик!
Как я ногтями в землю впивался эту!
Нет, повторял в беспамятстве, не поеду!
Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!

 Ниточка жизни. Шарик, непрочно свитый.
 Зыбкий туман надежды. Дымок соблазна.
Штопаный, перештопанный, мятый, битый,
жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю, прекрасна и бесподобна,
как там ни своевольна и ни строптива -
ибо, к тому же, знаю весьма подробно,
что собой представляет альтернатива...

Робкая речь ручья. Перезвон капели.
Мартовской брагой дышат речные броды.
Лопнула почка. Птицы в лесу запели.
Вечный и мудрый круговорот природы.

Небо багрово-красно перед восходом.
Лес опустел. Морозно вокруг и ясно.
Здравствуй, мой друг воробушек,
с Новым годом!
Холодно, братец, а все равно - прекрасно!

                * * *

Все уже круг друзей, тот узкий круг,
Где друг моих друзей мне тоже друг,
И брат моих друзей мне тоже брат,
И враг моих друзей мне враг стократ.

Все уже круг друзей, все уже круг
Знакомых лиц и дружественных рук,
Все шире круг потерь, все глуше зов
Ушедших и умолкших голосов.

Но все слышней с годами, все слышней
Невидимых разрывов полоса,
Но все трудней с годами, все трудней
Вычеркивать из книжки адреса,

Вычеркивать из книжки имена,
Вычеркивать, навечно забывать,
Вычеркивать из книжки времена,
Которым уже больше не бывать.

Вычеркивать, вести печальный счет,
Последний счет вести начистоту,
Как тот обратный, медленный отсчет,
Перед полетом в бездну, в пустоту,

Когда уже - прощайте насовсем,
Когда уже - спасибо, если есть.
Последний раз вычеркивая - семь,
Последний раз отбрасывая - шесть,

Последний раз отсчитывая - пять,
И до конца отсчитывая вспять -
Четыре, три - когда уже не вдруг
Нет никого, и разомкнется круг...

Распался круг, прощайте, круга нет.
Распался, ни упреков, ни обид.
Спокойное движение планет
По разобщенным эллипсам орбит.

И пустота. Ее зловещий лик
Все так же ясен, строен и велик.

                * * *

Что-то случилось, нас все покидают.
Старые дружбы, как листья, опали.
...Что-то тарелки давно не летают.
Снежные люди куда-то пропали.
А ведь летали над нами, летали.
А ведь кружили по снегу, кружили.
Добрые феи над нами витали.
Добрые ангелы с нами дружили.
Добрые ангелы, что ж вас не видно?
Добрые феи, мне вас не хватает!
Все-таки это ужасно обидно -
знать, что никто над тобой не летает.
...Лучик зеленой звезды на рассвете.
Красной планеты ночное сиянье.
Как мне без вас одиноко на свете,
о недоступные мне марсиане!
Снежные люди, ну что ж вы, ну где вы,
о белоснежные нежные девы!
Дайте мне руки, раскройте объятья,
о мои бедные сестры и братья!
...Грустно прощаемся с детскими снами.
Вымыслы наши прощаются с нами.
Крыльев не слышно уже за спиною.
Робот храпит у меня за стеною.

                * * *

Были смерти, рожденья, разлады, разрывы -
разрывы сердец и распады семей -
возвращенья, уходы.
Было все, как бывало вчера и сегодня
и в давние годы.
Все, как было когда-то, в минувшем столетье,
в старинном романе,
в Коране и в Ветхом завете.
Отчего ж это чувство такое, что все по-другому,
что все изменилось на свете?
Хоронили отцов, матерей хоронили,
бесшумно сменялись
над черной травой погребальной
за тризною тризна.
Все, как было когда-то, как будет на свете
и ныне и присно.
Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,
а с ними,
а теперь это с нами, теперь это с нами самими.
А теперь мы и сами уже перед господом богом стоим,
неприкрыты и голы,
и звучат непривычно - теперь уже в первом лице -
роковые глаголы.
Это я, а не он, это ты, это мы, это в доме у нас,
это здесь, а не где-то.
В остальном же, по сути, совсем не существенна
разница эта.
В остальном же незыблем порядок вещей,
неизменен,
на веки веков одинаков.
Снова в землю зерно возвратится,
и дети к отцу возвратятся,
и снова Иосифа примет Иаков,
И пойдут они рядом, пойдут они, за руки взявшись,
как равные, сын и отец,
потому что сравнялись отныне
своими годами земными.
Только все это будет не с ними, а с нами,
теперь уже с нами самими.
В остальном же незыблем порядок вещей,
неизменен,
и все остается на месте.
Но зато испытанье какое достоинству нашему,
нашему мужеству,
нашим понятьям о долге, о чести.
Как рекрутский набор, перед господом богом стоим,
неприкрыты и голы,
и звучат все привычней -
звучавшие некогда в третьем лице -
роковые глаголы.
И звучит в окончанье глагольном,
легко проступая сквозь корень глагольный,
голос леса и поля, травы и листвы
перезвон колокольный.

                * * *

         Попытка  утешенья

Все непреложней с годами, все чаще и чаще,
я начинаю испытывать странное чувство,
словно я заново эти листаю страницы,
словно однажды уже я читал эту книгу.
Мне начинает все чаще с годами казаться -
и все решительней крепнет во мне убежденье -
этих листов пожелтевших руками касаться
мне, несомненно, однажды уже приходилось.
Я говорю вам - послушайте, о, не печальтесь,
о, не скорбите безмерно о вашей потере -
ибо я помню,
что где-то на пятой странице
вы все равно успокоитесь и обретете.
Я говорю вам - не следует так убиваться,
о, погодите, увидите, все обойдется -
ибо я помню,
что где-то страниц через десять
вы напеваете некий мотивчик веселый.
Я говорю вам - не надо заламывать руки,
хоть вам и кажется небо сегодня с овчину -
ибо я помню,
что где-то на сотой странице
вы улыбаетесь, как ничего не бывало.
Я говорю вам - я в этом могу поручиться,
я говорю вам - ручаюсь моей головою,
ибо, воистину, ведаю все, что случится
следом за тою и следом за этой главою.
Я и себе говорю - ничего не печалься
Я и себя утешаю - не плачь, обойдется.
Я и себе повторяю -
ведь все это было,
было, бывало, а вот обошлось, миновало.
Я говорю себе - будут и горше страницы,
будут горчайшие, будут последние строки,
чтобы печалиться, чтобы заламывать руки -
да ведь и это всего до страницы такой-то.

               
               
             * * *
Николай Николаевич Добронравов

                1825 год 
Не увидеть нам счастья ближнего,
Вносят чёрные свечи в зал.
Бал повешенных, бал униженных,
Государевой милости бал…
Не стихи свои, не пророчества —
Мы свободу в душе спасём.
Православные тайным обществом
Осенили себя, как крестом.
Не поверили слову дерзкому —
Повернули полки назад,
И по Нерчинску, как по Невскому,
Колокольцы звенят, звенят…
Со свободою мы обвенчаны,
Знали верность, измену, злость,
Только ангелам — русским женщинам —
Нас понять и простить довелось…
Я только боль тебе принёс,
Твоя судьба — мой тяжкий грех.
От этих слёз, озябших слёз
Родится снег, сибирский снег.
Прости меня за этот снег,
Прости за боль душевных ран,
За горький век, жестокий век,
За то, что он достался нам.
Свидетель Бог, как я люблю.
Увы, немыслим наш побег.
На честь мою, на жизнь твою
Ложится снег, ложится снег.
Над немотой замёрзших рек
Гудит седых снегов хорал.
Холодный век, жестокий век.
Последний бал, прощальный бал.
Наш тяжкий крест — наш долгий путь.
Заря при нас не занялась.
Когда-нибудь, когда-нибудь,
Когда-нибудь вспомянут нас!..
1987
                * * *

                Ах, печаль, ты моя печаль
Сколько лет уже нет войны,
Нынче бомбы не в моде вроде…
Но уходят от нас сыны —
На войну без войны уходят.
Ни моей, ни твоей вины
В этом нету, родной мой, нету,
Но в объятиях сатаны
Мы живём вопреки рассвету.
Ах ты, Боже, ты Боже мой,
Рано утром заходит солнце…
Не вернётся мой сын домой,
Только горе в страну вернётся.
Ах, печаль, ты моя печаль,
Ты скажи, за грехи какие
Нам своих никогда не жаль,
Нам не жаль сыновей России.
Свет надежды уже погас,
Наши судьбы — штрафные роты…
Нам труднее в сто раз без вас,
Это мы без детей — сироты.
Вы ничьи там, вдали, ничьи,
Судит наших чужое вече…
А во сне всё ручьи, ручьи,
По приметам — к желанной встрече…
1993
                * * *

                Основа жизни
И сейчас не прожить без хлеба,
Хлеб, как прежде, основа жизни…
И сейчас не прожить без хлеба,
Как и тысячу лет назад.

И сейчас не прожить без зрелищ,
Всё сильней стадионов рокот.
И сейчас не прожить без зрелищ,
Как и много веков назад.

И сейчас не прожить без пушек,
Каждый держит в руках оружье,
Только вместо пищалей древних
Век придумал страшнее смерть.

Нынче можно прожить без Бога,
И хоть жить без него труднее,
Всё же можно прожить без Бога
И без древних святых молитв.

Можно даже прожить без счастья,
Счастья просто на всех не хватит,
И не каждый находит счастье,
И не всякий найдёт любовь.

Но сейчас не прожить без правды,
Правда людям нужнее хлеба,
И когда-нибудь мир решится
Правду Богом своим избрать!
1968
                * * *

                Николай  Бердяев
                (1874 – 1948),
                русский философ и публицист
Темна Россия и забита:
Тираны, войны, недород...
К чему клеймо антисемита
Тебе, страдающий народ?
К чему свирепствовать, Россия,
От хижины и до дворца?
К тому ли звал тебя Мессия?
Поводыря нет у слепца?
Опомнись: нет великих наций,
Евангелью не прекословь.
Отвергни ритуал оваций.
Когда громишь ты иноверцев,
Стократ твоя же льется кровь,
Так коль не разумом, так – сердцем.

                * * *
О
днажды на свет появилась ворона, но необычная, белая. С детства ее невзлюбили. Да и детства то у нее не было. Ведь детство заканчивается вне зависимости от возраста, детство заканчивается когда судьба рушит все твои мечты и показывает что ей на тебя наплевать… Так произошло с белой вороной… Поэтому она была “взрослее” всех своих сверстников на много лет. Ее характер закалился, она стала одной из самых сильных птиц. Но ей не хватало понимания и поддержки. Ее ненавидели многие, просто потому, что она была другой, не такой как все остальные вороны, а она не могла понять: За что? Почему они меня ненавидят? Ей часто делали всякие гадости, а она продолжала отвечать добром на зло, чем еще больше злила остальных птиц в ее стае. В тот период ее жизни белая ворона не поникла. Она летала над верхушками деревьев гордо расправив крылья и подняв голову. “Вы посмотрите какая высокомерная!” - слышалось карканье со всех сторон. Но ворона была даже рада этому, она думала: “Зато теперь у них хотя бы есть причина для ненависти”.Шли годы, белая ворона стала очень сильной, выносливой, многие ей завидовали и от этого еще больше ненавидели… И тут белая ворона решилась на отчаянный шаг - улететь, покинуть свою стаю, ведь возможно где-то существует царство белых птиц, где ее примут, полюбят, она не будет одинокой. И она пошла на этот шаг…На совете стаи обсуждали эту белую ворону: - Она улетела, а все-таки она не была такой уж плохой вороной, какой мы ее считали.  - Да, она оставила после себя много добра. - А я был влюблен в нее с детства, но я не мог сказать ей об этом - ведь она другая, меня бы не поняли остальные вороны в нашей стае.…А она все летела, в поисках сказочного царства белых птиц, где ее поймут, примут, полюбят. А на фоне алого заката можно было видеть силуэт летящей птицы, гордо расправившей крылья и поднявшей голову…
                * * *
К
огда-то давно старик открыл своему внуку одну жизненную истину:
— В каждом человеке идёт борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло: зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь. Другой волк представляет добро: мир, любовь, надежду, истину, доброту и верность.
Внук, тронутый до глубины души словами деда, задумался, а потом спросил:
— А какой волк в конце побеждает?
Старик улыбнулся и ответил:
— Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь.
               

                * * *








                * * *

               
                Наталья Щеглова

«Я иду половодьем монголо-татарского плена,
Я иду пепелищем забытых потомками битв,
По колено в крови и в слезах по колено,
Сквозь неистовый плач
и сквозь шепот горячих молитв.

Оглянись, поколенье рожденных на новые муки,
Очи прежде усопших с надеждою смотрят на нас,
Из прошедших веков тянут дети истлевшие руки
За растоптанным хлебом,
что мы попираем сейчас.

Я иду сквозь пустые ветра эпидемий,
Через ужасы тюрем, острогов и концлагерей,
Через битвы идей, через дебри ошибочных мнений,
Сквозь ухмылки тиранов
и вечную скорбь матерей.

Я иду сквозь себя,
сквозь предательства,
слезы, разлуки,
Сквозь болезни и страх,
сквозь заклятья любимых имен,
Но из чистых высот тянет небо
пронзенные руки
К нам, слепым прокаженным
грядущих и прежних времен».
Зажгу свечу,
и, глядя в пламя,
Я вспомню твой усталый взгляд,
Так звезды тихие глядят,
Верша судьбу и суд над нами.


         *     *     *
                Зажгу свечу
Зажгу свечу,
и, глядя в пламя,
Я вспомню тихий голос твой,
Такой далекий и родной,
Орган поет в уснувшем храме.

Зажгу свечу,
и, глядя в пламя,
Я вспомню рук твоих тепло,
И станет горько и светло,
Как будто пластырь лег на раны.

Зажгу свечу,
и, глядя в пламя,
Я помолюсь невольно здесь
О всем, что было и что есть,
О всем, что будет между нами.

              *     *     *

                Наталья Крандиевская

Глухая ночь! Не видно света.
 Тяжелый гнет царит кругом,
 И скорбным крикам нет ответа
В глубоком сумраке ночном.

Здесь нет людей, людей свободных,
 Лишь с плачем тяжким и больным
Толпы оборванных, голодных
Снуют по улицам пустым.

 О край унылый, без привета!
 Когда ж утихнет крик больной?
 Когда же луч тепла и света
Взойдет над скорбною страной?
 2 ноября 1905

                *     *     *

Надеть бы шапку-невидимку
И через жизнь пройти бы так!
 Не тронут люди нелюдимку,
 Ведь ей никто ни друг, ни враг.

 Ведёт раздумье и раздолье
Её в скитаньях далеко.
 Неуязвимо сердце болью,
 Глаза открыты широко.

 И есть ли что мудрее, люди, —
Так, молча, пронести в тиши
На приговор последних судей
Неискажённый лик души!

             *     *     *

 Подумала я о родном человеке,
 Целуя его утомлённые руки:
 И ты ведь их сложишь навеки, навеки,
 И нам не осилить последней разлуки.

 Как смертных сближает земная усталость,
 Как всех нас равняет одна неизбежность!
 Мне душу расширила новая жалость,
 И новая близость, и новая нежность.

 И дико мне было припомнить, что гложет
Любовь нашу горечь, напрасные муки.
 О, будем любить, пока смерть не уложит
На сердце ненужном ненужные руки!

                *     *     *

 Таро — египетские карты —
Я разложила на полу.

Здесь мудрость тёмная Астарты, —
Цветы, приросшие к жезлу,

 Мечи и кубки... Символ древний,
 К стихиям мира тайный ключ,
 Цветы и лев у ног царевны,
 И голубой астральный луч.

 В фигурах, сложенных искусно
Здесь в треугольник, там в венок,
 Мне говорили, светит тускло
Наследной истины намек.

 Но разве мир не одинаков
В веках, и ныне, и всегда,
 От кабалы халдейских знаков
До неба, где горит звезда?

 Всё та же мудрость, мудрость праха,
 И в ней всё тот же наш двойник —
Тоски, бессилия и страха
Через века глядящий лик.

                *     *     *

Я твоё не трону логово,
 Не оскаливай клыки.
 От тебя ждала я многого,
 Но не поднятой руки.

 Эта ненависть звериная,
 Из каких она берлог?
 Не тебе ль растила сына я?
 Как забыть ты это мог?

 В дни, когда над пепелищами
Только ветер закружит,
В дни, когда мы станем нищими,
 Как возмездие велит,

 Вспомню дом твой за калиткою,
 Волчьей ненависти взгляд,
 Чтобы стало смертной пыткою
Оглянуться мне назад.
 Июль 1941
                *     *     *

Я не прячу прядь седую
В тусклом золоте волос.
 Я о прошлом не тоскую, —
Так случилось, так пришлось.

 Всё светлее бескорыстье,
 Всё просторней новый дом,
 Всё короче, проще мысли
О напрасном, о былом.

 Но не убыль, не усталость
Ты несёшь в мой дом лесной,
 Молодая моя старость
С соучастницей-весной!

 Ты несёшь ко мне в Заречье
Самый твой роскошный дар:
 Соловьиный этот вечер
И черёмухи угар.

 Ты несёшь такую зрелость
И такую щедрость сил,
 Чтобы петь без слов хотелось
И в закат лететь без крыл.
 Весна 1939. Заречье

              *     *     *
             Эпитафия

 Уходят люди и приходят люди.
 Три вечных слова — было, есть и будет—
Не замыкая, повторяют круг.

 Венок любви, и радости, и муки
Подхватят снова молодые руки,
 Когда его мы выроним из рук.

 Да будет он, и лёгкий и цветущий,
 Для новой жизни, нам вослед идущей,
 Благоухать всей прелестью земной,

 Как нам благоухал. Не бойтесь повторенья
И смерти таинство, и таинство рожденья
Благословенны вечной новизной.
1954
                ***

                К себе

Ты усомнилась в реальности
Того, что любовью зовется,
 Ведь от любой банальности
Сердце ускоренно бьется.

 Спорщица неукротимая,
 Вечно ты жизнь критикуешь,
 Вечно в края нелюдимые
Переселенцев вербуешь.

 Жить по людскому не нравится —
Лучше бы с облаком плыть;
 Знаешь, моя красавица,
 Трудно такой угодить.

 Кто ты, скажи мне на милость,
 Прошлое разоблачи:
 Птицей ли ты уродилась,
Музой ли с неба спустилась,
 Света ли ищешь в ночи?
 Не отвечай мне. Молчи.
 Ночь на 8 июня 1958. Репино

                ***
Яблоко, надкушенное Евой,
 Брошенное на лужайке рая,
 У корней покинутого древа
Долго пролежало, загнивая.

 
Звери, убоявшись Божья гнева,
 Страшный плод не трогали, не ели,
 Не клевали птицы и не пели
Возле кущ, где соблазнилась Ева.

 
И творец обиженный покинул
Сад цветущий молодого рая
И пески горячие раскинул
Вкруг него от края и до края.

 
Опустился зной старозаветный
И спалил цветы, деревья, кущи,
 Но оставил плод едва заметный,
 Яблоко, что проклял Всемогущий.
И пески тогда его накрыли…
1958

             ***
               


                30 самых правильных законов жизни

1. ЗАКОН ПУСТОТЫ. Все начинается с пустоты. Пустота всегда должна быт заполнена. 2. ЗАКОН ШЛАГБАУМА. Возможности не даются впрок. Должно быть принято решение пересечь шлагбаум как условное препятствие. Возможности даются после внутреннего решения. Заветные желания даются нам вместе с силами на их осуществление.
 3. ЗАКОН НЕЙТРАЛЬНОГО ПОЛОЖЕНИЯ. Чтобы измениться, надо остановиться, а потом уже менять направление движения.
 4. ЗАКОН ПЛАТЫ. Платить нужно за все: за действие и бездействие. Что будет
дороже? Иногда ответ очевиден только в конце жизни, на предсмертном одре –
дороже плата за бездействие. Избегание неудач не делает человека счастливым. «В
моей жизни было много неудач, большинство из которых так и не случилось»- слова
старика сыновьям перед смертью.
 5. ЗАКОН ПОДОБИЯ. Подобное притягивается подобным. В нашей жизни нет случайных встречных. Мы привлекаем к себе не тех людей, которых хотим привлечь, а тех, кто подобен нам.
 6. ЗАКОН МЫШЛЕНИЯ. Внутренний мир мыслей человека воплощается во внешний мир вещей. Нужно не искать причины несчастий во внешнем мире, а обращать свой взор вовнутрь. Наш внешний мир- это реализованный мир наших внутренних мыслей.
 7. ЗАКОН КОРОМЫСЛА. Когда человек чего-то хочет, но это недостижимо, надо
придумать другой интерес, равновеликий по силе первому.
 8. ЗАКОН ПРИТЯЖЕНИЯ. Человек притягивает к себе то, что он любит, боится или
постоянно ожидает, т.е. все, что находится в его центральном, сфокусированном
сознании. Жизнь дает нам то, что мы ожидаем от нее получить, а не то, что хотим.
«На что рассчитываешь, то и обретешь».
 9. ЗАКОН ПРОСЬБЫ. Если ничего у жизни не просишь, то ничего и не получаешь. Если мы просим у судьбы непонятно что, то и получаем неизвестно что. Наша просьба притягивает соответствующую реальность.
 10. ЗАКОН ОГРАНИЧЕННОСТИ №1. Всего предусмотреть нельзя. Всякий видит и слышит лишь то, что понимает, поэтому он и не может учесть все обстоятельства. Все зависит от наших внутренних преград, наших собственных ограничений. Есть события,тпроисходящие помимо нашей воли, их нельзя предвидеть, и мы не несем за них ответственности. При всем своем желании человек не может контролировать все
события своей жизни.
 11. ЗАКОН ЗАКОНОМЕРНОСТИ. В жизни часто происходят независящие от нас события. Единожды произошедшее событие можно рассматривать как случайность, дважды произошедшие – совпадение, но трижды – закономерность.
 12. ЗАКОН ОГРАНИЧЕННОСТИ №2. Человек не может иметь все. Ему часто чего-то не то уже новая, измененная жизнь будет подчиняться Закону равновесия. Изменения обычно протекают медленно и болезненно из-за инерции в мыслях и в поведении, своего внутреннего сопротивления и реакции окружающих людей.
 20. ЗАКОН ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ. Наша жизнь не мыслима без противоположностей, в ней присутствуют рождение и смерть, любовь и ненависть, дружба и соперничество, встреча и расставание, радость и страдание, потеря и приобретение. Человек тоже противоречив: он, с одной стороны, стремится к тому, чтобы его жизнь была стабильна, но в то же время некая неудовлетворенность гонит его вперед. В мире противоположностей человек стремится обрести утраченное единство с самим собой, с другими людьми и с самой жизнью. Все имеет начало и конец, это земной круговорот и круговорот жизни. Вещи, достигнув своего предела, переходят в свою противоположность. Пара противоположностей поддерживает равновесие, а переход от одной крайности в другую создает многообразие жизни. Иногда для того, чтобы понять что-либо, нужно увидеть, узнать противоположность этого. Одна противоположность не может существовать без другой – для того, чтобы был день, нужна ночь.
 21. ЗАКОН ГАРМОНИИ. Человек ищет гармонии во всем: в себе, в мире. Достичь
гармонии с миром можно только будучи в гармонии с самим собой. Хорошее отношение к себе, принятие себя – залог гармонии с миром, людьми и собственной душой. Гармония не означает отсутствие трудностей и конфликтов, которые могут быть стимулом для личностного роста. Гармония между разумом, чувством и действием – может быть это и есть счастье?
 22. ЗАКОН ДОБРА И ЗЛА. Мир не создан лишь для удовольствия. Он не всегда
соответствует нашим представлениям о нем и нашим желаниям. Тот, кто не способен
сам сделать доброе дело, не оценит добра и от других. Для тех, кто не способен
видеть зло, зла не существует.
 23. ЗАКОН ЗЕРКАЛА. То, что человека раздражает в окружающих, есть в нем самом. То, что человек не хочет слышать от других людей, есть то, что ему важнее всего услышать на данном жизненном этапе. Другой человек может служить для нас
зеркалом, помогая нам открыть то, что мы не видим, не знаем в себе. Если человек
то, что его раздражает в других, исправит в себе, судьбе ни к чему будет
посылать ему такое зеркало. Избегая всего того, что нам неприятно, избегая людей,
вызывающих у нас негативные чувства, мы лишаем себя возможности изменить свою жизнь, лишаем себя возможности внутреннего роста.
 24. ЗАКОН ДОПОЛНЕНИЯ. Нам нужны люди, события, источники знаний, способные нам дать то, что мы хотим иметь, но имеем лишь в небольшом количестве. Мы стараемся стать сопричастными потенциалу других людей. Мы достраиваем себя вовне. Наше желание обладать кем-либо или чем-либо – это непризнание, отрицание собственных достоинств, неверие в то, что они у нас есть.
 25. ЗАКОН ЦЕПНОЙ РЕАКЦИИ. Если вы позволите разыграться своим негативным чувствам, то одно неприятное переживание потянется за другим. Если жить, предаваясь мечтам и грезам, то реальность вытиснится иллюзорным миром фантазий.
Человеку бывает сложно остановить поток своих негативных и непродуктивных мыслей, т.к. у него вырабатывается привычка переживать, волноваться, страдать, мечтать, т.е. уходить от действительности, от активного решения проблем. Чему отдаете больше энергии, того и будет больше. Мысль, которой вы дарите свое время,
действует как магнит, притягивая себе подобные. С одной беспокоящей мыслью
справиться легче, чем с роем навязчивых мыслей. В процессе нашего общения с
другими людьми мы склонны перенимать их настроение посредством эмоционального заражения.
26. ЗАКОН ПОДАВЛЕНИЯ. То, что человек подавляет в своих мыслях или действиях, то, что он отрицает в себе, в самый неподходящий момент способно извергнуться наружу. Нужно принять свои мысли и чувства, а не подавлять и не накапливать их в себе. Примите себя, примите от, что вам не нравится в себе, не критикуйте себя. Принятие, признание отвергаемого и отрицаемого в себе способствует внутреннему росту человека. Это позволяет жить ему полной жизнью. Мы стремимся обрести утраченное единство.
27. ЗАКОН ПРИНЯТИЯ ИЛИ СПОКОЙСТВИЯ. Сама по себе жизнь ни плоха, ни хороша. Хорошей или плохой ее делает наше восприятие. Жизнь такова, какова она есть. Нужно принимать жизнь, радоваться жизни, ценить жизнь. Доверьтесь жизни, доверьтесь силе вашего разума и велению сердца. «Все будет так, как надо, даже если по-другому».
 28. ЗАКОН ОЦЕНКИ СТОИМОСТИ ВАШЕЙ ЛИЧНОСТИ. Окружающие практически всегда оценивают человека так, как оценивает он себя сам. Нужно принимать и ценить себя. Не создавать себе кумиров, либо недостижимого, идеального образа себя. Не принимать мнение окружающих о вас за истину, не подвергая его критике. Стараясь заслужить любовь всех людей (что невозможно), вы пренебрегаете собственными потребностями, вы можете потерять себя, потерять уважение к себе. Невозможно быть во всем совершенным человеком. Вы стоите ровно столько, во сколько сами себя оцениваете, какова ваша самоценность. Однако доля реалистичности никогда не повредит.
 29. ЗАКОН ЭНЕРГООБМЕНА. Чем больше продвинулся человек в познании себя и мира, тем больше он может взять от мира и дать ему. Нужно суметь установить адекватный, справедливый обмен с судьбой. Если вы будете больше отдавать, чем брать, от это приведет к вашему энергетическому истощению. Если вы даете кому-то больше, чем получаете от него, у вас может возникнуть обида на человека. Мир существует для того, чтобы им можно было делиться друг с другом.
30. ЗАКОН СМЫСЛА ЖИЗНИ. Мы приходим из пустоты, пытаясь обрести смысл жизни, и вновь уходим в пустоту. У каждого человека свой смысл жизни, который может меняться на разных жизненных этапах. В чем заключается смысл жизни – стремиться к чему-либо или просто жить? Ведь стремясь к чему-либо, мы вынуждены выпустить из поля зрения саму жизнь, т.о. ради результата мы теряем сам процесс. Возможно, самый главный смысл жизни – сама жизнь. Нужно включаться в жизнь, принимая ее, тогда удастся воспринимать жизнь в ее многообразии и тогда она раскрасит бытие человека теми красками, которыми владеет сама. Смысл жизни человек может найти лишь вне себя, в мире. В жизни выигрывает тот, кто не просит у судьбы единственного рецепта, панацеи от всех болезней и от всех бед.

                ***
               
Александр Сергеевич Пушкин
               
Из Евгения Онегин
               
XX.
               
Ах, он любил, как в наши лета
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Еще любить осуждена:
Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ни музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни Науки
Души не изменили в нем,
Согретой девственным огнем.

               
 XXXIX.

Покамест упивайтесь ею,
Сей легкой жизнию, друзья!
Ее ничтожность разумею,
И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.
               
VII.

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей,
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.
               
VIII.

Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слезы,
Надзоры теток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!
               
XX.

Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рожестве их навещать,
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они...
И так, дай бог им долги дни!
               
XLIV.

Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?
               
XLV.

Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился... и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.
               
XLVI.

Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!
               
XXXIII.

Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги верно
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.
               
XXXIV.

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем, как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.
               
X.

Блажен, кто с молоду был молод,
Блажен, кто во-время созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
               
XI.
               
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь как на обряд,
И вслед за чинною толпой
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.
               
 ***
               
 Признание
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам...
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Когда я слышу из гостиной
Ваш легкий шаг, иль платья шум,
Иль голос девственный, невинный,
Я вдруг теряю весь свой ум.
Вы улыбнетесь, — мне отрада;
Вы отвернетесь, — мне тоска;
За день мучения — награда
Мне ваша бледная рука.
Когда за пяльцами прилежно
Сидите вы, склонясь небрежно,
Глаза и кудри опустя, —
Я в умиленье, молча, нежно
Любуюсь вами, как дитя!..
Сказать ли вам мое несчастье,
Мою ревнивую печаль,
Когда гулять, порой, в ненастье,
Вы собираетеся вдаль?
И ваши слезы в одиночку,
И речи в уголку вдвоем,
И путешествия в Опочку,
И фортепьяно вечерком?..
Алина! сжальтесь надо мною.
Не смею требовать любви.
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!
               
          ***

Вода весело плескалась в родной морской стихии. Но однажды ей взбрела в голову шальная мысль добраться до самого неба. Она обратилась за помощью к огню. Своим обжигающим пламенем он превратил воду в мельчайшие капельки теплого пара, которые оказались гораздо легче воздуха. Пар тотчас устремился вверх, поднимаясь в самые высокие и холодные слои воздуха. Оказавшись в заоблачной выси, капельки пара окоченели так, что у них зуб на зуб не попадал от холода. Чтобы как-то согреться, они теснее прижались друг к другу, но, став намного тяжелее воздуха, тут же попадали на землю в виде обычного дождя. Заболев тщеславием, вода вознеслась к небу, но была изгнана оттуда. Жаждущая земля поглотила дождь до единой капли. И воде еще долго пришлось отбывать наказание в почве, прежде чем она смогла возвратиться в морские просторы.
               
                ***
В. Шекспир

Монолог Гамлета (1600-1601гг.) в разных переводах

Перевод Б.Пастернака

Быть иль не быть, вот в чем вопрос.
Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть…и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
А то кто снес бы униженья  века,
Неправду угнетателя, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика.
Так погибают замыслы с размахом,
Вначале обещавшие успех,
От долгих отлагательств. Но довольно!
Офелия! О радость! Помяни
Мои грехи в своих молитвах, нимфа.
                ***
Перевод А.Кронеберга

Быть или не быть? Вот в чем вопрос!
Что благороднее: сносить ли гром и стрелы
Враждующей судьбы или восстать
На море бед и кончить их борьбою?
Окончить жизнь – уснуть,
Не более! И знать, что этот сон
Окончит грусть и тысячи ударов, -
Удел живых. Такой конец достоин
Желаний жарких. Умереть? Уснуть?
Но если сон виденья посетят?
Что за мечты на смертный сон слетят,
Когда стряхнем мы суету земную?
Вот что дальнейший заграждает путь!
Вот отчего беда так долговечна!
Кто снес бы бич и посмеянье века,
Бессилье прав, тиранов притесненье,
Обиды гордого, забытую любовь,
Презренных душ презрение к заслугам,
Когда бы мог нас подарить покоем
Один удар? Кто нес бы бремя жизни,
Кто гнулся бы под тяжестью трудов?
Да, только страх чего-то после смерти –
Страна безвестная, откуда путник
Не возвращался к нам, смущает волю,
И мы скорей снесем земное горе,
Чем убежим к безвестности за гробом.
Так всех нас совесть обращает в трусов,
Так блекнет в нас румянец сильной воли,
Когда начнем мы размышлять: слабеет
Живой полет отважных предприятий,
И робкий путь склоняет прочь от цели.
Офелия! О нимфа! Помяни
Мои грехи в твоей святой молитве!
                ***
Перевод Владимира Набокова

Быть иль не быть – вот в этом
вопрос; что лучше для души – терпеть
пращи и стрелы яростного рока
или, на море бедствий ополчившись
покончить с ними? Умереть: уснуть
не более, и если сон кончает
тоску души и тысячу тревог,
нам свойственных, – такого завершенья
нельзя не жаждать. Умереть, уснуть;
уснуть: быть может, сны увидеть; да,
вот где затор, какие сновиденья
нас посетят, когда освободимся
от шелухи сует? Вот остановка.
Вот почему напасти так живучи;
ведь кто бы снес бичи и глум времен,
презренье гордых, притесненье сильных,
любви напрасной боль, закона леность,
и спесь властителей, и все, что терпит
достойный человек от недостойных,
когда б он мог кинжалом тонким сам
покой добыть? Кто б стал под грузом жизни
кряхтеть, потеть, – но страх, внушенный чем-то
за смертью – неоткрытою страной,
из чьих пределов путник ни один
не возвращался, – он смущает волю
и заставляет нас земные муки
предпочитать другим, безвестным. Так
всех трусами нас делает сознанье,
на яркий цвет решимости природной
ложится бледность немощная мысли,
и важные, глубокие затеи
меняют направленье и теряют
названье действий. Но теперь – молчанье…
Офелия…
В твоих молитвах, нимфа,
ты помяни мои грехи.
              ***
Перевод К.Р. ( К.Р. – Великий Князь Константин Романов)

Быть иль не быть? Вот в чем вопрос.
Что выше:
Сносить в душе с терпением удары
Пращей и стрел судьбы жестокой или,
Вооружившись против моря бедствий,
Борьбой покончить с ними? Умереть, уснуть –
Не более; и знать, что этим сном покончишь
С сердечной мукою и с тысячью терзаний,
Которым плоть обречена, – о, вот исход
Многожеланный! Умереть, уснуть;
Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот оно!
Какие сны в дремоте смертной снятся,
Лишь тленную стряхнем мы оболочку, – вот что
Удерживает нас. И этот довод –
Причина долговечности страданья.
Кто б стал терпеть судьбы насмешки и обиды,
Гнет притеснителей, кичливость гордецов,
Любви отвергнутой терзание, законов
Медлительность, властей бесстыдство и презренье
Ничтожества к заслуге терпеливой,
Когда бы сам все счеты мог покончить
Каким-нибудь ножом? Кто б нес такое бремя,
Стеная, весь в поту под тяготою жизни,
Когда бы страх чего-то после смерти,
В неведомой стране, откуда ни единый
Не возвращался путник, воли не смущал,
Внушая нам скорей испытанные беды
Сносить, чем к неизведанным бежать? И вот
Как совесть делает из всех нас трусов;
Вот как решимости природный цвет
Под краской мысли чахнет и бледнеет,
И предприятья важности великой,
От этих дум теченье изменив,
Теряют и названье дел. – Но тише!
Прелестная Офелия! – О нимфа!
Грехи мои в молитвах помяни!
                ***
Перевод А.Радловой

Быть иль не быть? – вот в чем вопрос!
Что благородней для души – терпеть
Судьбы-обидчицы удары, стрелы
Иль, против моря бед вооружась,
Покончить с ними? Умереть, уснуть,
И все… И говорить, что сном покончил
С сердечной болью, с тысячью страданий,
Наследьем тела. Ведь конца такого
Как не желать нам? Умереть, уснуть,
Уснуть… И, может быть, увидеть сны…
Ах, в этом-то и дело все. Какие
Присниться сны нам могут в смертном сне,
Когда мы сбросим этот шум земной?
Вот здесь подумать надо… Оттого
У наших горестей так жизнь длинна.
Кто снес бы времени удары, глум?
И гнет господ? Насмешки наглецов?
Страдания отвергнутой любви?
Медлительность судов? И спесь властей?
Пинки, что терпеливый и достойный
От недостойных получает, – если
Покоя мог бы он достичь ножом
Простым? Кто стал бы этот груз тащить,
Потея и ворча под тяжкой жизнью?
Нет, ужас перед чем-то после смерти,
Та неоткрытая страна, откуда
К нам путешественник не возвращался,
Сбивает нашу волю, заставляет
Знакомые нам горести сносить
И не бежать от них к нем, что не знаем.
Так в трусов нас сознанье превращает,
И так природный цвет решенья меркнет,
Чуть ляжет на него тень бледной мысли,
И так дела высокой, смелой силы,
Остановившись на пути, теряют
Названье «действия». Но тише! Здесь
Прекрасная Офелия. Помяни
Мои грехи в своих молитвах, нимфа!
                ***
Перевод М.Загуляева

Быть иль не быть – вот он, вопрос. Должна ли
Великая душа сносить удары рока
Или, вооружась против потока бедствий,
Вступить с ним в бой и положить конец
Страданью…
Умереть – заснуть … и только.
И этим сном покончить навсегда
С страданьями души и с тысячью болезней,
Природой привитых к немощной плоти нашей…
Конец прекрасный и вполне достойный
Желаний жарких…
Умереть – заснуть…
Заснуть…быть может, видеть сны… какие?
Да, вот помеха… Разве можно знать,
Какие сны нам возмутят сон смертный…
Тут есть о чем подумать.
Эта мысль
И делает столь долгой жизнь несчастных.
И кто бы в самом деле захотел
Сносить со стоном иго тяжкой жизни,
Когда б не страх того, что будет там, за гробом.
Кто б захотел сносить судьбы все бичеванья
И все обиды света, поруганье
Тирана, оскорбленья гордеца,
Отверженной любви безмолвное страданье,
Законов медленность и дерзость наглеца,
Который облечен судьбой всесильной властью,
Презрение невежд к познаньям и уму,
Когда довольно острого кинжала,
Чтоб успокоиться навек… Кто б захотел
Нести спокойно груз несчастной жизни,
Когда б не страх чего-то после смерти,
Неведомой страны, откуда ни один
Еще доселе путник не вернулся…
Вот что колеблет и смущает волю,
Что заставляет нас скорей сносить страданья,
Чем убегать к иным, неведомым бедам,
Да, малодушными нас делает сомненье…
Так бледный свой оттенок размышленье
Кладет на яркий цвет уж твердого решенья,
И мысли лишь одной достаточно, чтоб вдруг
Остановить важнейших дел теченье.
О если б… Ах, Офелия… О Ангел,
В своей молитве чистой помяни
Мои грехи.
                ***
Перевод П. Гнедича

Быть иль не быть – вот в чем вопрос.
Что благороднее: сносить удары
неистовой судьбы – иль против моря
Невзгод вооружиться, в бой вступить
И все покончить разом… Умереть…
Уснуть – не больше, – и сознать – что сном
Мы заглушим все эти муки сердца,
Которые в наследье бедной плоти
Достались: о, да это столь желанный
Конец… Да, умереть – уснуть… Уснуть.
Жить в мире грез, быть может, вот преграда. –
Какие грезы в этом мертвом сне
Пред духом бестелесным реять будут…
Вот в чем препятствие – и вот причина,
Что скорби долговечны на земле…
А то кому снести бы поношенье,
Насмешки ближних, дерзкие обиды
Тиранов, наглость пошлых гордецов,
Мучения отвергнутой любви,
Медлительность законов, своевольство
Властей… пинки, которые дают
Страдальцам заслуженным негодяи, -
Когда бы можно было вековечный
Покой и мир найти – одним ударом
Простого шила. Кто бы на земле
Нес этот жизни груз, изнемогая
Под тяжким гнетом, – если б страх невольный
Чего-то после смерти, та страна
Безвестная, откуда никогда
Никто не возвращался, не смущали
Решенья нашего… О, мы скорее
Перенесем все скорби тех мучений,
Что возле нас, чем, бросив все, навстречу
Пойдем другим, неведомым бедам…
И эта мысль нас в трусов обращает…
Могучая решимость остывает
При размышленье, и деянья наши
Становятся ничтожеством… Но тише, тише.
Прелестная Офелия, о нимфа –
В своих святых молитвах помяни
Мои грехи…
                ***
Перевод Д.Аверкиева

Жизнь или смерть – таков вопрос;
Что благородней для души: сносить ли
И пращу, и стрелу судьбы свирепой,
Иль, встав с оружьем против моря зол,
Борьбой покончить с ними. Умереть –
Уснуть, – не больше. И подумать только,
Что сном окончатся и скорби сердца,
И тысячи страданий прирожденных,
Наследье плоти… Вот исход достойный
Благоговейного желанья… Умереть –
Уснуть… Уснуть… Быть может, видеть сны…
Вот в чем препятствие. Что мы, избавясь
От этих преходящих бед, увидим
В том смертном сне, – не может не заставить
Остановиться нас. По этой-то причине
Мы терпим бедствие столь долгой жизни, -
Кто снес бы бичеванье и насмешки
Людской толпы, презренье к бедняку,
Неправду притеснителя, томленье
Отверженной любви, бессилье права,
Нахальство власть имущих и пинки,
Что терпеливая заслуга сносит
От недостойного, – когда он может
Покончить с жизнью счеты
Простым стилетом. Кто бы стал таскать
Все эти ноши, и потеть, и охать
Под тягостною жизнью, если б страх
Чего-то после смерти, той страны
Неведомой, из-за границ которой
Не возвращаются, – не путал воли,
Уча, что лучше нам сносить земные беды,
Чем броситься к другим, нам неизвестным.
Так в трусов превращает нас сознанье;
Так и решимости природный цвет
От бледного оттенка мысли тускнет.
И оттого-то также предприятия,
Великие по силе и значенью,
Сбиваясь в сторону в своем теченье,
Не переходят в дело. – Успокойся…
Прекрасная Офелия… О нимфа,
В своих святых молитвах помяни
Мои грехи.
                ***
Перевод М.Лозинского

Быть или не быть, – таков вопрос;
Что благородней духом – покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством? Умереть, уснуть, -
И только; и сказать, что сном кончаешь
Тоску и тысячу природных мук,
Наследье плоти, – как такой развязки
Не жаждать? Умереть, уснуть. – Уснуть!
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;
Какие сны приснятся в смертном сне,
Когда мы сбросим этот бренный шум,
Вот что сбивает нас; вот где причина
Того, что бедствия так долговечны;
Кто снес бы плети и глумленье века,
Гнет сильного, насмешку гордеца,
Боль презренной любви, судей неправду,
Заносчивость властей и оскорбленья,
Чинимые безропотной заслуге,
Когда б он сам мог дать себе расчет
Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей,
Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти, -
Безвестный край, откуда нет возврата
Земным скитальцам, – волю не смущал,
Внушая нам терпеть невзгоды наши
И не спешить к другим, от нас сокрытым?
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия. Но тише!
Офелия? – В твоих молитвах, нимфа,
Да вспомнятся мои грехи.
                ***
Перевод М.Морозова

Быть или не быть, вот в чем вопрос. Благороднее ли молча терпеть пращи и стрелы яростной судьбы, или поднять оружие против моря бедствий и в борьбе покончить с ними? Умереть – уснуть – не более того. И подумать только, что этим сном закончится боль сердца и тысяча жизненных ударов, являющихся уделом плоти, – ведь это конец, которого можно от всей души пожелать! Умереть. Уснуть. Уснуть, может быть, видеть сны; да, вот в чем препятствие. Ибо в этом смертном сне какие нам могут присниться сны, когда мы сбросим мертвый узел суеты земной? Мысль об этом заставляет нас остановиться. Вот причина, которая вынуждает нас переносить бедствия столь долгой жизни, несправедливости угнетателя, презрение гордеца, боль отвергнутой любви, проволочку в судах, наглость чиновников и удары, которые терпеливое достоинство получает от недостойных, если бы можно было самому произвести расчет простым кинжалом? Кто бы стал тащить на себе бремя, кряхтя и потея под  тяжестью изнурительной жизни, если бы не страх чего-то после смерти – неоткрытая страна, из пределов которой не возвращается ни один путешественник, не смущал бы нашу волю и не заставлял бы скорее соглашаться перносить те бедствия, которые мы испытываем, чем спешить к другим, о которых мы ничего не знаем? Так сознание делает нас всех трусами; и так врожденный цвет решимости покрывается болезненно-бледным оттенком мысли, и предприятия большого размаха и значительности в силу этого поворачивают в сторону свое течение и теряют имя действия. Но тише! Прекрасная Офелия! Нимфа, в твоих молитвах да будут помянуты все мои грехи!
                ***
                Из пьесы  «Ромео и Джульетта»

                Перевод А. Григорьева

                В Вероне древней и прекрасной,
                Где этой повести ужасной
                Свершилось действие давно, -
                Два уважаемых равно,
                Два славных и высоких рода,
                К прискорбию всего народа,
                Старинной, лютою враждой
                Влеклись - что день - то в новый бой.
                Багрились руки граждан кровью;
                Но вот, под роковой звездой
                Чета двух душ, исполненных любовью,
                Из тех враждебных родилась утроб
                И обрела в их гибели ужасной
                Вражда родов исход себе и гроб.
                И вот теперь, о той любви несчастной,
                Запечатленной смертью, о плодах
                Вражды семейной, вечно раздраженной
                И смертью чад лишь милых укрощенной,
                Мы в лицах повесть вам на сих досках
                Представим. Подарите нас вниманьем:
                Пособим неискусству мы стараньем.

               
                ***

Водном селении жил мудрец. Он любил детей и часто дарил им что-нибудь, но всегда это были очень хрупкие предметы. Дети старались обращаться с ними осторожно, но их новые игрушки часто ломались, и они очень горевали. Мудрец вновь дарил им игрушки, но еще более хрупкие.
 И вот родители не выдержали и пришли к нему:
— Ты мудрый и добрый человек. Зачем же ты даришь нашим детям хрупкие игрушки? Они горько плачут, когда игрушки ломаются.
— Пройдет совсем немного времени, — улыбнулся мудрец, — и кто-то подарит им свое сердце. И может быть, с моей помощью они научатся обращаться с этим бесценным даром бережнее.

                ***
               
       Борис Пастернак.
               
         Февраль

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.


              * * *

Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества - самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца
               * * *
    Единственные дни.

На протяженьи многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счета.

И целая их череда
Составилась мало-помалу -
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет,
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье
                * * *
 Никого не будет в доме.

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, - никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.

И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, найдешь.

Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
                * * *
          В лесу

Луга мутило жаром лиловатым,
В лесу клубился кафедральный мрак.
Что оставалось в мире целовать им?
Он весь был их, как воск на пальцах мяк.

Есть сон такой, не спишь, а только снится,
Что жаждешь сна; что дремлет человек,
Которому сквозь сон палят ресницы
Два черных солнца, бьющих из под век.

Текли лучи. Текли жуки с отливом.
Стекло стрекоз сновало по щекам.
Был полон лес мерцаньем кропотливым,
Как под щипцами у часовщика.

Казалось, он уснул под стук цифири,
Меж тем как выше, в терпком янтаре,
Испытаннейшие часы в эфире
Переставляют, сверив по жаре.

Их переводят, сотрясают иглы
И сеют тень, и мают, и сверлят
Мачтовый мрак, который ввысь воздвигло,
В истому дня, на синий циферблат

Казалось, древность счастья облетает.
Казалось, лес закатом снов объят.
Счастливые часов не наблюдают,
Но те, вдвоем, казалось, только спят

                * * *

Любить иных - тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,
Словесный сор из сердца вытрясть
И жить, не засоряясь впредь,
Все это - не большая хитрость.
                * * *

                Сосны

В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болезней, эпидемий
И смерти освобождены.

С намеренным однообразьем,
Как мазь, густая синева
Ложится зайчиками наземь
И пачкает нам рукава.

Мы делим отдых краснолесья,
Под копошенье мураша
Сосновою снотворной смесью
Лимона с ладаном дыша.

И так неистовы на синем
Разбеги огненных стволов,
И мы так долго рук не вынем
Из-под заломленных голов,

И столько широты во взоре,
И так покорны все извне,
Что где-то за стволами море
Мерещится все время мне.

Там волны выше этих веток
И, сваливаясь с валуна,
Обрушивают град креветок
Со взбаламученного дна.

А вечерами за буксиром
На пробках тянется заря
И отливает рыбьим жиром
И мглистой дымкой янтаря.

Смеркается, и постепенно
Луна хоронит все следы
Под белой магией пены
И черной магией воды.

А волны все шумней и выше,
И публика на поплавке
Толпится у столба с афишей,
Неразличимой вдалеке.
                * * *
                Весна

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельем
У выписавшегося из больницы.

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья
К недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишенных выраженья

                ***

Когда до тончайшей мелочи
Весь день пред тобой на весу,
Лишь знойное щелканье белочье
Не молкнет в смолистом лесу.

И млея, и силы накапливая,
Спит строй сосновых высот.
И лес шелушится и каплями
Роняет струящийся пот.
                * * *
           Зимняя Ночь

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И всё терялось в снежной мгле,
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло их угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
             * * *

               Осень

Я дал разъехаться домашним,
Все близкие давно в разброде,
И одиночеством всегдашним
Полно всё в сердце и природе.

И вот я здесь с тобой в сторожке.
В лесу безлюдно и пустынно.
Как в песне, стежки и дорожки
Позаросли наполовину.

Теперь на нас одних с печалью
Глядят бревенчатые стены.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно.

Мы сядем в час и встанем в третьем,
Я с книгою, ты с вышиваньем,
И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем.

Еще пышней и бесшабашней
Шумите, осыпайтесь, листья,
И чашу горечи вчерашней
Сегодняшней тоской превысьте.

Привязанность, влеченье, прелесть!
Рассеемся в сентябрьском шуме!
Заройся вся в осенний шелест!
Замри или ополоумей!

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

Ты - благо гибельного шага,
Когда житье тошней недуга,
А корень красоты - отвага,
И это тянет нас друг к другу.
            * * *
               
         Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.
1946

                * * *

Как-то раз одному человеку приснился сон. Ему снилось, будто он идёт песчаным берегом, а рядом с ним — Господь. На небе мелькали картины из его жизни, и после каждой из них он замечал на песке две цепочки следов: одну — от его ног, другую — от ног Господа. Когда перед ним промелькнула последняя картина из его жизни, он оглянулся на следы на песке. И увидел, что часто вдоль его жизненного пути тянулась лишь одна цепочка следов. Заметил он также, что это были самые тяжёлые и несчастные времена в его жизни. Он сильно опечалился и стал спрашивать Господа:
— Не Ты ли говорил мне: если последую путём Твоим, Ты не оставишь меня. Но я заметил, что в самые трудные времена моей жизни лишь одна цепочка следов тянулась по песку. Почему же Ты покидал меня, когда я больше всего нуждался в Тебе?
Господь отвечал:
— Моё милое, милое дитя. Я люблю тебя и никогда тебя не покину. Когда были в твоей жизни горе и испытания, лишь одна цепочка следов тянулась по дороге. Потому что в те времена Я нёс тебя на руках.
                * * *

               М. Ломоносов

 Стихи, сочиненные  на  дороге  в Петергоф,
когда  я в 1761 году ехал  просить о подписании
привилегии  для академии, быв  много  раз прежде  за тем же


Кузнечик дорогой, сколь много ты блажен.
Сколь больше пред людьми ты счастьем одарен.
Препровождаешь жизнь меж мягкою травою,
И наслаждаешься медвяною росою.
Хотя у многих ты в глазах презренна тварь,
Но в самой истине ты перед нами Царь.
Ты - Ангел во плоти. Иль лучше - ты бесплотен!
Ты счастлив и поешь, свободен, беззаботен.
Что видишь - все твое, везде в своем дому.
Не просишь ни о чем, не должен никому.
                * * *
Статья основателя гомеопатического направления в медицине  Самуила Ганемана, написанная им по поводу слияния двух гомеопатических обществ: Галльского и Парижского.


     В то время, когда я мечтал о том, что спокойно проведу остаток моей напряженной и трудовой жизни в уединении, в маленьком городке Кётен, я был снова призван к деятельности известием, что в прекрасной Франции, этой стране, по-видимому, предназначенной служить в отношении гуманности и признания прав человечества образцом для всего света, наиболее учёные врачи начинают энергичнее, чем в какой-либо другой стране, признавать и практиковать единственную истинную, новую медицинскую науку, называемую гомеопатией. Менее предубежденный способ мышления французов и их способность легче усваивать новые истины и способствовать их распространению в своей стране, склоняли меня считать чрезвычайно возможным, что во Франции это врачебное искусство разовьётся гораздо быстрее, чем где-либо, и что недостаёт лишь руководителя, чтобы сделать Францию первенствующей страной и в отношении применения наилучшей медицинской науки. Это побудило меня переселиться в Париж. Как всегда в течение моей долгой жизни, так и теперь, Милосердное Провидение почти явно указывало мне путь, и несколько времени тому назад я прибыл во Францию. Я действительно нашёл, что значительное число врачей практикует гомеопатию, и даже усердно, но лишь очень немногие из них достаточно глубоко вникли в истинный дух этого новейшего врачебного искусства, чтобы иметь возможность получать от него хорошие результаты, и чтобы я мог признать их моими истинными последователями. Большинство же недостаточно тщательно изучили это трудное и благодетельное искусство и старались чересчур облегчить себе его применение, пользуя своих пациентов лишь поверхностно, и потому излечивая лишь немногих, что, конечно, должно было уменьшить, и уменьшило доверие общества к гомеопатии. Я был бы счастлив, если бы они обратили должное внимание на мои увещания и добросовестно следовали примеру лучших, настоящих учеников, а также и моему, и показали бы миру, что Франция, особенно Париж, опередила все другие страны своим глубоким изучением гомеопатии и применение единственного настоящего и верного, полезного и необходимого метода для спасения и излечения наших больных и ближних. Я называю это новое и единственно верное врачебное искусство необходимым потому, что давно пора, чтобы оно стало известным, так как старое медицинское искусство, которое в течение более двух тысяч лет обманывало мир, называясь помощью в болезни, свирепствовало между людьми, как разрушитель, всегда являясь под видом каких-либо новых систем, противоречащих одна другой, ни одна из которых не могла предъявить принципа, основанного на природе и опыте; и, таким образом, все они лишь продолжали свой старый разрушительный образ действия, терзая человечество под обманчивыми и ошибочными предлогами. В противоположность этому методичному, варварскому истреблению достойных жалости больных, было открыто, с помощью Великого Творца и Хранителя людей, врачебное искусство, основанное не на ошибочных школьных учениях древних академий и факультетов, а на ясном и простом наблюдении природы и установленных ею неизменных законов, ведущих к благосостоянию страждущего человечества. Появилась гомеопатия и, в продолжение более тридцати лет, практиковалась верными последователями почти во всех частях света, спасая больных. Народы подвергались опасности быть почти истребленными, благодаря господствовавшему так называемому искусству врачевания.
  Но гомеопатия, эта небом ниспосланная помощь, будучи должным образом изучена и добросовестно применена, почти чудесным образом, быстро, кротко и прочно излечивала болезни у людей, здоровье которых господствующая медицинская школа еще не вполне разрушила; этим она навлекла на себя самую жгучую и непримиримую ненависть и нескончаемое гонение со стороны старой школы. Ненависть эта и гонения должны прекратиться; пока они существуют, гомеопатия не может распространять своё благодеяние на больное человечество. Ни один благоразумный человек не припишет гомеопатии силу спасать и излечивать тех, которые осуждены на неминуемую смерть вследствие злоупотребления ртутью во всех видах и формах, ляписом, йодом, синильной кислотой, дигиталисом и т.п., или восстановить здоровье у тех, которые вследствие бесчисленных кровопусканий потеряли кровь, эту необходимую для жизни влагу. Ни одному смертному не дана сила совершать невозможное. Но даже самые трудные случаи, за исключением тех, которые безнадёжно испорчены неправильным лечением, могут быть излечены гомеопатией без затруднения и посредством самых простых лекарств, оказавшихся, тем не менее, самыми действительными для данной болезни, т.е. посредством специфического гомеопатического средства, назначенного в самых малых дозах. Восстановление здоровья следует быстро и незаметно, иногда даже невероятно быстро и незаметно. Я считаю, однако, своим долгом обратить серьезное внимание моих учеников на работу и трудность, связанные с надлежащим применением гомеопатического врачебного искусства, для того, чтобы отклонить от него таких врачей, которые считают его лишь пустяшным делом, могущим, впрочем, очень облегчить лечение. Так думали и думают врачи старой школы, которые постоянно находят повсюду лишь "раздражение" и "раздражение" и, следовательно, не знают, что прописать помимо диеты, голодания, желе из телячьих ножек, повторных кровопусканий, пока у больного не исчезнет последняя искра жизни. Это действительно легкий, хотя и гибельный метод; он не требует ни заботы, ни обдумывания, а лишь безжалостную смелость, соединенную с отсутствием совести, совершенно противоположно тому, чего требует, чтобы быть успешным, единственно верное врачебное искусство — гомеопатия. Никто не может считаться настоящим и истинным врачом-гомеопатом, если он не входит в самые мельчайшие подробности каждого индивидуального случая болезни и не обладает полным знакомством со здоровым состоянием человека и с теми расстройствами, которым подвержены люди; но, главное, если он не одарён здравым смыслом, отвергающим влияние предрассудка, и любящим сердцем, всецело преданным благоденствию страждущих. Он должен, пользует ли он богатого или бедного, находить причину и начало болезни; в хронических случаях он должен наблюдать за происходящими в них изменениями и разузнавать характер предыдущих болезней; принимать во внимание и записывать возраст больного, отправление половых органов, умственное и душевное состояние и, наконец, тщательно взвешивать влияние, какое могут оказывать на пациента во время приступа болезни его семейные и деловые сношения и окружающие его люди с тем, чтобы удалить причину, могущую продлить болезнь. Он должен добиваться от самого больного полного и подробного описания его настоящих страданий, остальное пополнять вопросами и тщательно записывать всё, что он знает, что слышал о нём и что сам заметил, чтобы быть в состоянии, согласно всему этому, верно направить лечение. Так как для врача невозможно помнить всех подробностей, касающихся разных его пациентов, то тот, кто не записывает всех полученных им сведений, является беспечным человеком, не может считаться истинным и добросовестным врачом-гомеопатом и не заслуживает доверия публики. Когда истинный гомеопат вполне знаком с действием всех употребляемых медицинских средств, чего, по справедливости, можно ожидать и требовать от него; когда он тщательно изучил и твердо усвоил, благодаря постоянному чтению лучших сочинений, характеристичные и специальные признаки каждого из наиболее испытанных лекарств (это необходимый труд, который вполне вознаграждается), тогда он может всегда и почти без помощи репертория выбирать и применять гомеопатические (специфически целебные) средства в необходимо малых дозах для существующей болезни. Затем, он должен записывать действие принятого лекарства на состояние пациента, сравнив это состояние с занесённым прежде, он сможет определить, следует ли ещё выждать дальнейшего действия данной дозы, или требуется новая доза того же самого лекарства в другом разведении, или же доза другого, теперь более подходящего лекарства. Все это истинный врач-гомеопат должен делать спокойно, после зрелого размышления, не спеша, и тогда он получит приятную награду — исцеление пациента. Чтобы достигнуть полного выздоровления пациента, врачи-гомеопаты не лечат исключительно наружными средствами часто появляющиеся местные болезни (как это делают врачи старой школы, как будто вся болезнь сосредоточена именно в том месте), потому что посредством наружного местного лечения болезнь часто лишь вгоняется внутрь и неизменно, к большому вреду для пациента, появляется вновь, в худшей форме, в другой, более важной и жизненной части. Наоборот, чтобы достичь радикального излечения, гомеопат будет, помощью внутренних средств, действовать на обессиленную жизненность, т.е. на весь организм сразу, потому что организм, даже при болезни, проявляющейся лишь частно, бывает всегда вообще охвачен и расстроен, и эта общая болезнь лишь проявляется в известном месте, обыкновенно самом слабом. Наш организм, как в здоровом, так и в болезненном состоянии, составляет одно нераздельное целое, состоящее из материальных частей, чувствование и деятельность которых зависят исключительно от оживляющей, беспрерывно действующей силы (самой по себе непостижимой), называемой жизненной силой. Поэтому на эту нематериальную человеческую жизненную силу (материальное тело есть не более как проводник жизненности) можно произвести впечатление лишь различными посторонними веществами в природе и нематериальной силой лекарств, а только средствами в потенциях, и, таким образом, вызвать перемены в состоянии человека. Вот единственный путь к излечению. Врач-гомеопат дает своим пациентам только такие лекарства, действие которых было ранее достаточно испытано на здоровых, так что он знает заранее, какие перемены они могут вызвать в состоянии человека, а, следовательно, вылечить гомеопатически. Он не производит над больными слепых опытов с сильными неизвестными веществами, как это делают врачи старой школы, благодаря чему они, как бы шутя, убивают в больнице йодом, синильной кислотой, креозотом и т. п. множество невинных больных. Для того чтобы знать, что он дает, врач-гомеопат никогда не дает своим пациентам более одного лекарственного вещества зараз, никогда не смешивает два или три лекарства вместе. Он предоставляет врачам господствующей школы прописывать смесь из разнородных веществ (против всякого здравого смысла), различное действие которых они даже и не знают; но, тем не менее, они дают своим пациентам подобные микстуры без разбора, слепо, часто в больших дозах, что ведёт к гибели больных. Истинный врач-гомеопат даёт свои простые лекарства собственноручно и для большей безопасности, или сам приготовляет, или получает их из надежной аптеки, специально занимающейся приготовлением гомеопатических лекарств. Он не поручает этого дела никому другому, чтобы быть уверенным, что пациент получил надлежащее средство. Если же лекарство назначено его ассистентом, то он должен собственными глазами удостовериться, что оно выбрано верно и что именно оно дано больному. Гомеопат предписывает диету и режим согласно характеру болезни, но не старается придать себе особенной важности, запрещая большое число безразличных предметов, что лишь пугает больного. Он запрещает только то, что заведомо могло бы замедлить лечение. Но он может, если нужно, запретить употребление разных домашних средств, каковы косметика, зубные порошки и полосканья, клистиры, теплые ванны и т.п.; он может изменить, если найдёт вредным, одежду и жилище, запретить душевнобольным чтение вредных сочинений и дать им возможность вести практическую беседу с разумными людьми. Он советует своим хроническим больным пользоваться свежим воздухом и, по возможности, больше ходить пешком, но не до утомления; также мыться холодной водой или окунаться в воду. Он старается ободрить и развеселить их и удалить от них всякое горе. Истинный гомеопат никогда не хвалится своими излечениями, не обещает пациенту быстрого выздоровления и умеет внушить уважение к себе и вселить послушание добрым и справедливым обращением. Пытаться заслужить расположение пациента, называя прописанное ему лекарство, унизительно для врача. Врачом-гомеопатом не может называться тот, кто лишает своего пациента хотя бы одной капли крови (посредством кровопускания, банок или пиявок), кто назначает слабительные или применяет к коже болезненные вытяжные средства, ставит нарывные пластыри или горчичники, открывает фонтанели или подавляет их. Его оправдание в подобных поступках, что он еще недостаточно изучил новое и трудное гомеопатическое искусство, не может ни в каком случае считаться достаточным. В тех случаях, когда он не знает, как помочь гомеопатически, ему следует приглашать для совета другого, более сведущего гомеопата до тех пор, пока он сам, благодаря усидчивым занятиям, не сделается одинаково, а может быть, даже и ещё более сведущ, чем тот, с которым он советовался. Тот, кто, благодаря своему обширному опыту, вполне убедился, что гомеопатия есть единственный верный способ лечить болезни, должен, если у него чувствительная совесть, в случаях, когда его познания по гомеопатии оказываются недостаточными, скорее искать лучших способов и ни в каком случае не просить вредных подаяний у старой школы. Тот, кто нравственно сбился с пути и затем вновь сделался добродетельным и честным, должен скорее отдать свою жизнь, чем снова, даже при величайшей нужде, вернуться к мошенничеству. Настоящее гомеопатическое лечение есть истинный культ, священнодействие, в котором хороший гомеопат становится на место Творца, чтобы преобразовать человека, испорченного болезнью. Посредством своего истинного врачебного искусства он возвращает ему здоровье, этот неоценимый дар, наконец, после многих веков ожидания, ниспосланный человечеству Всеблагим Провидением.
Из журнала "Homoeopathic World", апрель 1905 г. Опубликовано во "Враче-гомеопате", 1905, 12, стр. 438—445.
                * * *
                Уолт Уитмен
                "Из бурлящего океана толпы"

Из бурлящего океана толпы нежно выплеснулась ко мне одна капля
И шепчет: "Люблю тебя до последнего дня моей жизни.
Долгим путем я прошла, лишь бы взглянуть на тебя и прикоснуться к тебе.
Ибо я не могла умереть, не взглянув на тебя хоть однажды,
Ибо мне было так страшно, что я потеряю тебя".

Ну вот, мы и повстречались с тобою, мы свиделись, и все хорошо.
С миром вернись в океан, дорогая,
Я ведь тоже капля в океане, наши жизни не так уж раздельны,
Посмотри, как круглятся великие воды земли, как все слитно
и как совершенно!
Но по воле непреклонного моря мы оба должны разлучиться,
И пуст оно разлучит нас на время, но оно бессильно разлучить нас навек;
Будь терпелива -- и знай: я славлю и сушу, и море, и воздух
Каждый день на закате солнца, ради тебя, дорогая.
                * * *
           Арсений Тарковский

                Первые свидания

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: "Будь благословенна!" -
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И - боже правый! - ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало царь.

На свете все преобразилось, даже
Простые вещи - таз, кувшин,- когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами...
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.
1962
                * * *
                Буддийские притчи
               
                Исход

Однажды человек пришел к Будде и плюнул ему в лицо. Будда вытер лицо и спросил:
— Это все, или ты хочешь чего-нибудь еще? Ананда все видел и, естественно, пришел в ярость. Он вскочил и, кипя злостью, воскликнул: — Учитель, только позволь мне и я покажу ему! Его нужно наказать! — Ананда, ты стал саньясином, но постоянно за-бываешь об этом, — ответил Будда. — Этот бедняга итак слишком много страдал. Ты только посмотри на его лицо, на его глаза, налитые кровью! Наверняка он не спал всю ночь и терзался, прежде чем решить¬ся на такой поступок. Плевок в меня — это исход это-го безумия. Это может стать освобождением! Будь со¬страдательным к нему. Ты можешь убить его и стать Таким же безумным, как и он! Человек слышал весь диалог. Он был смущен и задачей. Реакция Будды была полной неожиданностью для него. Он хотел унизить, оскорбить Будду, но, потерпев неудачу, почувствовал себя униженным. Это было так неожиданно — любовь и сострадание, про¬явленные Буддой! Будда сказал ему:
—- Пойди домой и отдохни. Ты плохо выглядишь. Ты уже достаточно наказал себя. Забудь об этом про¬исшествии; оно не причинило мне вреда. Это тело состоит из пыли. Рано или поздно оно превратится в пыль и по нему будут ходить люди. Они будут плевать на него; с ним произойдет множество превращений. Человек заплакал, устало поднялся и ушел. Вечером он пришел обратно, припал к ногам Буд¬ды и сказал:
— Прости меня! Будда произнес: — Нет вопроса о том, чтобы я прощал тебя, пото¬му что я не был рассержен. Я тебя не осудил. Но я счастлив, безмерно счастлив видеть, что ты пришел в себя и что прекратился тот ад, в котором ты пребы¬вал. Иди с миром и никогда больше не погружайся в такое состояние!
                Об этом нельзя говорить прямо

Однажды к Будде пришел человек и, коснувшись его ног, спросил, есть ли Бог? Извечный вопрос!  Будда посмотрел на него пристально и сказал: — Когда! я был молод, я очень любил лошадей и различал четыре типа. Первый — самый тупой и упрямый, сколько ее не бей, она все равно не бу¬дет слушаться. Таковы и многие люди. Второй тип: лошадь слушается, но только после удара. Много и таких людей. Есть и третий тип. Это лошади, кото¬рых не нужно бить. Ты просто показываешь ей хлыст и этого достаточно. Еще существует четвер¬тый тип лошадей, очень редкий. Им достаточно и тени хлыста.
Говоря все это, Будда смотрел в лицо человеку. Затем он закрыл глаза и замолчал. Человек тоже зак¬рыл глаза и сидел в молчании с Буддой. При этом присутствовал Ананда и что-то внутри него стало протестовать. Он решил: "Это уж слиш¬ком! Человек спрашивает о Боге, а Учитель говорит О лошадях". Рассуждая таким образом внутри себя, Ананда не мог не видеть, какая воцарилась тишина, какое великое молчание! Оно было почти осязаемым. Ананда смотрел на лица Будды и человека, пережи¬вавшего трансформацию прямо у него на глазах! Будда открыл глаза, а человек просидел в таком состоянии еще час. Лицо его было умиротворенным и светлым. Открыв глаза, человек коснулся ног Будды с глубокой признательностью, поблагодарил его и ушел.  Когда он вышел, Ананда спросил Будду:
— Для меня это непостижимо! Он спрашивает о Боге, а ты говоришь о лошадях.
Я видел, как он по¬грузился в глубокое молчание. Как будто он прожил с тобой много лет. Даже я никогда не знал такого молчания! Какое единение! Какое общение! Что было передано? Почему он так благодарил тебя? Будда ответил:
— Я говорил не о лошадях. Я говорил о Боже¬ственном, Но об этом нельзя говорить прямо. Ког¬да я увидел, на какой лошади он приехал, я понял, что такую лошадь мог выбрать только истинный ценитель. Вот почему я заговорил о лошадях. Это был язык, который он мог понять, и он понял его. Он редкий человек. Ему было достаточно и тени хлыста. И когда я закрыл глаза, он понял, что о высшем говорить нельзя, о нем можно только мол¬чать; и в этом-молчании Оно познается. Это трансцендентальный опыт и он находится за пределами ума.

                * * *

     "Приведите ко мне всех усталых, всех бедных, жаждущих дышать воздухом свободы".
                Надпись на статуе Свободы в Нью-Йорке               
               
                Эмма Лазарус



                * * *
     Эмили Дикинсон

Замшелая радость книжной души -
Встретить старинный том
В доподлинном платье далеких лет.
Честь - побыть с ним вдвоем -

Его почтенную Руку взять -
Cогреть пожатьем своим -
Вместе уйти в те Времена -
Когда он был молодым.

Чудаковатые мненья его
В споре поглубже копнуть.
Доведаться - как понимает он
Литературы суть.

Над чем ученые бились тогда?
Как состязались умы -
Когда достоверностью был Платон -
Софокл - человеком - как мы -

Когда девушка Сафо вступала в круг -
Беатриче по улице шла
В том платье - что Данте обожествил?
Домашние эти дела

Он помнит. Может вам возвестить -
Как дальней земли посол -
Что были правдивы все ваши Сны.
Он с родины их пришел.

Его присутствие - Волшебство.
Просишь - еще побудь! -
Он качает пергаментной головой -
Дразнит - чтоб ускользнуть.

               * * *
               
Эмма Лазарус
               
(1849-1887)
               
Новый Колосс

Не греческой славы наглому гиганту подобно,
С лимбом завоевателя ноги от страны к стране расставившем
Здесь, у наших морем омытых ворот заката,
Женщина мощная будет стоять с факелом,
Пламя которого есть укрощённая молния,
И имя её - Изгнанников Мать. Зарево
От её руки маяка во всём мире желанно;
Её кроткие глаза властвуют над гаванью,
Обрамлённой спаренными городами, по воздуху соединённые
«Храните, старинные земли, легендарное ваше великолепие»
Кричит она безмолвными губами. «Отдайте мне
Ваших утомлённых, ваших бедных, ваши загнанные
Массы жаждущих дышать свободно,
Несчастные отбросы ваших переполненных берегов.
Шлите их, бездомных, бурей отброшенных, ко мне.
Близ золотых дверей я возвышаю мой светильник!»
1883
Стихотворение выгравировано в 1903г. на пьедестале статуи Свободы в Нью-Йорке.
                * * *
               
 Луна Августа

Я та,
Кто прошлое не возродит.
Бессмертно будет длиться красота,
Хотя прекрасное и умереть должно
Веками это уж подтверждено.
Я созерцаю без сожаления
Новых форм красоты воплощение,
Истины из множеств возникновение,
Ярко и округло, как вон тот небосвод,
Неясную даль просветляющий.
Что держит в удаленьи друг от друга
Он будет бардов королём,-
Тот, кто в стихах достойных будет петь
Все часа завоеванья,
И вымышленной власти не крадя
У образов классических, но устаревших,
Ритмические строки украшает
Реальности живыми чудесами.
Он устранит давнишнюю без основания вражду,
Что держит в удаленьи друг от друга
Науку и сестру её Искусство.
                * * *
               
Из драмы «Танец к Смерти»

О Боже, помоги мне! Расколется ли сердце без любви,
Что с кротостью несёт мученья моего народа?
Оно живёт — я чувствую — чтоб жить иль умереть со мной.
Как мою душу я люблю его, а больше невозможно.
Я весь Израилю принадлежу — вплоть до вот этих облаков,
Я не имею личной мысли, страсти, пожеланья,
Всё сберегу народу моему.
                * * *
               
Выбор

Я видела во сне дух, не имеющий начала,
Парящий под покровом призрак, что был затерян в сумерках пространства.
За час один промчался и остановился; пространство
Огласилось голосом ужасным:
                «Душа, твой жребий избери!
Есть два пути на выбор: вот — в бархате цветов
Легко ведёт к любой земной награде:
За массой следуй, завязав глаза, —
Ты и сыны сынов получат мир и силу.
А эта узкая тропа вдоль края бездны —
Здесь будешь ковылять и спотыкаться, плакать, кровью истекать,
И люди все тебя возненавидят и будут гнать тебя и твоё семя,
Удел твой будет плети, муки, раны,
Но в руку дам тебе я светоч, Кровь будет вестником Закона Моего.
Теперь свой выбор сделай на века!»
                Затем я видела
Дух без покрова, ставший божественно ярким.
Избрать жестокий путь... Он отвернулся.
                Я знала хорошо
Прекрасный бледный мученический лоб, в завитках затенённый,
Горящие глаза, что не приемлют мир,
В немилости у мира бессмертный Израиль.
перевод  Давида Мендельсона.
                * * *
                Дары
«О Мира Бог, дай мне Богатство!» — Египтянин молил.
Его мольба услышана. Как небо высоки
Дворцы и пирамиды; щедрый Нил
Землю его до края златом наполняет.
Как муравьев рабов несметно у ног его трудятся.
Товары всего мира стеклись на его рынки и проспекты.
Его жрецы как боги, его в бальзаме короли священны,
Хранятся мёртвыми во склепов глубине без пользы.
Кто ищет ныне фараонов расу, найдёт лишь
Ржавчину, и моль, безмолвие, и безвременный сон.
«О Мира Бог, мне красоту даруй!» — так Грек просил.
Его мольба услышана. Вся земля пластичной
И вокальной стала как чувственность его.
Каждый И пик, и роща, и ручей огнём от Прометея оживлён,
И человечий облик, грацию и свет весь принял мир.
Ему покорна лира, энергию вдохнув, он
Обессмертил мрамор, актёрством овладел,
Мышление бриллиантами украсил, язык озолотил.
Иди ищи ту солнечную расу, — найдёшь сейчас
Развалины колонн да лютню без струны.
«О Мира Бог! Даруй мне Власть!» — Римлянин возопил.
Его мольба услышана. Огромный мир в цепях
В плену его гордыни колесницы.
Бесчисленных провинций кровь течёт,
Чтобы жестокосердного насытить.
Неуязвимы легионов укреплённые валы,
Что сомкнуты в единый бастион. Но изнутри
Свои ходы незримые уж червяки прогрызли, —
Без крыш руины там, где некогда царил
Имперской расы вечный и великий Рим.
«О Бог мой! Истину даруй!» — воскликнул Иудей.
Его мольба услышана; он стал рабом Идеи,
Мысли, толкований, стал пилигримом вширь и вдаль.
Отвергнутый, проклятый, бичами битый — их ему не избежать.
И фараоны его знали, а позже греки созерцали
В короне древней его мудрость исстари.
Красоту он отверг, как отверг он и власть, и богатство.
Ты найдёшь его ныне, он есть в каждой стране,
Ни огнём не истреблённый, не утопленный в воде.
Доверен руке его Светоч вне времени и пространства!
                * * *
                Притчи Японии
                Мастер чайной церемонии и ронин (самурай без хозяина)
В
 конце семнадцатого века правитель Яманоути провинции Тоса решил взять своего чайного мастера в официальную поездку в Эдо, столицу правящей династии сёгунов Токугава. Чайному мастеру эта поездка вовсе не улыбалась, ибо самураем он не был, а Эдо вовсе не такое спокойное место, как Тоса, где у него много друзей. В Эдо можно было попасть в такую переделку, где досталось бы не только его господину, но и ему самому. Путешествие было весьма рискованным и он не желал в него пускаться. Однако господин его не желал слышать возражений, - вероятно потому, что чайный мастер высокой квалификации принёс бы господину добрую славу. Чайная церемония очень ценилась в высокопоставленных кругах. Чайный мастер был вынужден подчиниться приказу, но решил сменить свою одежду чайного мастера, который ходил без оружия, на одеяние самурая с двумя мечами По приезде в Эдо чайный мастер не выходил из дома господина и, наконец, тот разрешил ему выйти погулять. Одетый, как самурай, он посетил Уэно у пруда Синобадзу, где заметил, что на него сердито смотрит какой-то самурай, отдыхающий на камне. Самурай вежливо обратился к чайному мастеру и сказал: "Вижу, вы самурай из Тоса, окажите мне честь испробовать моё искусство в поединке с вами". С самого начала путешествия чайный мастер предчувствовал какую-то неприятность. Теперь он стоял лицом к лицу с ронином (самурай без хозяина), странствующим самураем, наёмником худшего толка, и не знал, что ему делать. "Я вовсе не самурай, хотя и одет так, я чайный мастер и вовсе не готов быть вам противником" - честно признался он. Но, поскольку истинным желанием ронина было обобрать свою жертву, в чьей слабости он уже совершенно уверился, то он продолжал настаивать на поединке.  Чайный мастер понял, что поединка ему не избежать и настроил себя на неизбежную смерть. Но он не хотел умирать с позором, потому что позор лёг бы на его господина, правителя Тоса. И тут он вспомнил, что несколько минут назад он проходил мимо школы фехтования, расположенной рядом с парком Уэно. Он решил зайти туда на минутку и спросить у учителя, как же правильно пользоваться мечом, как употреблять его в таких случаях и как ему с честью встретить неизбежную смерть. Он сказал ронину: "Если ты так настаиваешь на поединке, тогда подожди меня немного, я должен сначала кое-что сообщить своему господину, у которого служу".  Ронин согласился и чайный мастер поспешил в школу фехтования. Привратник не хотел его впускать, потому что у чайного мастера не было никаких рекомендательных писем к учителю фехтования. Но всё-таки, увидев ту серьёзность, с которой вёл себя чайный мастер, он решил его пропустить.  Учитель фехтования спокойно выслушал чайного мастера, который рассказал ему всю историю и выразил непреклонное желание умереть, как подобает самураю. Учитель сказал: "Ты прямо уникум. Все приходят ко мне узнать, как пользоваться мечом, чтобы жить, а ты пришёл узнать, как умереть. Но прежде чем я научу тебя искусству умирать, будь добр, научи меня готовить чай и угости чашечкой чая. Ведь ты же чайный мастер". Чайный мастер был очень рад. В последний раз он мог исполнить чайную церемонию - дело своей жизни, столь дорогое его сердцу. Забыв обо всём, он со всей искренностью, с полной самоотдачей принялся готовить чай. Он выполнял всё, что необходимо, как будто сейчас это было для него самое главное в жизни. И учитель фехтования испытал глубокое чувство, увидев с какой сосредоточенностью, с каким воодушевлением совершается чайная церемония. Проникшись глубоким уважением к этому человеку. он упал на колени перед чайным мастером, глубоко вздохнул и сказал: "Тебе не нужно учиться умирать! То состояние ума, в котором ты находишься, позволяет тебе сразиться с любым фехтовальщиком. Когда будешь подходить к ронину, сначала подумай, что ты готовишь гостю чай. Благородно приветствуй его, извинись за задержку, и скажи, что теперь готов к поединку. Сними своё хаори (верхнюю одежду), аккуратно сложи и положи сверху свой веер, как ты обычно делаешь это за работой. Затем повяжи голову тэгунун (вид полотенца), верёвкой подвяжи рукава, подбери хакама (юбка-штаны). Теперь ты вполне можешь начинать. Вынь свой меч, высоко подними его над головой, будь готов сразить им противника и, прикрыв глаза, соберись мысленно для битвы. Когда услышишь крик, ударь его мечом. Это и будет конец, взаимное убийство". Чайный мастер поблагодарил фехтовальщика за наставления и пошёл назад - туда, где обещал встретиться с ронином.  Он тщательно последовал советам, данным фехтовальщиком, выполняя их в том состоянии ума, которое было у него во время чайной церемонии для своих друзей. Когда он твёрдо встал перед ронином и поднял меч, тот внезапно увидел перед собой совершенно другого человека. И он никак не мог издать крик перед нападением, потому что совершенно не знал, как ему нападать. Перед ним было совершенное воплощение бесстрашия. И вместо того, чтобы броситься на чайного мастера, ронин стал шаг за шагом отступать и наконец закричал: "Сдаюсь! Сдаюсь!" Бросив свой меч, он простёрся перед чайным мастером, прося прощения за грубость, и быстро покинул поле сражения.

                Рука судьбы
В
еликий японский воитель Нобунага решил однажды атаковать врага, который десятикратно превосходил числом солдат. Он знал, что победит, но солдаты его уверены не были. В дороге он остановился у синтоистского храма и сказал: "Когда я выйду из храма, то брошу монету. Выпадет герб - мы победим, выпадет цифра - проиграем сражение".  Нобунага вошел в храм и стал безмолвно молиться. Затем, выйдя из храма, бросил монету. Выпал герб. Солдаты так неистово ринулись в бой, что легко одолели врага. "Ничего не изменить, когда действует рука судьбы", - сказал ему адъютант после сражения. "Верно, не изменить", - подтвердил Нобунага, показывая ему поддельную монету с двумя гербами на обеих сторонах.
                * * *
   Александр Кушнер

Танцует тот, кто не танцует,
Ножом по рюмочке стучит.
Гарцует тот, кто не гарцует,
С трибуны машет и кричит.

А кто танцует в самом деле
И кто гарцует на коне,
Тем эти пляски надоели,
А эти лошади — вдвойне!
1962
                * * *
     Александр Левин


Ещё светло. Ещё не село солнце,
но дочь летит с карманным фонарём
и светит в карамельное оконце,
а там старуха с мыльным пузырём;
пузырь переливается, в нём папа,
он не боится. Падает звезда,
опять встаёт и ходит косолапо,
под ней сверкает твёрдая вода.

Ещё светло, но в шариках весёлых
летает дочь в созвездии конфет,
и музыканты в ласковых камзолах
играют сны. Качается балет
на цыпочках атласных. Едет рыцарь,
везёт ватрушки, позапрошлый век,
и на его сливающихся спицах
мерцает слабый серповидный свет.

Ещё светло, но мамина помада
уже проводит огненную нить
по воздуху. И шорох лимонада
сидит в бутылке. Чтоб её открыть,
летят на зонтиках отважные японцы
с косичками. По тёплой мостовой
гуляют львы. Пока не село солнце,
не страшно спать на даче под Москвой.
                * * *

      Наум Коржавин

    Вариации из Некрасова

...Столетье промчалось. И снова,
Как в тот незапамятный год -
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.
Ей жить бы хотелось иначе,
Носить драгоценный наряд...
Но кони - всё скачут и скачут.
А избы - горят и горят.
 1960
              * * *
Можно рифмы нанизывать
то красивей, то проще,
но никто нас не выведет
на Сенатскую площадь.
И не будем увенчаны
мы в Сибири снегами.
Настоящие женщины
не поедут за нами.
             * * *

                Земфира Талгатовна Рамазанова

Море обнимет, закопает в пески.
Закинут рыболовы лески,
Поймают в сети наши души -
Прости меня, моя любовь.

Поздно, о чём-то думать слишком поздно,
Тебе, я чую, нужен воздух.
Лежу в такой огромной луже.
Прости меня, моя любовь.

Джинсы воды набрали и прилипли,
Мне кажется, мы крепко влипли,
Мне кажется, потухло Солнце.
Прости меня, моя любовь.

Тихо, не слышно ни часов, ни чаек,
Послушно сердце выключаем.
И ты в песке, как будто в бронзе.
Прости меня, моя любовь.

           * * *
               
 Георгий Владимирович Иванов
               
1894–1958

Мы из каменных глыб создаем города,
Любим ясные мысли и точные числа,
И душе неприятно и странно, когда
Тянет ветер унылую песню без смысла.

Или море шумит. Ни надежда, ни страсть,
Все, что дорого нам, в них не сыщет ответа.
Если ты человек — отрицай эту власть,
Подчини этот хор вдохновенью поэта.

И пора бы понять, что поэт не Орфей,
На пустом побережье вздыхавший о тени,
А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей
На залитой искусственным светом арене.

                ***
         Я не любим никем! Пустая осень!
         Нагие ветки средь лимонной мглы;
         А за киотом дряхлые колосья
         Висят, пропылены и тяжелы.

         Я ненавижу полумглу сырую
         Осенних чувств и бред гоню, как сон.
         Я щеточкою ногти полирую
         И слушаю старинный полифон.

        Фальшивит нежно музыка глухая
        О счастии несбыточных людей
        У озера, где, вод не колыхая,
        Скользят стада бездушных лебедей.
                ***      

Не о любви прошу, не о весне пою,
Но только ты одна послушай песнь мою.

И разве мог бы я, о посуди сама,
Взглянуть на этот снег и не сойти с ума.

Обыкновенный день, обыкновенный сад,
Но почему кругом колокола звонят

И соловьи поют и на снегу цветы,
О почему, ответь, или не знаешь ты?

И разве мог бы я, о посуди сама,
В твои глаза взглянуть и не сойти с ума.

Не говорю поверь, не говорю «услышь»,
Но знаю: ты сейчас на тот же снег глядишь,

И за плечом твоим глядит любовь моя
На этот снежный рай, в котором ты и я.

                * * *
Легкий месяц блеснет над крестами забытых могил,
Томный луч озарит разрушенья унылую груду,
Теплый ветер вздохнет: я травою и облаком был,
Человеческим сердцем я тоже когда-нибудь буду.

Ты влюблен,  ты грустишь,  ты томишься в прохладе
                ночной,
Ты подругу зовешь и Марией ее называешь,
Но настанет пора и над нашей кудрявой землей
Пролетишь и не взглянешь и этих полей не узнаешь.

А любовь — семицветною радугой станет она,
Кукованьем кукушки или камнем или веткою дуба,
И другие влюбленные будут стоять у окна
И   другие   в   мучительной  нежности  сблизятся
                губы...

Теплый ветер вздыхает, деревья шумят у ручья,
Легкий серп отражается в зеркале северной ночи,
И как ризу Господню целую я платья края
И колени и губы и эти зеленые очи...

                * * *
Глядит печаль огромными глазами
На золото осенних тополей,
На первый треугольник журавлей,
И взмахивает слабыми крылами.
Малиновка моя, не улетай,
Зачем тебе Алжир, зачем Китай?

Трубит рожок, и почтальон румяный,
Вскочив в повозку, говорит: «Прощай»,
А на террасе разливают чай
В большие неуклюжие стаканы.
И вот струю крутого кипятка
Последний луч позолотил слегка.

Я разленился. Я могу часами
Следить за перелетом ветерка
И проплывающие облака
Воображать большими парусами.
Скользит галера. Золотой грифон
Колеблется, на запад устремлен...

А школьница любовь твердит прилежно
Урок. Увы — лишь в повтореньи он!
Но в этот час, когда со всех сторон
Осенние листы шуршат так нежно
И встреча с вами дальше, чем Китай,
О грусть влюбленная, не улетай!


                * * *

Тяжелые дубы и камни и вода,
Старинных мастеров суровые виденья,
Вы мной владеете. Дарите мне всегда
Все те же, смутные, глухие наслажденья!

Я словно в сумерки из дома выхожу,
И ветер, злобствуя, срывает плащ дорожный
И пена бьет в лицо. Но зорко я гляжу
На море, на закат багровый и тревожный.

О ветер старины, я слышу голос твой,
Взволнован, как матрос, надеждою и болью,
И знаю, там, в огне, над зыбью роковой
Трепещут паруса, пропитанные солью.

                * * *

Есть в литографиях старинных мастеров
Неизъяснимое, но явное дыханье,
Напев суровых волн и шорохи дубов,
И разноцветных птиц на ветках колыханье.

Ты в лупу светлую внимательно смотри
На шпаги и плащи у старомодных франтов,
На пристань, где луна роняет янтари,
И стрелки серебрит готических курантов.

Созданья легкие искусства и ума,
Труд англичанина, и немца, и француза!
С желтеющих листов глядит на нас сама
Беспечной старины улыбчивая муза.

                * * *

Я не пойду искать изменчивой судьбы
В краю, где страусы и змеи, и лианы,
Я сел бы в третий класс и я поехал бы
Через Финландию в те северные страны.

Там в ледяном лесу удары топора,
Олени быстрые и медленные птицы,
В снежки на площади веселая игра,
И старой ратуши цветные черепицы.

Там путник, постучав в гостеприимный дом,
Увидит круглый стол в вечернем полусвете.
Окончен день с его заботой и трудом,
Раскрыта Библия и присмирели дети...

Вот я мечтаю так, сейчас, на Рождестве
Здесь тоже холодно. Снег поле устилает.
И, как в Норвегии, в холодной синеве
Далекая звезда трепещет и пылает.

                * * *

На западе желтели облака,
Легки, как на гравюре запыленной,
И отблеск серый на воде зеленой
От каждого ложился челнока.

Еще не глохнул улиц водопад,
Еще шумел Адмиралтейский тополь,
Но видел я, о влажный бог наяд,
Как невод твой охватывал Петрополь.

Сходила ночь блаженна и легка,
И сумрак розовый сгущался в синий,
И мне казалось, надпись по-латыни
Сейчас украсит эти облака.

                * * *

                О смысле жизни…
«Сам факт, что ты сумел достичь своих лет, доказывает, что в жизни есть смысл - сказал мне приятель после тридцати с лишним лет разлуки. Это замечание со временем все чаще приходит мне на ум, с каждым разом поражая все больше, несмотря на то, что принадлежит человеку, умудрявшемуся всегда и во всем находить смысл.»
 Эмиль Сьоран
 «.... С тех пор как мы научились говорить, мы спрашивали об одном : В чем смысл жизни? Все другие вопросы нелепы, когда смерть стоит за плечами. Но дайте и нам обжить десять тысяч миров, что обращаются вокруг десяти тысяч незнакомых нам солнц, и уже незачем будет спрашивать. Человеку не будет пределов, как нет пределов во вселенной. Человек будет вечен как вселенная. Отдельные люди будут умирать, как умирали всегда, но история наша протянется в невообразимую даль будущего, мы будем знать, что выживем во все грядущее времена и станем спокойными и уверенными, а это и есть ответ на тот извечный вопрос. Нам дарована жизнь и уж по меньшей мере мы должны хранить этот дар и передавать потомкам - до бесконечности. Ради этого стоит потрудиться!...»
Рэй Брэдбери
 «...гуманистическая этика под благом понимает утверждение жизни, раскрытие и развитие человеком своих потенциалов, под добродетелью - ответственность за свое существование»
Эрих Фромм
 «...Жизнь есть процесс выделения, выработки индивидуального времени (с только ему присущим напряжением, интенсивностью и т.д.) из общего среднеарифметического времени. Это первый шаг. Второй – наполнение индивидуального времени смыслом. Итак, сначала мы выделяемся из общего (природного), а затем наполняемся-таки общим, но новым (культурным). То, чем мы наполняемся на втором этапе – это индивидуализированное общее. Ибо смысл (или Смысл) всегда один и тот же, но при этом у каждого свой...»
 Лидия Гинзбург
«...определение понятия смысла жизни: он состоит в том, чтобы наша жизнь была назначена и служила действительным средством для достижения абсолютно ценной цели, то есть такой цели, преследование которой было бы обязательно не ради других целей, для которых она служила бы средством, а ради нее самой»
 А.И. Введенский
«...цель человека - быть самим собой, а условие достижения этой цели - быть человеком для себя: Не самоотречение, не себялюбие, а любовь к себе; не отказ от индивидуального, - а утверждение своего собственного человеческого я: вот истинные высшие ценности гуманистической этики. Чтобы формировать ценности и доверять им, человек должен знать самого себя, свою естественную способность делать добро»
 Эрих Фромм
 «...ценностям мы не можем научиться - ценности мы должны пережить»
Виктор Франкл
 «..существует на свете нечто, к чему нужно стремиться всегда и что иногда даётся в руки, и это нечто - человеческая нежность»
 Альбер Камю
 «Без пользы жить - безвременная смерть»
 Иоганн Вольфганг фон Гёте
«Без этой свободы человеческая жизнь не имеет ни смысла, ни достоинства, и это самое главное. Смысл жизни в том, чтобы любить, творить и молиться. И вот без свободы нельзя ни молиться, ни творить, ни любить»
 И.А. Ильин
«Бесконечные круговращения земной жизни и подчиненность человека биологическому закону траты и обновления вынуждают его задуматься над смыслом жизни. Ответ он ищет в сознании и совести, потому что полным знанием и жизнью обладает только Бог, а человек сотворен по Его образу»
 Е.Н. Трубецкой
 «Бессмыслица жизни есть единственное несомненное знание, доступное человеку»
Лев Толстой
 «Бессмыслица имеет свой смысл - быть бессмыслицей»
 Г.И. Шпет
«Блажен, кто выбрал цель и путь И видит в этом жизни суть»
 Фридрих Шеллинг
 «Блаженна жизнь, пока живешь без дум»
 Софокл
«Бренность бытия ставит нас перед вопросом смысла нашей экзистенции: Я есть – ради чего?»
Альфред Лэнгле
 «В век, когда десять заповедей, по-видимому, уже потеряли для многих свою силу, человек должен быть приготовлен к тому, чтобы воспринять 10 000 заповедей, заключенных в 10 000 ситуаций, с которыми его сталкивает жизнь. Тогда не только сама эта жизнь будет казаться ему осмысленной (а осмысленной - значит заполненной делами), но и он сам приобретет иммунитет против конформизма и тоталитаризма - этих двух следствий экзистенциального вакуума»
 Виктор Франкл
«В диалоге с жизнью важен не её вопрос, а наш ответ»
 Марина Цветаева
«В жизни дело идет о жизни, а не о каком-то результате ее»
 Иоганн Вольфганг фон Гёте
«В жизни должна быть любовь — одна великая любовь за всю жизнь, это оправдывает беспричинные приступы отчаяния, которым мы подвержены»
 Альбер Камю
 «В жизни нет иного смысла, кроме того, какой человек сам придает ей, раскрывая свои силы, живя плодотворно»
Эрих Фромм
«В каждой душе живет тяготение к счастию и смыслу»
 Фома Аквинский
 «В мир пришёл я, но не было небо встревожено.
Умер я, но сиянье светил не умножено.
И никто не сказал мне - зачем я рождён
 И зачем моя жизнь второпях уничтожена»
 Омар Хайам
 «В моей молодости вопрос о смысле жизни подменялся поисками цели. К этому так привыкли, что многие и сейчас не видят различия между смыслом и целью»
Эльза Максуэлл
 «В молодости человек не способен воспринимать время как круг, он воспринимает его как дорогу, ведущую прямо вперед к вечно новым горизонтам; он еще далек от понимания, что его жизнь содержит лишь одну тему»
 Милан Кундера
«В чем смысл жизни, если все равно умрем, — вот с чего начинается. Как будто бессмыслица, длящаяся вечно, лучше временной бессмыслицы? Дело не в конечности, а в оправдании жизненного процесса. Формула: жизнь не имеет смысла, потому что человек смертен, — логически неверна, но обладает обиходной цепкостью. Протест против кратковременности личной жизни <...> выражает настоятельное желание принадлежать к некоей безусловной целостности»
 Лидия Гинзбург
 «В чем смысл жизни? Служить другим и делать добро»
Аристотель
«В чём цель жизни? Воспроизведение себе подобных. Зачем? Служить людям. А тем, кому мы будем служить, что делать? Служить Богу? Разве Он не может без нас сделать, что ему нужно. Если Он и велит служить себе, то только для нашего блага. Жизнь не может иметь другой цели, как благо, радость»
 Лев Толстой
«В этом мире тоже можно устроиться. Сделаться примерным гражданином, заняться семьей и карьерой. Надо только перестать смотреть в зеркало. Надо научиться не видеть своих глаз. Все остальное легче»
 Евгений Прошкин
 «Важная проблема, присущая вопросам о смысле жизни, заключается в том, что их очень часто смешивают с массой других вопросов»
 Ирвин Ялом
 «Важнейшая особенность «человеческой природы» - внутренне присущая человеку мотивация к «поиску здравого», которая, как только ее освобождают, побуждает человека двигаться ко все большей эффективности и удовлетворенности в жизни»
Джеймс Бюджентал
 «Важность приобретения индивидуального смысла жизни будет, возможно, отрицать тот, кто как социальное существо находится ниже общего уровня приспособленности, а уж тот, чье честолюбие не поднимается выше разведения скота, будет это делать наверняка. Тот же, кто не принадлежит ни к одной из данных категорий, рано или поздно столкнется с этим неприятным вопросом»
 Карл Густав Юнг
 «Ввиду краткости жизни мы не можем позволить себе роскошь тратить время на задачи, которые не ведут к новым результатам»
 Лев Ландау
 «Вера в смысл жизни всегда предполагает шкалу ценностей, выбор, предпочтение. Вера в абсурд, по определению, учит нас прямо противоположному»
 Альбер Камю
 «Вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил»
 Лев Толстой
 «Весь смысл жизни заключается в бесконечном завоевании неизвестного, в вечном усилии познать больше»
 Эмиль Золя
 «Витальность, способная выстоять перед бездной отсутствия смысла, осознает присутствие скрытого смысла внутри разрушения смысла»
 Пауль Тиллих
 «Воистину нет ничего, кроме подлинной цели настоящего мгновения. Вся человеческая жизнь есть последовательность мгновений. Если человек до конца понимает настоящее мгновение, ему ничего больше не нужно делать и не к чему стремиться. Живи и оставайся верным подлинной цели настоящего мгновения ...»
 Ямомото Цунэтомо
 «Воля к смыслу - наиболее человеческий феномен, так как только животное не бывает озабочен смыслом своего существования»
 Виктор Франкл
 «Вопрос о смысле человеческой жизни ставился бесчисленное количество раз; удовлетворительный ответ на него пока что не был найден, может быть его вообще не найти. Некоторые из вопрошавших добавляли: если жизнь не имеет никакого смысл, то она теряет для них всякую ценность. Но угроза такого рода ничего не меняет. Скорее, может показаться, что мы вправе отклонить этот вопрос. Его предпосылкой является человеческое сомнение, с многообразными проявлениями которого мы уже знакомы. Ведь не говорят о смысле жизни животных, разве что в связи с их предназначением служить человеку...»
Зигмунд Фрейд
 «Вот тест, чтобы понять, закончена ли твоя миссия на Земле: Если ты жив - то нет» Ричард Бах
 «Все пепел, призрак, тень и дым»
 Иоанн Дамаскин
 «Все сущее рождено без причины, продолжается в слабости и умирает случайно. ...Бессмысленно то, что мы рождаемся, бессмысленно, что умираем»
Жан-Поль Сартр
 «Всё бессмысленно, включая сознание этой бессмысленности»
 Эмиль Сьоран
 «Всё на свете функционально, а особенно то, что решительно ничему не служит»
Станислав Ежи Лец
 «Всё наше достояние… — это жизнь. Это странный дар, и я не знаю, как мы должны им распорядиться, но жизнь — это единственное, что мы получаем в дар, и дар этот дорогого стоит»
Джон Апдайк
 «Всю жизнь я занимался ерундой. Получи, господи, обратно свое подобие...»
 Иржи Грошека
 «Всю свою жизнь ты пытаешься стать Богом, а потом умираешь...»
 Чак Паланик
 «Вся жизнь - лишь цена обманчивых надежд»
 Дени Дидро
 «Всякая онтология, распоряжайся она сколь угодно богатой и прочно скрепленной категориальной системой, остается в основе слепой и извращением самого своего ее назначения, если она прежде достаточно не прояснила смысл бытия и не восприняла это прояснение как свою фундаментальную задачу»
 Мартин Хайдеггер
«Всякая тварь что-нибудь да значит, и чего-нибудь да ищет»
 Д.И. Фонвизин
«Высший позор - ради жизни утратить смысл жизни»
 Ювенал
«Главная жизненная задача человека - дать жизнь самому себе, стать тем, чем он является потенциально. Самый важный плод его усилий - его собственная личность»
Эрих Фромм
 «Готовься к смерти, а тогда и смерть, и жизнь — что б ни было — приятней будут»
Вильям Шекспир
 «Давайте в глубине души сохраним самую главную уверенность: у жизни смысла нет и не может его быть. Если бы внезапное откровение убедило нас в обратном, нам пришлось бы немедленно убить себя. Если бы исчез вдруг воздух, мы бы еще чуть-чуть подышали, но, если у нас отнять радость бесцельного существования, мы тотчас задохнемся...»
Эмиль Сьоран
 «Даже если бы стремление к пониманию ...не было изначальной формой любви, не образовывало ее генезиса и кульминации, все равно следовало бы признать, что это стремление есть ее ярчайший признак»
 Хосе Ортега-и-Гассет
 «Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум»
А.С. Пушкин
 «Два смысла в жизни - внутренний и внешний, у внешнего - дела, семья, успех;
а внутренний - неясный и нездешний - в ответственности каждого за всех»
Игорь Губерман «Движение живых существ всего мира сводится к непрерывной циркуляции навоза»
 Братья Гонкуры
 «Для бессмертной души нужно такое же и дело бессмертное, как она сама. И дело это, бесконечное совершенствование себя и мира - и дано ей»
 Лев Толстой
 «Для человека все важно, за исключением его собственной жизни и искусства жить. Он существует для чего угодно, но только не для самого себя»
 Эрих Фромм
 «Духовность, свобода и ответственность — это три экзистенциала человеческого существования»
Виктор Франкл
 «Единственная цель жизнь - это сам процесс существования, т.е. вечная борьба за выживание»
Зигмунд Фрейд
 «Единственный смысл жизни человека - это совершенствование своей бессмертной основы. Все другие формы деятельности бессмысленны по своей сути, в связи с неотвратимостью гибели»
 Лев Толстой
 «Если в жизни нет удовольствия, то должен быть хоть какой-нибудь смысл»
Диоген
«Если в период взросления прибывающие жизненные силы, открывающиеся возможности настраивают на поиск перспективы и жизненного смысла, то "биология старости" неизбежно способствует развитию пессимизма, сосредоточивает внимание на ограниченности, смертности бытия человека»
 В.Э. Чудновский
 «Если долго всматриваться в бездну - бездна начнет всматриваться в тебя»
Фридрих Ницше
 «Если мы задаём достаточно глубокие вопросы, наступает момент, когда ответы, если они могут быть даны, убивают»
 Джон Роберт Фаулз
 «Если мы признаем как не допускающий исключений факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть, и, заходя еще дальше, что неживое существовало прежде живого... Наши инстинкты, эти сторожа жизни, первоначально были спутниками смерти»
Зигмунд Фрейд
 «если полагать смысл жизни в жизни, а не вне ее, то только в осуществлении той самой цели, которая составила бы цель деятельности, предписываемой нам нравственным долгом. Другими словами: если можно отыскать смысл жизни в самой жизни, то не иначе, как только в исполнении цели, указываемой нравственным законом»
А.И. Введенский
 «Если с заботой исходное устройство присутствия считать достигнутым, то на этой основе должно стать возможно довести до осмысления и лежащую в заботе понятность бытия, т.е. очертить смысл бытия»
 Мартин Хайдеггер
«Если человек может жить не принуждённо, не автоматически, а спонтанно, то он осознаёт себя как активную творческую личность и понимает, что у жизни есть лишь один смысл - сама жизнь»
 Эрих Фромм
 «Если человек начинает философствовать - дело пахнет белой горячкой»
Ярослав Гашек
 «Если человек отправляется от точки, в которой знание не помогает, он идет в направлении смысла»
 Мераб Мамардашвили
 «Если человек хочет прийти к самому себе, его путь лежит через мир»
Виктор Франкл
 «Есть только одно важное для всех дело в жизни - улучшать свою душу. Только в этом одном деле человеку не бывает помехи и только от этого дела человеку всегда бывает радостно»
Лев Толстой
 «Жаль было моего сегодня, всех этих бесчисленных часов, которые я потерял, которые только вытерпел, которые не принесли мне ни подарков, ни потрясений»
Герман Гессе
 «Жизнь - загадка, которую надо уметь принять и не мучить себя постоянным вопросом: "В чем смысл моей жизни?" Лучше самим наполнить жизнь смыслом и важными для вас вещами»
Пауло Коэльо
 «Жизнь - это единственная причина жизни. Все остальные причины потом придуманы»
Бранислав Црнчевич
 «Жизнь - это повесть глупца, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, но лишенная смысла»
Вильям Шекспир
 «Жизнь всё время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно»
Франц Кафка
 «Жизнь до того, как мы её проживём - ничто, но это от вас зависит придать ей смысл»
Жан-Поль Сартр
 «Жизнь имеет в точности ту ценность, которой мы хотим ее наделить»
Ингмар Бергман
 «Жизнь имеет смысл лишь как задача или долг»
 Джузеппе Мадзини
«Жизнь либо имеет смысл, и в таком случае смысл не может исчезнуть ни от чего, что может случиться. Либо она не имеет смысла — но тогда это тоже не зависит от происходящих событий»
 Виктор Франкл
 «Жизнь не имеет другого смысла, кроме того, какой мы ей придаём»
Торнтон Уайлдер
 «Жизнь не имеет смысла. Всё живое возникло под действием определённых условий, а под воздействием других условий может кончиться. Человек один из многообразных видов этой жизни. Он не венец мироздания, а продукт среды»
 Сомерсет Моэм
 «Жизнь ничего не означает, пока нет мыслящего человека, который мог бы истолковать её явления»
 Карл Густав Юнг
 «Жизнь отдельного человека имеет смысл лишь в той степени, насколько она помогает сделать жизни других людей красивее и благороднее»
 Альберт Эйнштейн
 «Жизнь отдельного человека имеет смысл лишь в той степени, насколько она помогает сделать жизни других людей красивее и благороднее. Жизнь священна; это, так сказать, верховная ценность, которой подчинены все прочие ценности»
 Альберт Эйнштейн
«Жизнь пронесется, как одно мгновенье, Ее цени, в ней черпай наслажденье.
Как проведешь ее - так и пройдет, Не забывай: она - твое творенье»
 Омар Хайам
«Жизнь сводится, в сущности, к возне человека с самим собою»
 Максим Горький
 «Жизнь суетна лишь для гоняющихся за суетой».
 Карл Густав Юнг
«Жизнь человеческая не что иное, как постоянная иллюзия»
 Блез Паскаль
 «Жизнь человеческая, полная телесных страданий, всякую секунду могущая быть оборванной для того, чтобы не быть самой грубой насмешкой, должна иметь смысл такой, при котором значение жизни не нарушалось бы ни страданиями, ни её кратковременностью»
Лев Толстой
 «Жизнь – это борьба, жизнь – это работа, а не отдых, брат смерти. Признание счастья основной целью своей жизни не делает чести человеку. В конце концов, несмотря на все очевидные причины отчаяния, существует оптимизм надежды, практический оптимизм, согласно которому смысл есть, потому что во всем должен быть какой-то смысл.»
Жан Сваджельски
 «Жизнь – это то, что происходит, когда ты строишь совсем другие планы»
 Джон Леннон
«За прошедшие семь тысяч лет существования человеческой цивилизации ни философия, ни наука так и не смогли разумно объяснить, в чем же состоит смысл жизни. Неужели два полушария нашего мозга и вдвое большая, чем необходимо, продолжительность жизни - это ошибка переходного процесса? Неужели мы добываем знания лишь для того, чтобы с большим комфортом двигаться к священной могиле? Или у нас вообще нет ни роли, ни цели?»
Тимоти Лири
 «Зафилософствуй - ум вскружится»
 А.П. Чехов
«Зачем мы живем? - спрашиваете вы. Трудный и легкий вопрос. Может быть, на него можно отвечать одним словом; но этого слова вы не поймете, если оно само не выговорится в душе вашей... Вы хотите, чтобы вас научили истине? - Знаете ли великую тайну: истина не передается! Исследуйте прежде: что такое значит говорить? Я, по крайней мере, убежден, что говорить есть не иное что, как возбуждать в слушателе его собственное внутреннее слово: если его слово не в гармонии с вашим - он не поймет вас; если его слово свято - ваши и худые речи обратятся ему в пользу; если его слово лживо - вы произведете ему вред с лучшим намерением»
 В.Ф. Одоевский
 «Зная, что жизнь бессмысленна, мир уже не кажется таким жестоким, и с ним можно смириться»
Сомерсет Моэм
 «Зря примыкать к идущим впереди опасно, а между тем, когда возникает вопрос о смысле жизни, люди никогда не рассуждают, а всегда верят другим, так как всякий более склонен верить, чем рассуждать»
 Сенека
«И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо все - суета и томление духа»
 Екклисиаст
«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это - томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»
 Екклисиаст
«Из бессмысленности, абсурдности бытия ещё не следует бессмысленность человеческого существования, так же как из того, что Бога нет, ещё не следует, что нет никакой морали»
Альбер Камю
«Искание целей в природе имеет своим источником невежество»
 Бенедикт Спиноза
 «Истинный путь идет по канату, который натянут не высоко, а над самой землей. Он предназначен, кажется, больше для того, чтобы о него спотыкаться, чем для того, чтобы идти по нему»
 Франц Кафка
 «Иудео-христианская религиозная традиция дала западному миру всеобъемлющую смысловую схему, основанную на принципе, что мир и человеческая жизнь являются частью божественно предопределенного плана... Смысл в жизни отдельного существа божественно предопределен задача каждого человека – понять и исполнить Божью волю»
Ирвин Ялом
 «Каждый должен что-то оставить после себя: сына, книгу или картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведенную из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобой дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив...»
 Рэй Брэдбери
«Каждый метафизический вопрос может быть задан только так, что спрашивающий — как таковой — тоже вовлекается в него, т.е. тоже подпадает под вопрос»
 Мартин Хайдеггер
 «Как бессмысленна каждая единичная личная жизнь человека, так же бессмысленна и общая жизнь человечества»
 С.Л. Франк
 «Как верно то, что мы никогда не схватываем все сущее в его абсолютной совокупности, так несомненно и то, что мы все-таки оказываемся стоящими посреди так или иначе приоткрывающейся совокупности сущего»
 Мартин Хайдеггер
 «Как рабочий, трудясь над возведением здания или не знает или не всегда отчетливо представляет себе план целого, так же и человек, отбывая отдельные дни и часы своей жизни не имеет общего представления о ходе и характере своего существования»
Артур Шопенгауэр
 «Какая чудовищная слепота, какой жалкий самообман ничтожных созданий природы, летящих на комочке мировой грязи живых козявок, которые, бессмысленно зарождаясь и умирая через мгновение, мечтают о смысле своей жизни»
 С.Л. Франк
«Каково предназначение человека? Быть им»
 Станислав Ежи Лец
 «Когда бы люди захотели, вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества!»
 А.И. Герцен
 «Когда думаешь о собственном существовании, испытываешь ощущения изумленного идиота, который с удивлением замечает собственное безумие и тщетно пытается подыскать для него имя. Благодаря привычке наше удивление перед жизнью притупляется: мы существуем - и не обращаем на это внимания, мы возвращаем себе место в приюте для ныне существующих».
Эмиль Сьоран
«Когда мы осмыслим свою роль на Земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти»
Антуан де Сент-Экзюпери
 «Конечная цель - это благоразумный выбор того, что соответствует природе»
 Диоген
«Конечная цель истории искупит трагизм существования тех людей, которые обречены были умирать, так и не реализовав сущности своей природы»
 Эрих Фромм
«Конечной целью жизни является стремление как можно полнее выразить себя»
 Ганс Селье
«Кто живет без цели впереди, тот всегда блуждает. Так поставим перед собою цель — высшее благо, чтобы стремиться к ней изо всех сил и иметь ее в виду в каждом деле, в каждом слове»
Сенека
 «Кто понял жизни смысл и толк, давно замкнулся и умолк»
 Игорь Губерман
«Личностный смысл порождается бытием человека, жизнью...»
 А.Н. Леонтьев
«Лишь в той мере, в какой человеку удается осуществить смысл, который он находит во внешнем мире, он осуществляет и себя»
 Виктор Франкл
 «лучшие из молодежи - несчастные, колеблясь между самодовольством знания всей болтовни Дарвинов, Геккелей, Марксов, разных Метерлинков, Кнутов Гамсунов, Вейнингеров, Ницше и т.п., почитаемых ими великими мудрецами, и смутным сознанием бессмысленности на основании этих учений понимания жизни, все-таки ищут, и разумеется тщетно, объяснения смысла жизни и все больше и больше, как это и не может быть иначе, приходят в отчаяние»
 Лев Толстой
 «Любовь - ответ на проблему человеческого существования»
 Эрих Фромм
 «Люди должны жить во лжи или видеть ужасную истину бессмыслицы бытия, и всякий шаг в познании ведёт людей к этой истине»
 Лев Толстой
 «Люди могут быть счастливы лишь при условии, что они не считают счастье целью жизни»
Джордж Оруэлл
 «Мир смысла не дается человеку в виде неизменяющейся структуры или застывшей ситуации. Этот мир всегда богат возможностями, изобилует вызовами, мир взывает к свободному действию, это динамический, а не застывший мир. Чем глубже человек понимает открывающийся ему мир смысла, тем более он способен “выступить” из этого мира и действовать с тем, чтобы изменить его»
 Адриан ван Каам
 «Миссией человека на земле является установление ясности... Ясность - не сама жизнь, а полнота жизни»
 Хосе Ортега-и-Гассет
 «Мой дар убог и голос мой не громок
Но я живу, и на земле моё
Кому-нибудь любезно бытиё»
 Евгений Баратынский
«Моя жизнь - вечная ночь... что такое жизнь, как не безумие?»
 Сьерен Кьеркегор
 «Мы видим мир не таким, как он есть на самом деле, а таким, каким его делает наше воображение, наша воля. И каждый видит его по-разному, по-своему, часто ставя центром своего мира вещи ничтожные и вовсе не давая места тому, что единственно важно»
А. Ельчанинов
 «Мы все живём без достаточного к тому основания»
 Максим Горький
«Мы все существа, ищущие смысл жизни, которые испытывают беспокойство оттого, что их закинули в бессмысленную вселенную. Чтобы избежать нигилизма, мы должны поставить перед собой двойную задачу. Во-первых, изобрести проект смысла жизни, достаточно убедительный для поддержания жизни. Следующий шаг - забыть о факте изобретения и убедить себя, что мы просто открыли смысл жизни, то есть у него независимое происхождение»
Ирвин Ялом
 «Мы выдумываем ценности. Apriori жизнь не имеет смысла. Это мы создаём ей смысл»
Жан-Поль Сартр
 «Мы действительно сами выдумываем трагедию, чтобы как-то заполнить пустую жизнь»
Чак Паланик
 «Мы не знаем, как поступить с нашей коротенькой жизнью, но все-таки желаем жить вечно»
Анатоль Франс
 «Мы не получаем полного осознания истины, как при божественном откровении. Мы воспринимаем ее лишь через отражение событий и символов, единичных и взаимосвязанных. Мы воспринимаем ее как некую непостижимую для нас сторону жизни и не можем избавиться от желания ее постичь.»
 Иоганн Вольфганг фон Гёте
 «Мы не требуем бессмертия; но нам невыносимо видеть, как поступки и вещи внезапно теряют свой смысл. Тогда обнаруживается окружающая нас пустота»
 Антуан де Сент-Экзюпери
 «Мы обнаружили, что приобретение вещей и их потребление не удовлетворяет нашей потребности в смысле... Накопление материальных вещей не может заполнить пустоту жизни тех, у кого нет уверенности и цели»
 Джимми Картер
 «Мы пьем из чаши бытия
с закрытыми очами,
 златые омочив края
своими же слезами;
 когда же перед смертью с глаз
завязка упадает
и все, что обольщало нас,
 с завязкой упадает;
 тогда мы видим, что пуста
была златая чаша,
 что в ней напиток был - мечта,
 и что она - не наша!»
 М.Ю. Лермонтов
 «мы рассматриваем смысл жизни как динамичную иерархическую систему... как своеобразное ядро, которое конкретизируется, воплощается в жизненных ситуациях, то, обрастая оболочками, то оголяясь и освещая как факел путь в неведомое или, наоборот, помогая оценить прожитые годы»
 Г.А. Вайзер
 «Мы слишком поздно понимаем, что смысл жизни заключается в самой жизни, в ритме каждого дня и часа»
 Стивен Ликок
«Мы — невозможность в невозможной вселенной»
 Рэй Брэдбери
 «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни»
 Ф.М. Достоевский
 «Нам в бытии отказано. Всегда
И всюду путники, в любом краю,
 Все формы наполняя, как вода,
 Мы путь нащупываем к бытию.
 Осуществить себя! Суметь продлиться!
 Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
 А бытие все так же недоступно»
 Герман Гессе
 «Нам жизнь навязана; её водоворот
Ошеломляет нас, но миг один – и вот
Уже пора уйти, не зная цели жизни…
Приход бессмысленный, бессмысленный уход!»
 Омар Хаям
«Нам непонятность ненавистна
в рулетке радостей и бед,
 мы даже в смерти ищем смысла,
 хотя его и в жизни нет»
 Игорь Губерман
 «Насколько соблазнительны популярные разговоры о самоосуществлении и самореализации человека! Как будто человек предназначен лишь для того, чтобы удовлетворять свои собственные потребности или же себя самого»
 Виктор Франкл
 «Настоящий экзистенциалист – это по необходимости человек религиозный, сознающий свое «назначение», в чем бы оно ни заключалось, ибо жизнь, направленная верой в необходимость действия, - жизнь, построенная на признании, что главный побудительный фактор существования есть поиск, чьи цели полны смысла, хотя и таинственного; вести такую жизнь невозможно, если эмоциями, которыми она движется, не руководит глубокое убеждение»
Норман Мейлер
 «Науки не дают ответа о смысле жизни, а лишь показывают, что в необъятных, с их помощью открытых горизонтах, ответа на этот вопрос нет»
 Лев Толстой
 «Наша жизнь получает нравственный смысл и достоинство, когда между нею и совершенным Добром установляется совершенствующаяся связь. По самому понятию совершенного Добра всякая жизнь и всякое бытие с ним связаны и в этой связи имеют свой смысл... Внутренне требуя совершенного соединения с абсолютным Добром, мы показываем, что требуемое еще не дано нам и, следовательно, нравственный смысл нашей жизни может состоять только в том, чтобы достигать до этой совершенной связи с Добром или чтобы совершенствовать нашу существующую внутреннюю связь с ним.»
В.С. Соловьев
 «наша смерть руководит нашей жизнью, и наша жизнь не имеет иной цели, чем наша смерть»
Морис Метерлинк
 «Наше предназначение не в том, чтобы пытаться ясно разглядеть то, что удалено от нас и скрыто в тумане, но в том, чтобы трудиться над тем, что у нас под рукой»
 Томас Карлейль
 «Не бойтесь этого разногласия; напротив, знайте, что в этом разногласии вашем со всем окружающим выразилось самое лучшее, что есть в вас, — то божественное начало, проявление которого в жизни составляет не только главный, но единственный смысл нашего существования»
Лев Толстой
«Не в том суть жизни, что в ней есть,
 но в вере в то, что в ней должно быть.»
 Иосиф Бродский
 «не все, чем мы живем, стоит того, чтобы мы отдавали ему свою жизнь»
 И.А. Ильин
 «Не думай, чтобы недоумение перед смыслом человеческой жизни и непонимание его представляло что-либо возвышенное и трагическое. Недоумение человека, непонимающего, что делается, и суетящегося среди занятых людей, представляет не нечто возвышенное и трагическое, а нечто смешное, глупое и жалкое»
 Лев Толстой
 «Не ждите Страшного суда. Он происходит каждый день»
 Альбер Камю
 «Не оттого люди ужасаются мысли о плотской смерти, что они боятся, чтобы с нею не кончилась их жизнь, но оттого, что плотская смерть явно показывает им необходимость истинной жизни, которой они не имеют»
 Лев Толстой
 «Не последний из уроков, которые мне удалось вынести из Освенцима и Дахау, состоял в том, что наибольшие шансы выжить даже в такой экстремальной ситуации имели, я бы сказал, те, кто был направлен в будущее, на дело, которое их ждало, на смысл, который они хотели реализовать»
 Виктор Франкл
«Невозможно определить смысл жизни в общем, он различается от человека к человеку и от момента к моменту»
 Виктор Франкл
«Недостаток успеха никогда не означает утрату смысла»
 Виктор Франкл
 «Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой»
 Сократ
«Несчастье современного человека велико: ему не хватает главного - смысла жизни»
И.А. Ильин
 «Нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла будет свой праздник возрождения.»
М.М. Бахтин
 «Нет ничего более полезного для души, как памятование о том, что мы ничтожная и по времени и по пространству козявка и что сила твоя только в понимании своего ничтожества»
Лев Толстой
 «Нет такой ситуации, в которой нам не была бы предоставлена жизнью возможность найти смысл, и нет такого человека, для которого жизнь не держала бы наготове какое-нибудь дело. Возможность осуществить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее реализовать, всегда неповторим»
Виктор Франкл
 «Неужели только затем и явился я на этот короткий промежуток времени в мир, чтобы наврать, напутать, наделать глупостей и исчезнуть»
 Лев Толстой
«Никогда не противься искушению, испытай все и твердо придерживайся того, что окажется хорошим»
 Бернард Шоу
 «О человеке, как моральном существе, уже нельзя спрашивать, для чего он существует. Его существование имеет в себе самом высшую цель, которой, насколько это в его силах, он может подчинять всю природу»
 Иммануил Кант
 «О, нашей мысли обольщенье,
 Ты, — человеческое «я»:
 Не таково ль твое значенье,
 Не такова ль судьба твоя!»
 Ф.И. Тютчев
 «Обыденный "здравый смысл" обнаруживает устойчивую тенденцию к отвержению проблемы человеческого существования (экзистенции). Он интуитивно полагает, что в делах человеческой экзистенции ему, здравому смыслу, делать нечего»
Б.Г. Херсонский
 «Оглянувшись на людей, на все человечество, я увидал, что люди живут и утверждают, что знают смысл жизни. На себя оглянулся: я жил, пока знал смысл жизни. Как другим людям, так и мне смысл жизни и возможность жизни давала вера»
 Лев Толстой
«Одно из двух: или жизнь в целом имеет смысл – тогда она должна иметь его в каждое свое мгновение, для каждого поколения людей и для каждого живого человека, сейчас, теперь же – совершенно не зависимо от всех возможных ее изменений и предполагаемого ее совершенствования в будущем, поскольку это будущее есть только будущее и вся прошлая и настоящая жизнь в нем не участвует; или же этого нет, и жизнь, наша нынешняя жизнь, бессмысленна – и тогда нет спасения от бессмыслицы, и все грядущее блаженство мира не искупает и не в силах искупить ее; а потому от нее не спасает и наша собственная устремленность на это будущее, наше мысленное предвкушение его и действенное соучастие в его осуществлении»
 С.Л. Франк
«Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же»
 Братья Стругацкие
 «Основная проблема современной жизни заключается в том, что мы выражаем себя через поступки. Такому подходу можно противопоставить образ жизни, который находит свое выражение просто в самом бытии в той или другой форме... Основное требование нашего времени заключается в том, что мы должны совершать все больше деяний. Это требование игнорирует простую истину, что только в своем бытии, будучи полностью такими, какие мы есть, можно реализовать себя и получить удовлетворение от нашего существования.»
А. Лоуэн
 «Осознавать себя самого активно — значит освещать себя предстоящим смыслом»
М.М. Бахтин
 «Осуществление смысла всегда включает в себя принятие решения»
 Виктор Франкл
 «Откуда мы пришли?
Куда свой путь вершим?
 В чем нашей жизни смысл? –
Он нам непостижим
Как много разных душ под колесом фатальным
Сгорает в пепел, в прах.
А где, скажите, дым?»
 Омар Хайам
 «Откуда взялся смысл, который мы вкладываем во всю эту бессмыслицу?»
Станислав Ежи Лец
 «Отсутствие смысла в жизни играет критическую роль в этиологии невроза. В конечном счете невроз следует понимать как страдание души, не находящей своего смысла... Около трети моих случаев – это страдание не от какого-то клинически определимого невроза, а от бессмысленности и бесцельности собственной жизни»
 Карл Густав Юнг
 «Ощущение осмысленности - побочный эффект вовлечённости»
 Ирвин Ялом
 «Побуждения и инстинкты толкают, а основания и смыслы притягивают»
Виктор Франкл
 «Поверьте, что Бог недаром повелел каждому быть на том месте, на котором он теперь стоит. Нужно только хорошо осмотреться вокруг себя»
 Н.В. Гоголь
 «Познавший самого себя - собственный палач»
 Фридрих Ницше
«Познавший свое значение, усматривает и назначение свое. Назначение человека – быть сосудом и орудием Божества»
 Игнатий Брянчанинов
«Поиск смысла парадоксален: чем больше мы рационально ищем его, тем меньше находим; вопросы, которые человек задаёт о смысле, всегда переживут ответы»
Ирвин Ялом
 «Помер не найдя смысла в жизни, а тот помер найдя смысл в жизни, а тот помер не ища смысл в жизни, а этот вообще еще живет! Надо с ним побеседовать...»
М. М. Жванецкий
 «Понимать, что справедливо, чувствовать, что прекрасно, желать, что хорошо, - вот цель разумной жизни»
 Август Платен
 «Понять направление, в каком вещь уже движется сама по себе — значит, увидеть ее смысл. Во вникании в такой смысл — суть осмысления. Осмыслением подразумевается больше, чем просто осознание чего-либо. Мы еще далеки от осмысления, пока просто что-то сознаем. Осмысление требует большего. Оно — отданность достойному вопрошания»
Мартин Хайдеггер
 «Попытка дать человеку смысл свелась бы к морализированию. А мораль в старом смысле слова уже доживает свой век»
 Виктор Франкл
 «Постигнуть смысл жизни, ощутить связь с этим объективным смыслом - есть самое важное и единственно важное дело, во имя его всякое другое дело может быть брошено»
Н.А. Бердяев
 «Поступайте по собственной совести, но при этом понимайте, что Ваша совесть может ошибаться»
Виктор Франкл
 «Предельная цель есть жизнь, согласная с добродетелью»
Антисфен из Афин
 «Призвание всякого человека в духовной деятельности — в постоянном искании правды и смысла жизни»
 А.П. Чехов
 «Проблема смысла… - это последнее аналитическое понятие, венчающее общее учение о психике, так же как понятие личности венчает всю систему психологии»
А.Н. Леонтьев
 «Программа стать счастливым, к которой нас принуждает принцип удовольствия, неисполнима, и все же мы не должны, нет, мы не можем – отказаться от стараний хоть как-нибудь ее исполнить... Счастье – в том умеренном смысле, в котором мы можем признать его возможность, – есть проблема индивидуальной экономии либидо. Здесь невозможен совет, который подходил бы всем: каждый должен кроить себе счастье на собственный фасон...»
 Зигмунд Фрейд
«Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить, как чувствуем, и жить, как говорим»
Сенека
«Пусть я не знаю смысла жизни, но искание смысла уже дает смысл жизни»
 Н.А. Бердяев
 «Пять лет назад странное состояние ума начало овладевать мною: у меня были моменты растерянности, остановки жизни, как будто я не знал, как я должен жить, что я должен делать. ...Эти остановки жизни всегда возникали с одним и тем же вопросом: "почему?" и "зачем?" ...Эти вопросы со все большей настойчивостью требовали ответа и, как точки, собирались в одно черное пятно»
 Лев Толстой
 «Раз мы ясно видим нашу слепоту, значит мы всё же не совсем слепы, но в то же время и не зрячи. Существо, абсолютно и всецельно лишённое смысла, не могло бы сознавать свою бессмысленность»
 С.Л. Франк
 «Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, все человечество - признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера»
 Лев Толстой
 «Рано или поздно каждый человек сталкивается с понятием "конечность": мы осознанно воспринимаем конец чего-либо как неизбежность, как часть сделки, заключенной нами с жизнью»
Виктор Франкл
 «С чем человек приходит в этот мир, что он созидает в нем и что оставляет, уходя? Ответы на эти вопросы, по существу, определяют координаты человеческой жизни. Однако они не охватывают своими определениями того, что претерпевает в этой жизни человек, что он преодолевает и что побеждает. Отсюда - координаты возможностей и реальных деяний человека должны быть помещены в другое измерение - целого мира, в котором человек ищет ж находит /или не находит/ свое место, в котором он испытывает воздействия ж страдание, в котором ом одно теряет, а другое приобретает взамен! Последнее и составляет собственно содержание и смысл человеческой жизни»
С.Л. Рубинштейн
 «Сама по себе жизнь ничего не значит; цена её зависит от её употребления»
Жан Жак Руссо
 «Сама постановка вопроса о смысле жизни свидетельствует о психологической потребности человека в действиях, выходящих за пределы жизненно необходимых для особи. Постановка вопроса о смысле жизни свидетельствует о потребности человека в системе, частью которой он хочет быть и задачи которой значительнее, чем его собственные»
Михаил Веллер
 «Свобода в том, что каждый может увеличить свою долю любви, и потому благо»
 Лев Толстой
 «Словами пользуются для выражения смысла. Постигнув смысл, забывают о словах. Где бы найти мне забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить!»
Фэн Юлань
 «Случайно мы рождены и после будем как небывшие: дыханье в ноздрях наших - дым, и слово - искра в движении нашего сердца. Когда она угаснет, тело обратится в прах, и дух рассеется как жидкий воздух»
 Соломон
«Смысл бытия никогда не может быть поставлен в противоположение к сущему или к бытию как опорному "основанию" сущего, ибо "основание" становится доступно только как смысл, пусть то будет даже бездна утраты смысла»
 Мартин Хайдеггер
 «Смысл бытия, для которого признано несущественным мое единственное место в бытии, никогда не сможет меня осмыслить, да это и не смысл бытия-события»
 М.М. Бахтин
 «Смысл должен быть найден, но не может быть создан»
 Виктор Франкл
«Смысл жизни - идея, содержащая в себе цель жизни человека, "присвоенная" им и ставшая для него ценностью чрезвычайно высокого порядка»
 В.Э. Чудновский
«смысл жизни - не звезда и не химический элемент: его невозможно открыть в готовом виде - его создаем мы сами, и другого судьи, считать его достаточно или недостаточно обоснованным, помимо нашего субъективного чувства, невозможно»
 Александр Мелихов
 «смысл жизни - не просто определенная идея, усвоенная или выработанная человеком, но особое психическое образование, которое имеет свою специфику возникновения, свои этапы становления и, приобретая относительную устойчивость и эмансипированность от породивших его условий, может существенно влиять на жизнь человека, его судьбу»
В.Э. Чудновский
 «Смысл жизни в том, что она имеет свой конец.»
 Франц Кафка
«Смысл жизни заключается в беспокойстве и тревоге»
 Александр Блок
 «Смысл жизни заключается в самой жизни, а не в выводах, сделанных из нее. Он — в переживании самого течения жизни. Поэтому к жизни надо относиться как к непрерывно воспринимаемому опыту, а не как к решению задачи, совпадающему или не совпадающему с ответом в конце учебника»
 Протоиерей М. Дронов
 «Смысл жизни каждого отдельного человека только в увеличении в себе любви; что это увеличение любви ведет отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу»
Лев Толстой
 «Смысл жизни подобен карабканию по канату, который мы же сами подкинули в воздух»
Ирвин Ялом
«Смысл мира до «Смысл жизни ускользает, ибо это проблема внутренней тишины и мыслительной сосредоточенности, как и доброта, как и любовь, как отчасти – в той части, которая, кроме умения довольствоваться и быть довольным, – и счастье»
 С.А. Борчиков
«Смысл объективен по меньшей мере постольку, поскольку его можно "найти", но нельзя "дать". Аналогичным образом лишь с объективностью смысла связано то, что его надо каждый раз открыть и нельзя изобрести»
 Виктор Франкл
 «Смысл порождается не значением, а жизнью»
 А.Н. Леонтьев
 «Смысл связан с концом. И если бы не было конца, т.е. если бы в нашем мире была дурная бесконечность жизни, то смысла в жизни не было бы. Смысл лежит за пределами этого замкнутого мира, и обретение смысла предполагает конец в этом мире»
Н.А. Бердяев
 «Смысл страдания - лишь неизбежного страдания, конечно, - самый глубокий из всех возможных смыслов»
 Виктор Франкл
 «Смысла жизни не существует, мне придётся самому создавать его!»
 Жан-Поль Сартр
 «Смыслом жизни являются те цели, которые заставляют вас ценить её»
 Уильям Джеймс
 «Сознание отделяется и, как созревшее, отпавшее семя, ищет зацепиться, прижаться к чему-нибудь, к почве, нужной ей, чтоб начать жить снова»
 Лев Толстой
 «Сомнения в смысле жизни, таким образом, никогда нельзя рассматривать как проявления психической патологии; эти сомнения в значительно большей степени отражают истинно человеческие переживания, они являются признаком самого человечного в человеке»
 Виктор Франкл
 «Спасение не в обрядах, таинствах, не в исповедании той или иной веры, а в ясном понимании смысла своей жизни»
 Лев Толстой
«Сполна уже я счастлив от того,
 Что пью существования напиток.
 Чего хочу от жизни? Ничего.
 А этого у ней как раз избыток.»
 Игорь Губерман
 «Стремись не к тому, чтобы добиться успеха, а к тому, чтобы твоя жизнь имела смысл»
Альберт Эйнштейн
 «Стремление к смыслу жизни — это стремление к своей значительности. К максимальным действиям»
Михаил Веллер
 «Стремление найти смысл жизни является главной мотивирующей силой в человеке... Я не побоюсь сказать, что в мире не существует более действенной помощи для выживания даже в самых ужасных условиях, чем знание, что твоя жизнь имеет смысл»
Виктор Франкл
 «Стремление не может возникнуть по просьбе, команде или приказу. Нельзя стремиться к стремлению. А чтобы обнаружить стремление к смыслу, необходимо выявить сам смысл»
Виктор Франкл
 «Суть жизни - самого себя найти»
 Аллама Мухаммад Икбал
 «Существование в этом мире само по себе уже есть цель»
 Баал Шем Тов
 «Существование сделалось бы делом совершенно безнадежным, если бы мы перестали придавать какое-либо значение тому, что никакого значения не имеет»
Эмиль Сьоран
 «Существует определение, гласящее, что смыслы и ценности — не что иное, как реактивные образования и механизмы защиты. Что до меня, то я бы не хотел жить ради моих реактивных образований, и еще менее — умереть за мои механизмы защиты»
Виктор Франкл
 «Счастье подобно бабочке. Чем больше ловишь его, тем больше оно ускользает. Но если вы перенесете свое внимание на другие вещи, Оно придет и тихонько сядет вам на плечо»
Виктор Франкл
 «Типичный человек из ниоткуда
Живет в своем неведом нигде,
 И, строя планы никакие,
 Он вилами их пишет на воде.
 Он не имеет точки зрения,
 Куда идет, и сам не знает.
 Он чем-то каждого из нас напоминает.
 Послушай, человек из ниоткуда,
 В твоем распоряжении весь мир.
 Не упусти свой шанс попасть на жизни пир.»
 Джон Леннон
«Только мазохист способен искать смысл во всём на свете»
 Эмиль Сьоран
«Только соучастие в бытии других живых существ обнаруживает смысл и основание собственного бытия»
Мартин Бубер
 «Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем.»
Александр Блок
«Трудно замыслы бога постичь, старина.
 Нет у этого неба ни верха, ни дна.
 Сядь в укромном углу и довольствуйся малым:
 Лишь бы сцена была хоть немного видна!»
 Омар Хайам
«Ты не для того существуешь,
 чтобы оставить в мире след.
 Ты существуешь,
 чтобы прожить свою жизнь,
 К тому же прожить ее так,
 Чтобы быть счастливым.»
 Ричард Бах
 «Убеждение в том, что жизнь имеет смысл, даётся человеку как награда за осмысленную жизнь»
Лев Толстой
 «Удовольствие есть предмет, долг и цель всех разумных существ»
 Франсуа-Мари Вольтер
 «Умирая, желал бы сказать, совсем умирая, сказать: правда ли, что я думал о смысле жизни, что он в увеличении любви. Хоть головой мотнуть утвердительно или отрицательно»
Лев Толстой
 «Утешиться может только тогда, когда поймешь, что жизнь в содержании, а не в сосуде»
Лев Толстой
 «Ученый не имеет ответа на главный вопрос всякого разумного человека: зачем я живу и что мне делать?»
 Лев Толстой
 «Философы, полно искать камень мудрости - не то его повесят вам на шею!»
Станислав Ежи Лец
«Целиком вопросы жизни решаются у мальчиков, мудрец их имеет в виду, а решает только частности»
 М. Пришвин
«Цель - это путь во времени»
 Карл Ясперс
«Цель жизни - жизнь!? Если глубоко всмотреться в жизнь, конечно, высшее благо есть само существование. Нет ничего глупее, как пренебречь настоящим в пользу грядущего. Настоящее есть реальная сфера бытия...»
 А.И. Герцен
 «Цель жизни пониманью не дана
и недоступна мысли скоротечной;
 даны лишь краски, звуки, письмена
и утоленье смутности сердечной»
 Игорь Губерман
 «Цель как таковая - это функция, благодаря которой человек как бы ориентируется в мировом хаосе, в хаосе своего собственного существования. Это иллюзия понимания природного и социального бытия»
 Альфред Адлер
«Цель, которую человек преследует – всегда скрыта. Девушка, мечтающая о замужестве, грезит о чем – то совершенно ей неведомом. Молодой человек, жаждущий славы, не знает что такое слава. То, что дает смысл нашим поступкам всегда для нас – нечто тотально неведомое»
Милан Кундера
 «Целью должно быть счастье, иначе огонь не будет гореть достаточно ярко, движущая сила не будет достаточно мощной и успех не будет полным»
 Теодор Драйзер
 «Человек должен мечтать, чтобы видеть смысл жизни»
 Франсуа-Мари Вольтер
«Человек есть центр и цель своей жизни...развитие своей личности, реализация всего внутреннего потенциала есть наивысшая цель, которая просто не может меняться или зависеть от других якобы высших целей»
Эрих Фромм
 «Человек живет не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи гораздо более важные, чем счастье.»
Арсений Тарковский
«Человек живёт на земле для того, чтобы прокладывать пути во всех направлениях, заранее зная, что ни один из них не приведёт к истине»
Анри Труайя
 «Человек задумывается о цели своего существования; возможно, устрицы задумываются о том же, если только им не открыл этого какой-нибудь официант»
 Станислав Ежи Лец
 «Человек имеет в глубине души своей неизгладимое требование того, чтобы жизнь его была благом и имела разумный смысл»
Лев Толстой
«Человек может найти смысл в жизни, какой бы короткой и опасной она ни была, только посвятив себя обществу»
Альберт Эйнштейн
 «Человек на земле есть работник, приставленный к делу спасения своей души»
Лев Толстой
 «Человек начинает понимать, что он – это полноценная, активная, творческая личность, и что единственный смысл жизни – это сама жизнь»
Эрих Фромм
«Человек не должен спрашивать, в чем смысл его жизни, но скорее должен осознать, что он сам и есть тот, к кому обращен вопрос»
Виктор Франкл
 «Человек нуждается не в разрядке напряжения любой ценой, но в возбуждении потенциального смысла, который он должен реализовать»
 Виктор Франкл
 «Человек понемногу стал фантастическим животным, которое в большей степени, чем любое другое животное, тщится оправдать условие существования: человеку должно время от времени казаться, что он знает, почему он существует, его порода не в состоянии преуспевать без периодического доверия к жизни, без веры в разум, присущий жизни»
Фридрих Ницше
 «Человек проживает настоящее с завязанными глазами. Ему лишь дано думать или догадываться,что он живёт. И только позднее, когда ему развязывают глаза, он, оглядываясь на прошлое, осознает, как он жил и в чём был смысл его жизни»
 Милан Кундера
«Человек смертен - таково мое мнение. Но уж если мы родились - ничего не поделаешь, надо немножко пожить...Жизнь прекрасна - таково мое мнение.»
 Венедикт Ерофеев
 «Человек, мир перед тобой распахнут настежь, поэтому смотри, как бы не вывалиться»
Станислав Ежи Лец
 «Человеку не может быть доступна цель его жизни. Знать может человек только направление, в котором движется его жизнь»
 Лев Толстой
 «Человеку приходится платить огромную цену, что бы не быть бессмысленным существом.»
Сомерсет Моэм
 «Человеческая жизнь похожа на коробку спичек. Обращаться с ней серьезно - смешно. Обращаться несерьезно - опасно»
 Рюноскэ Акутагава
«Человеческая жизнь странная гонка: цель не в конце пути, а где-то посередине, и ты бежишь, бежишь, может быть, давно уже мимо пробежал, да сам того не знаешь, не заметил, когда это произошло. Так никогда и не узнаешь. Поэтому бежишь дальше»
Милорад Павич
 «Чем более всеобъемлющ смысл, тем менее он постижим. Бесконечный смысл необходимо лежит вне постижения конечного существа. Это пункт, где наука уступает и мудрость берет верх»
Виктор Франкл
 «Чем мы умнее, тем менее понимаем смысл жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем»
 Лев Толстой
 «Чем настойчивее мы ищем смысл жизни, тем меньше вероятность, что мы его найдем»
Ирвин Ялом
 «Чем тяжелее бремя, тем наша жизнь ближе к земле, тем она реальнее и правдивее. И напротив, абсолютное отсутствие бремени ведёт к тому, что человек делается легче воздуха, взмывает ввысь, удаляется от земли, от земного бытия, становится полуреальным, и его движение столь же свободны, сколь бессмыслены»
Милан Кундера
 «Что бы мы ни создавали, от этого ничего не останется, и любовь к безделушкам не более бесплодна, чем всякая другая»
 Анатоль Франс
 «Что называется жизнью? Страдание, сомнение, страх и отчаяние. Откуда пришел ты? Кто ты? Куда идешь? Не иметь ни малейшей власти над природою, не слышать ответа на эти жалкие, отчаянные вопросы! Вся людская премудрость в конце концов — самоубийство. Но природа создала нам муку, которая хуже самой жизни. Эта мука — любовь. Люди называют ее радостью, наслаждением»
Л. Захер-Мазох
 «Что такое вся жизнь человеческая, как не забава глупости?»
 Эразм Роттердамский
 «Чтобы искать смысл жизни – не говоря уже о том, чтобы найти его, – надо прежде всего остановиться, сосредоточиться и ни о чем не хлопотать»
 С.Л. Франк
 «Это есть смысл нашего пребывания на земле: мыслить и искать и вслушиваться в дальние исчезнувшие звуки, так как за ними лежит наша истинная родина»
Герман Гессе «Этот мир лишён смысла, и тот, кто осознал это, обретает свободу»
Альбер Камю
 «Я был из тех, кто соглашается беседовать о смысле жизни для того, чтоб быть готовым править верстку на эту тему»
 Умберто Эко
 «Я видел смысл своей жизни в том, чтобы помогать другим увидить смысл в своей жизни»
Виктор Франкл
 «Я видел, как много людей умирает потому, что жизнь для них больше не стоила того, чтобы жить. Из этого я делаю вывод, что вопрос о смысле жизни – самый насущный»
Альбер Камю
 «Я давно научился отличать то, что важно, от того, что необходимо. Необходимо, ясное дело, чтобы человек ел, потому что без питания не будет человека и таким образом человек перестанет существовать, но любовь, смысл жизни и вкус вещей Божьих важнее»
Антуан де Сент-Экзюпери
 «Я думаю, что добрая половина всех человеческих деяний имеет своей целью реализовать нереализуемое. Думаю, что большинство наших самых мелких разочарований объясняется тем, что нечто нереализуемое представляется нам в будущем, а затем, какое-то время спустя, уже в прошлом – реализуемым, и тем, тогда-то мы и чувствуем это, что мы его не реализовали»
Жан-Поль Сартр
 «Я мог бы выдумать что-нибудь вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность»
Андрей Платонов
 «Я не понимаю уникального смысла мира, а потому он для меня безмерно иррационален»
Альбер Камю
 «Я никогда не мог до конца поверить, что дела, заполняющие человеческую жизнь, - это нечто серьезное. В чем состоит действительно "серьезное", я не знал, но то, что я видел вокруг, казалось мне просто игрой - то забавной, то надоедливой и скучной»
Альбер Камю
 «Я понимаю, что меня могло и не быть: моё "Я" в способности мыслить, но я, мыслящий, не появился бы на свет, если бы мою мать убили до того, как я стал одушевлённым существом. Значит, я не необходим, равно как не вечен и не бесконечен. Но всё говорит мне о том, что в природе есть некто необходимый, вечный и бесконечный»
Блез Паскаль
 «Я понял, что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже — разум для того, чтобы понять ее»
Лев Толстой
 «Я считаю специфически человеческим проявлением не только ставить вопрос о смысле жизни, но и ставить под вопрос существование этого смысла»
 Виктор Франкл
 «Я убежден, что состояние пустоты ("экзистенциального вакуума") — беда, главным образом, интеллектуального и образованного человека. С моей точки зрения, сам экзистенциализм — во многом философия, написанная "яйце-головыми" и для "яйцеголовых»
Гордон Олпорт
 «Я убеждён, что единственная вещь, которая помогла мне продолжать дело была то, что я любил своё дело. Вам надо найти то, что вы любите. И это так же верно для работы, как и для отношений. Ваша работа заполнит большую часть жизни и единственный способ быть полностью довольным – делать то, что по-вашему является великим делом. И единственный способ делать великие дела – любить то, что вы делаете.»
 Стив Джобс
 «Я увидел: нет большего блага, чем радоваться своим делам, ибо в этом и доля человека, — ибо кто его приведет посмотреть, что будет после?»
Екклисиаст
«Я чужд надменной укоризне.
 Весьма прекрасна жизнь того,
 Кто обретает смысл жизни
В напрасных поисках его»
 Игорь Губерман
«Явление, которое называют выражением "смысл жизни", есть явление идеологическое, а значит — массовое. Индивидуально человек может иметь цели в жизни, но не смысл жизни. Смысл жизни он имеет как представитель массы, зараженной определенной идеологией. Смысл жизни и есть состояние индивида, приобщающее его к чему-то исторически грандиозному»
 Александр Александрович Зиновьев
«…внутренний смысл - это как раз тот источник, из которого струится вечная жизнь, причем вытекает из этого источника именно серьезность»
 Сьерен Кьеркегор
 «“Смысл жизни” – гносеологически хитрая штука, потому что на 50% состоит из “жизни”, а на 50% – из “смысла”. И между этими компонентами обязательно должно быть гармоническое равновесие. Если начинают перетягивать характеристики “смысла”: вечность, бесконечность, разумность... то обессмысливается “жизнь”. Если начинают перетягивать характеристики “жизни”: самоданность, земнорадостность, ... гуманистичность, то обессмысливается “смысл”»
С.А. Борчиков
«Внутренняя жизнь» - удел тонких умов, этаких трепещущих недоносков, подверженных эпилепсиям без конвульсий и пены изо рта. Биологически цельный человек остерегается «глубины», неспособен на глубокие переживания и относится к этой самой глубине как к подозрительному измерению, мешающему спонтанности поступков. И тут он не ошибается: вместе с копанием в себе начинается драма индивида - его слава и закат. Отгораживаясь от безымянного потока, от утилитарных ручейков жизни, он освобождается и от объективных целей»
 Эмиль Сьоран
                * * *
                Женя Ренар

Я скучаю безумно …

Это значит, что мы не устанем ни ждать, ни любить!
Я скучаю безумно … бессилие давит виски….
Каждый день без тебя начинаю как будто с нуля
Только знаю одно - что в разлуке мы тоже близки -
Я дышу и живу для тебя, мой родной, для тебя.

И твоё – Я люблю! – уловлю и за тысячу вёрст.
А сентябрьские дни станут словно предтеча весны.
Только рядом с тобой так легко дотянуться до звёзд
И поверить в возможность того, что сбываются сны!

В расставаниях есть непонятный, но важный резон –
Каждый миг, проведённый вдвоём, начинаем ценить.
Пусть сейчас мы не вместе, но бьются сердца в унисон –

                ***
                Леонид Филатов
Ещё вчера, - как снимок дилетанта,-
Осенний день расплывчат был и слеп,
А нынче скрупулезно и детально
Его дорисовал внезапный снег.

Ещё вчера проступки цвета сажи
И прегрешений серые мазки
Казались органичными в пейзаже
Чумазой и расхристанной Москвы.

А нынче смотрим в окна с изумленьем-
Весь мир присыпан белым на вершок!...
И кажется чернейшим преступленьем
Вчерашний незатейливый грешок.

Белым-бело! - И в этом белом гимне
Явилась нам, болезнено остра,
Необходимость тут же стать другими,
Уже совсем не теми, что вчера.

Как будто Бог, устав от наших каверз,
От ссор и дрязг, от жалоб и нытья,
Возвел отныне снег, крахмал и кафель
В разряд святых условий бытия.

И вдруг шаги и разговоры стихли,
И тишина везде вошла в закон
Как результат большой воскресной стирки
Одежд, религий, судеб и знамён.

1975
                ***
                Илона Нудельман
                Просто коснуться лица...

Я бы хотела просто коснуться лица
И провести подушечкой пальца легонько
По переносице и по горбинке столь тонкой
Так, чтоб губами ты чувствовал холод кольца.

Чтоб за спиной колосилась неспелая рожь,
Чтоб аромат моих рук будоражил сознанье
И, как тогда, ты помнишь, на первом свиданьи,
Чтобы, глаза закрывая ты чувствовал дрожь.

Чтобы запуталось время в ресницах твоих,
Чтобы хотелось бежать, но стоялось на месте,
Чтоб под дождём мы смеялись до радуги вместе,
Снова и слёзы и радость деля на двоих ...
                ***
                Роберт Рождественский.
                Жизнь
Г. П. Гроденскому

Живу, как хочу,-
светло и легко.
Живу, как лечу,-
высоко-высоко.
Пусть небу
смешно,
но отныне
ни дня
не будет оно
краснеть за меня...
Что может быть лучше -
собрать облака
и выкрутить тучу
над жаром
песка!
Свежо и громадно
поспорить с зарей!
Ворочать громами
над черной землей.
Раскидистым молниям
душу
открыть,
над миром,
над морем
раздольно
парить!
Я зла не имею.
Я сердцу не лгу.
Живу, как умею.
Живу, как могу.
Живу, как лечу.
Умру,
как споткнусь.
Земле прокричу:
"Я ливнем
вернусь!"
               
    ***
                Долги

Пришла ко мне пора платить долги.
А я-то думал,
что еще успею...
Не скажешь,
       что подстроили враги.
Не спрячешься за юношеской спесью.
И вот я мельтешу то здесь, то там.
Размахиваю разными словами:
«Я расплачусь с долгами!
Я отдам!..
Поверьте мне!..»
Кивают головами
леса и травы,
      снегопад и зной,
село Косиха, Сахалин и Волга.
Живет во мне,
       смеется надо мной
Немыслимая необъятность долга!
Ждет каждая секунда.
             Ждут года.
Озера, полные целебной влаги.
Мелькнувшие, как вспышка, города.
Победные
и траурные флаги.
Медовый цвет клокочущей ухи.
Моей Москвы
всесильные зарницы.
И те стихи,
      те — главные — стихи,
которые лишь начинают сниться.

И снова полночь душу холодит.
И карандаш с бессонницею спорит.
И женщина
в глаза мои глядит.
(Я столько должен ей,
        что страшно вспомнить!)
— Плати долги!..
Плати долги, чудак!..
Давай начистоту
         судьбу продолжим...
Плачу.
Но каждый раз выходит так:
чем больше отдаешь,
тем больше должен.
1997
 
            * * *

Будь, пожалуйста,
               послабее.
Будь,
пожалуйста.
И тогда подарю тебе я
чудо
   запросто.
И тогда я вымахну -
                вырасту,
стану особенным.
Из горящего дома вынесу
тебя,
сонную.
Я решусь на все неизвестное,
на все безрассудное -
в море брошусь,
             густое,
                зловещее,
и спасу тебя!..
Это будет сердцем велено мне,
сердцем
      велено...
Но ведь ты же
сильнее меня,
           сильней
и уверенней!
Ты сама
       готова спасти других
от уныния тяжкого,
ты сама не боишься
                ни свиста пурги,
ни огня хрустящего.
Не заблудишься,
             не утонешь,
зла
не накопишь
Не заплачешь
          и не застонешь,
если захочешь.
Станешь плавной
              и станешь ветреной,
если захочешь...
Мне с тобою -
такой уверенной -
трудно
     очень.
Хоть нарочно,
          хоть на мгновенье -
я прошу,
       робея,-
помоги мне
в себя поверить,
стань
    слабее.
1962

     * * *

Дружище, поспеши.
Пока округа спит,
сними
    нагар с души,
нагар пустых обид.

Страшась никчемных фраз,
на мотылек свечи,
как будто в первый раз,
взгляни
и промолчи...

Придет заря,
шепча.
Но -
  что ни говори -
бывает, что свеча
горит
светлей зари.


      * * *

                Марк Шагал

Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«— А Вы не из Витебска?..»—
Пиджак старомодный на лацканах вытерся...
«—Нет, я не из Витебска...»—
Долгая пауза.
А после — слова
         монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю...
В Венеции выставка...
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска...»

Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно...
И нету ни Канн,
        ни Лазурного берега,
ни нынешней славы...
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение...
Тот Витебск его —
             пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит...

«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит,
         как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою...
«— Так Вы не из Витебска...»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться...
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет...

И жалко, что я не из Витебска.
1997.

             * * *

Не убий!—
в полумраке
     грошовые свечи горят...
Из глубин
возникают слова
     и становятся в ряд.
Если боль
и набухли кровавые кисти рябин,
если бой,—
кто услышит твое:
     «Не убий..»?

Мы слышны
только самым ближайшим
     друзьям и врагам.
Мы смешны,
если вечность
     пытаемся бросить к ногам.
Есть предел
у цветка,
     у зари
        и у сердца в груди.
Мир людей.
И над каждым библейское:
     «Не укради!..»
Мир
   дрожит,
будто он искупался
     в январской воде...
Надо
жить!
У последней черты.
       На последней черте.
Думать всласть.
Колесить, как товарный вагон
И не красть.

Разве что —
     У богов.
Огонь.
1997


            * * *

Может быть, все-таки мне повезло,
если я видел время запутанное,
время запуганное,
время беспутное,
которое то мчалось,
то шло.
А люди шагали за ним по пятам.
Поэтому я его хаять не буду...

Все мы —
гарнир к основному блюду,
которое жарится где-то
Там.
1997
                * * *
Неправда, что время уходит.
               Это уходим мы.
По неподвижному времени.
             По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами,—
              мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
                заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами,—
                снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом
                песня:
                «Вставай, страна-а!..»
«А-а-а-а...» — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
              Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем
           клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой —
                недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
      откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
         облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
       Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества
       до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно —
        то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу
        мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт —
         есть повторенье ошибок...
И мы идем к горизонту.
              Кашляем.
                Рано встаем.
Открываем школы и памятники.
           Звезды и магазины...
Неправда, что мы стареем!
Просто — мы устаем.
И тихо отходим в сторону,
         когда кончаются силы.


                * * *

                Нервы
В гневе -
      небо.
В постоянном гневе...
Нервы,
     нервы,
каждый час -
на нерве!
Дни
   угарны...
И от дома к дому
Ниагарой
хлещут
     валидолы...
"Что слова?!
Слова теперь -
          как в бочку!
Однова
живем на этой почве!"
Все
   неважно,
если век изломан...

Где серьезность ваша,
старый Лондон?
Где,
    Париж,
твоя былая нега?
Жесткость крыш
и снова -
          нервы,
               нервы!

Над годами -
от Ржева
        и до Рима -
клокотанье
бешеного
        ритма!..

Ты над дочкой
застываешь немо?
Брось,
      чудачка!
Нервы,
     нервы,
          нервы!..

Руки вверх,
медлительность провинций!..
Нервный
век.
Нельзя
     остановиться.
Столб, не столб -
спеши
осатанело...
Братцы,
       стоп!..
Куда там...
Нервы...
Нервы...
                1971

                * * *


Богини
Василию Аксенову

Давай покинем этот дом,
давай покинем,-
нелепый дом,
набитый скукою и чадом.
Давай уйдем
к своим домашним богиням,
к своим уютным богиням,
к своим ворчащим...
Они, наверно, ждут нас?
Ждут.
   Как ты думаешь?
Заварен чай,
крепкий чай.
Не чай - а деготь!
Горят цветные светляки на низких тумбочках,
от проносящихся машин
дрожат стекла...
Давай пойдем, дружище!
Из-за стола встанем.
Пойдем к богиням,
к нашим судьям бессонным,
Где нам обоим
приговор
уже составлен.
По меньшей мере мы приговорены
к ссоре...
Богини сидят,
        в немую тьму глаза тараща.
И в то,
   что живы мы с тобою,
верят слабо...
Они ревнивы так,
что это даже страшно.
Так подозрительны,
что это очень странно.
Они придумывают
разные разности,
они нас любят
горячо и неудобно.
Они всегда считают
самой высшей радостью
те дни, когда мы дома.
Просто дома...
Москва ночная спит
и дышит глубоко.
Москва ночная
до зари ни с кем не спорит...

Идут к богиням
два не очень трезвых
бога,
Желают боги одного:
быть
   собою.
1971
          ***
Все начинается с любви...
Твердят:
"Вначале
было
слово..."
А я провозглашаю снова:
Все начинается
с любви!..
Все начинается с любви:
и озаренье,
и работа,
глаза цветов,
глаза ребенка -
все начинается с любви.
Все начинается с любви,
С любви!
Я это точно знаю.
Все,
даже ненависть --
родная
и вечная
сестра любви.
Все начинается с любви:
мечта и страх,
вино и порох.
Трагедия,
тоска
и подвиг --
все начинается с любви...
Весна шепнет тебе:
"Живи..."
И ты от шепота качнешься.
И выпрямишься.
И начнешься.
Все начинается с любви!

                * * *
                Старые слова
Три слова, будто три огня,
Придут к тебе средь бела дня.
Придут к тебе порой ночной,
Огромные, как шар земной.
Как будто парус – кораблю
Три слова: «Я тебя люблю».
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…
Три слова, вечных, как весна,
Такая сила им дана.
Три слова, и одна судьба,
Одна мечта, одна тропа…
И во однажды, все стерпя,
Ты скажешь: «Я люблю тебя».
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…
Три слова, будто три зари,
Ты их погромче повтори.
Они тебе не зря сейчас
Понятны стали в первый раз.
Они летят издалека,
Сердца пронзая и века.
Какие старые слова,
А как кружится голова,
А как кружится голова…

              * * *
                Данте Алигьери
        Божественная комедия. Ад.
    1 Земную жизнь пройдя до половины,
      Я очутился в сумрачном лесу,
      Утратив правый путь во тьме долины.

                4 Каков он был, о, как произнесу,
                Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
                Чей давний ужас в памяти несу!

                7 Так горек он, что смерть едва ль не слаще.
                Но, благо в нем обретши навсегда,
                Скажу про все, что видел в этой чаще.

                10 Не помню сам, как я вошел туда,
                Настолько сон меня опутал ложью,
                Когда я сбился с верного следа.

                * * *

                Владимир Набоков

                Встреча

                И странной близостью
                закованный...
                А. Блок

Тоска, и тайна, и услада...
Как бы из зыбкой черноты
медлительного маскарада
на смутный мост явилась ты.

И ночь текла, и плыли молча
в ее атласные струи
той черной маски профиль волчий
и губы нежные твои.

И под каштаны, вдоль канала,
прошла ты, искоса маня;
и что душа в тебе узнала,
чем волновала ты меня?

Иль в нежности твоей минутной,
в минутном повороте плеч
переживал я очерк смутный
других - неповторимых - встреч?

И романтическая жалость
тебя, быть может, привела
понять, какая задрожала
стихи пронзившая стрела?

Я ничего не знаю. Странно
трепещет стих, и в нем - стрела...
Быть может, необманной, жданной
ты, безымянная, была?

Но недоплаканная горесть
наш замутила звездный час.
Вернулась в ночь двойная прорезь
твоих - непросиявших - глаз...

Надолго ли? Навек? Далече
брожу и вслушиваюсь я
в движенье звезд над нашей встречей...
И если ты - судьба моя...

Тоска, и тайна, и услада,
и словно дальняя мольба...
Еще душе скитаться надо.
Но если ты - моя судьба...
1923
                ***
                Александр Галич
                Больничная цыганочка
               
                А начальник все спьяну о Сталине,
Все хватает баранку рукой...
А потом нас, конечно, доставили
Санитары в приемный покой.

Сняли брюки с меня и кожаночку,
Все мое покидали в мешок
И прислали Марусю-хожалочку,
Чтоб дала мне живой порошок.

   А я твердил, что я здоров,
   А если ж печки-лавочки,
   То в этом лучшем их миров
   Мне все равно до лампочки,
   Мне все равно, мне все давно
   До лампочки!

Вот лежу я на койке, как чайничек,
Злая смерть надо мною кружит,
А начальничек мой, а начальничек, -
Он в отдельной палате лежит!

Ему нянечка шторку повесила,
Создают персональный уют!
Водят к гаду еврея-профессора,
Передачи из дома дают.

   А там икра, а там вино,
   И сыр, и печки-лавочки!
   А мне - больничное говно,
   Хоть это и до лампочки!
   Хоть все равно мне все давно
   До лампочки!

Я с обеда для сестрина мальчика
Граммов сто отолью киселю:
У меня ж ни кола, ни калачика -
Я с начальством харчи не делю!

Я возил его, падлу, на "Чаечке",
И к Маргошке возил, и в Фили...
Ой вы добрые люди, начальнички,
Соль и слава родимой земли!

   Не то он зав, не то он зам,
   Не то он печки-лавочки!
   А что мне зам?! Я сам с усам,
   И мне чины до лампочки!
   Мне все чины - до ветчины,
   До лампочки!

Надеваю я утром пижамочку,
Выходу покурить в туалет
И встречаю Марусю-хожалочку:
- Сколько зим, - говорю, - сколько лет!

Доложи, - говорю, - обстановочку!
А она отвечает не в такт:
- Твой начальничек дал упаковочку -
У него получился инфаркт!

   Во всех больничных корпусах
   И шум, и печки-лавочки...
   А я стою - темно в глазах,
   И как-то все до лампочки!
   И как-то вдруг мне все вокруг
   До лампочки...

Да, конечно, гражданка - гражданочкой,
Но когда воевали, братва,
Мы ж с ним вместе под этой кожаночкой
Ночевали не раз и не два.

И тянули спиртягу из чайника,
Под обстрел загорали в пути...
Нет, ребята, такого начальника
Мне, наверно, уже не найти!

   Не слезы это, а капель..
   И все, и печки-лавочки!
   И мне теперь, мне все теперь
   Фактически до лампочки...
   Мне все теперь, мне все теперь
   До лампочки!
1963
                * * *

                Несбывшееся (К к/ф "Бегущая по волнам")

Под старость или в расцвете лет,
Ночью и средь бела дня
Твой голос придёт, как внезапный свет,
И ты позовешь меня.

     Несбывшееся, несбывшееся,
     Ты позовешь, позовешь, позовешь за собой меня,
     Ты позовешь меня.

И пусть сулит мне твой тихий зов
Страдания и беду,
Но я спокоен, и я готов,
И я за тобой иду.

     Несбывшееся, несбывшееся,
     Я за тобой, за тобой, за тобой, за тобой иду,
     Я за тобой иду.
1966
                * * *
                Уходят друзья
                Памяти Фриды Вигдоровой

                На последней странице печатаются
                объявления о смерти, а на первых -
                статьи, сообщения и  покаянные письма.

    Уходят, уходят, уходят друзья,
    Одни - в никуда, а другие - в князья.
    В осенние дни и в весенние дни,
    Как будто в году воскресенья одни...
    Уходят, уходят, уходят,
    Уходят мои друзья!

Не спешите сообщить по секрету:
Я не верю вам, не верю, не верю!
Но приносят на рассвете газету,
И газета подтверждает потерю.

Знать бы загодя, кого сторониться,
А кому была улыбка - причастьем!
Есть - уходят на последней странице,
Но которые на первых - те чаще...

    Уходят, уходят, уходят друзья,
    Каюк одному, а другому - стезя.
    Такой по столетию ветер гудит,
    Что косит своих и чужих не щадит...
    Уходят, уходят, уходят,
    Уходят мои друзья!

                * * *

Мы мечтали о морях-океанах,
Собирались прямиком на Гавайи!
И, как спятивший трубач, спозаранок
Уцелевших я друзей созываю.

Я на ощупь, и на вкус, и по весу
Учиняю им поверку... Но вскоре
Вновь приносят мне газету-повестку
К отбыванию повинности горя.

    Уходят, уходят, уходят друзья!
    Уходят, как в ночь эскадрон на рысях.
    Им право - не право, им совесть - пустяк,
    Одни наплюют, а другие - простят!
    Уходят, уходят, уходят,
    Уходят мои друзья!

И когда потеря громом крушенья
Оглушила, полоснула по сердцу,
Не спешите сообщить в утешенье,
Что немало есть потерь по соседству.

Не дарите мне беду, словно сдачу,
Словно сдачу, словно гривенник стертый!
Я ведь все равно по мертвым не плачу -
Я не знаю, кто живой, а кто мертвый.

    Уходят, уходят, уходят друзья,
    Одни - в никуда, а другие - в князья.
    В осенние дни и в весенние дни,
    Как будто в году воскресенья одни...
    Уходят, уходят, уходят,
    Уходят мои друзья!..
1963

                * * *
                Песня исхода
               
        Галиньке и Виктору - мой прощальный подарок.

                "...но Идущий за мной сильнее меня..."
                (Евангелие от Матфея 3, 11)

Уезжаете?! Уезжайте -
За таможни и облака.
От прощальных рукопожатий
Похудела моя рука!

Я не плакальщик и не стража,
И в литавры не стану бить.
Уезжаете?! Воля ваша!
Значит - так посему и быть!

И плевать, что на сердце кисло,
Что прощанье, как в горле ком...
Больше нету ни сил, ни смысла
Ставить ставку на этот кон!

Разыграешься только-только,
А уже из колоды - прыг! -
Не семерка, не туз, не тройка -
Окаянная дама пик!

И от этих усатых шатий,
От анкет и ночных тревог -
Уезжаете?! Уезжайте,
Улетайте - и дай вам Бог!

Улетайте к неверной правде
От взаправдашних мерзлых зон.
Только мертвых своих оставьте,
Не тревожьте их мертвый сон:

Там - в Понарах и в Бабьем Яре,
Где поныне и следа нет -
Лишь пронзительный запах гари
Будет жить еще сотни лет!

В Казахстане и в Магадане,
Среди снега и ковыля...
Разве есть земля богоданней,
Чем безбожная эта земля?!

И под мраморным обелиском
На распутице площадей,
Где, крещеных единым списком,
Превратила их смерть в людей!

А над ними шумят березы -
У деревьев свое родство!
А над ними звенят морозы
На Крещенье и Рождество!

...Я стою на пороге года -
Ваш сородич и ваш изгой,
Ваш последний певец исхода,
Но за мною придет Другой!

На глаза нахлобучив шляпу,
Дерзкой рыбой, пробившей лед,
Он пойдет, не спеша, по трапу
В отлетающий самолет!

Я стою... Велика ли странность?!
Я привычно машу рукой.
Уезжайте! А я останусь.
Кто-то должен, презрев усталость,
Наших мертвых стеречь покой!

17 декабря 1971

                * * *

                Баллада о Фрези Грант (из к.ф "Бегущая по волнам")
               
Шёл корабль из далёкой Австралии,
Из Австралии, из Австралии.
Он в Коломбо шёл и так далее,
И так далее, и так далее.
И корабль этот вел из Австралии
Капитан Александр Грант.

И была у него дочь-красавица,
Дочь-красавица, дочь-красавица.
Даже песня тут заикается,
Даже песня тут заикается, —
Эта самая Фрези Грант...

      Как бы там ни было, корабль плыл, плыл и
      был в пути полтора месяца, когда вахта на рассвете
      заметила огромную волну, метров сто высотой, идущую
      с юго-востока. Все испугались и приняли меры достойно
      утонуть. Однако ничего не случилось: корабль поднялся,
      опустился, и все увидели остров необычайной красоты.
      Фрези Грант стала просить отца пристать к острову, но
      капитан Грант естественно и с полным основанием ответил,
      что острова эти всего-навсего пригрезились.

Острова эти нам пригрезились,
Нам пригрезились, нам пригрезились,
Нам пригрезились эти отмели,
Эти пальмы на берегу,
А к мечте, дорогая Фрези,
Я пристать никак не могу.

Что ж, вы правы, сказала Фрези,
Что ж, прощайте, сказала Фрези,
Что ж, прощай, мой отец любимый,
Не сердись понапрасну ты!
Пусть корабль к мечте не причаливает —
Я смогу добежать до мечты.

        И с этими словами Фрези прыгнула за борт. "Это не
      трудно, как я и думала", — сказала она, побежала к
      острову и скрылась, как говорится, в тумане.

И бежит по волнам, чуть касаясь воды,
И на зыбкой воде остаются следы,
И бежит сквозь ненастье и мрак до конца,
Всё бежит и надежду приносит в сердца.
Фрези Грант, Фрези Грант, Фрези Грант!..
1966

                * * *

                Когда я вернусь

не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба, Когда я вернусь - ты не смейся, - когда я вернусь,
Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу,
По еле заметному следу к теплу и ночлегу,
И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь...

Послушай, послушай - не смейся, - когда я вернусь,
И прямо с вокзал, разделавшись круто с таможней,
И прямо с вокзала в кромешный, ничтожный, раешный
Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь...

Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим
Ударит меня и заплещется в сердце моем...
Когда я вернусь... О, когда я вернусь...

Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи
Тот старый мотив, тот давнишний, забытый, запетый,
И я упаду, побежденный своею победой,
И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои,
Когда я вернусь... А когда я вернусь?

                * * *
По образу и подобию или, как было написано на воротах Бухенвальда: Jedem das Seine - "Каждому - свое "

Начинается день и дневные дела,
Но треклятая месса уснуть не дала,
Ломит поясницу и ноет бок,
Бесконечной стиркой дом пропах...
- С добрым утром, Бах, - говорит Бог,
- С добрыи утром, Бог, - говорит Бах.
С добрым утром!..

...А над нами с утра, а над нами с утра,
Как кричит воронье на пожарище,
Голосят рупора, голосят рупора:
"С добрым утром, вставайте, товарищи!"

А потом, досыпая, мы едем в метро,
В электричке, в трамвае, в автобусе,
И орут, выворачивая нутро,
Рупора о победах и доблести.

И спросонья бывает такая пора,
Что готов я в припадке отчаянья
Посшибать рупора, посбивать рупора,
И услышать прекрасность молчания...

Под попреки жены, исхитрись-ка, изволь
Сочинить переход из це-дура в ха-моль!..
От семейных ссор, от долгов и склок
Никуда не деться и дело - швах...
- Но не печалься, Бах, - говорит Бог.
- Да уж ладно, Бог, - говорит Бах.
Да уж ладно!..

...А у бабки инсульт, и хворает жена,
И того не хватает, и этого,
И лекарства нужны, и больница нужна,
Только место не светит покедова.

И меня в перерыв вызывают в местком,
Ходит зав по месткому присядкою,
Раз уж дело такое,то мы подмогнем,
Безвозвратною ссудим десяткою.

И кассир мне деньгу отслюнит по рублю,
Ухмыльнется улыбкой грабительской,
Я пол-литра куплю, валидолу куплю,
Двести сыра, и двести "Любительской"...

А пронзительный ветер - предвестник зимы,
Дует в двери капеллы святого Фомы,
И поет орган, что всему итог -
Это вечный сон, это тлен и прах!

- Но не кощунствуй, Бах, - говорит Бог.
- А ты дослушай, Бог, - говорит Бах.
Ты дослушай!..

...А у суки-соседки гулянка в соку,
Воют девки, хихикают хахали,
Я пол-литра открою, нарежу сырку,
Дам жене валидолу на сахаре.

И по первой налью, и налью по второй,
И сырку, и колбаски покушаю,
И о том, что я самый геройский герой,
Передачу охотно послушаю.

И трофейную трубку свою запалю,
Посмеюсь над мычащею бабкою,
И еще раз налью, и еще раз налью,
И к соседке схожу за добавкою...

Он снимает камзол, он сдирает парик,
Дети шепчутся в детской: "Вернулся старик..."
Что ж - ему за сорок, немалый срок,
Синева, как пыль, - на его губах...
- Доброй ночи, Бах, - говорит Бог.
- Доброй ночи, Бог, - говорит Бах.
Доброй ночи!..

Декабрь 1970

                * * *
                Слушая Баха
                М.Ростроповичу

На стене прозвенела гитара,
Зацвели на обоях цветы.
Одиночество Божьего дара -
Как прекрасно
И горестно ты!

Есть ли в мире волшебней,
Чем это
(Всей докуке земной вопреки), -
Одиночество звука и цвета,
И паденья последней строки?

Отправляется небыль в дорогу
И становится былью потом.
Кто же смеет указывать Богу
И заведовать Божьим путем?!

Но к словам, ограненным строкою,
Но к холсту, превращенному в дым, -
Так легко прикоснуться рукою,
И соблазн этот так нестерпим!

И не знают вельможные каты,
Что не всякая близость близка,
И что в храм ре-минорной токкаты
Недействительны их пропуска!
1971


                * * *
                От беды моей пустяковой...
                Моей матери

От беды моей пустяковой
(Хоть не прошен и не в чести),
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!

Сатанея от мелких каверз,
Пересудов и глупых ссор,
О тебе я не помнил, каюсь,
И не звал тебя до сих пор.

И, как все горожане грешен,
Не искал я твой детский след,
Не умел замечать скворешен
И не помнил, как пахнет свет.

...Свет ложился на подоконник,
Затевал на полу возню,
Он - охальник и беззаконник -
Забирался под простыню.

Разливался, пропахший светом,
Голос дудочки в тишине...
Только я позабыл об этом
Навсегда, как казалось мне.

В жизни глупой и бестолковой,
Постоянно сбиваясь с ног,
Пенье дудочки тростниковой
Я сквозь шум различить не смог.

Но однажды, в дубовой ложе,
Я, поставленный на правеж,
Вдруг такие увидел рожи -
Пострашней балаганьих рож!

Не медведи, не львы, не лисы,
Не кикимора и сова, -
Были лица - почти как лица,
И почти как слова - слова.

За квадратным столом, по кругу,
В ореоле моей вины,
Все твердили они друг другу,
Что они друг другу верны!

И тогда, как свеча в потемки,
Вдруг из дальних приплыл годов
Звук пленительный и негромкий
Тростниковых твоих ладов.

И отвесив, я думал, - дерзкий,
А на деле смешной поклон,
Я под наигрыш этот детский
Улыбнулся и вышел вон.

В жизни прежней и жизни новой
Навсегда, до конца пути,
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!
1972

                * * *
                Плясовая

Чтоб не бредить палачам по ночам,
Ходят в гости палачи к палачам,
И радушно, не жалея харчей,
Угощают палачи палачей.

На столе у них икра, балычок,
Не какой-нибудь - "КВ"-коньячок,
А впоследствии - чаек, пастила,
Кекс "Гвардейский" и печенье "Салют",
И сидят заплечных дел мастера
И тихонько, но душевно поют:
"О Сталине мудром, родном и любимом..."

- Был порядок, - говорят палачи,
- Был достаток, - говорят палачи,
- Дело сделал, - говорят палачи, -
И пожалуйста - сполна получи.

Белый хлеб икрой намазан густо,
Слезы кипяточка горячей,
Палачам бывает тоже грустно,
Пожалейте, люди, палачей!

Очень плохо палачам по ночам,
Если снятся палачи палачам,
И как в жизни, но еще половчей,
Бьют по рылу палачи палачей.

Как когда-то, как в годах молодых -
И с оттяжкой, и ногою в поддых,
И от криков, и от слез палачей
Так и ходят этажи ходуном,
Созывают "неотложных" врачей
И с тоскою вспоминают о Нем,
"О Сталине мудром, родном и любимом..."

- Мы на страже, - говорят палачи.
- Но когда же? - говорят палачи.
- Поскорей бы! - говорят палачи. -
Встань, Отец, и вразуми, поучи!

Дышит, дышит кислородом стража,
Крикнуть бы, но голос как ничей,
Палачам бывает тоже страшно,
Пожалейте, люди, палачей!
1969

                * * *

                Притча

По замоскворецкой Галилее
Шел он, как по выжженной земле -
Мимо светлых окон "Бакалеи",
Мимо темных окон ателье.

Мимо, мимо - булочных, молочных,
Потерявших веру в чудеса.
И гудели в трубах водосточных
Всех ночных печалей голоса,

Всех тревог, сомнений, всех печалей -
Старческие вздохи, детский плач.
И осенний ветер за плечами
Поднимал, как крылья, легкий плащ.

Мелкий дождик падал с небосвода
Светом фар внезапных озарен...
Но уже он видел, как с Восхода,
Через Юго-Западный район,

Мимо показательной аптеки,
Мимо "Гастронома" на углу -
Потекут к нему людские реки,
Понесут признанте и хвалу!

И не ветошь века, не обноски,
Он им даст Начало всех Начал!..
И стоял слепой на перекрестке,
Осторожно палочкой стучал.

И не зная, что Пророку мнилось,
Что кипело у него в груди,
Он сказал негромко:
- Сделай милость,
Удружи, браток, переведи!..

Пролетали фары - снова, снова,
А в груди Пророка все ясней
Билось то несказанное слово
В несказанной прелести своей!

Много ль их на свете, этих истин,
Что способны потрясти сердца?!
И прошел Пророк по мертвым листьям,
Не услышав голоса слепца.

И сбылось - отныне и вовеки! -
Свет зари прорезал ночи мглу,
Потекли к нему людские реки,
Понесли признанье и хвалу!

Над вселенской суетней мышиной
Засияли истины лучи!..
А слепого, сбитого машиной,
Не сумели выходить врачи.

лето 1972


               * * *
                Русские плачи
На степные берлоги
Шли Олеговы полчища
По дремучей дороге.
И на марш этот глядючи,
В окаянном бессильи,
В голос плакали вятичи,
Что не стало России!
Ах, Россия, Рассея -
Ни конца, ни спасенья!
…И живые, и мертвые,
Все молчат, как немые.
Мы, Иваны Четвертые -
Место лобное в мыле!
Лишь босой да уродливый,
Рот беззубый разиня,
Плакал в церкви юродивый,
Что пропала Россия!
Ах, Рассея, Россия -
Все пророки босые!
Горькой горестью мечены
Наши тихие плачи -
От Петровской неметчины
До нагайки казачьей!
Птица вещая – троечка,
Тряска вечная, чертова!
Не смущаясь ни столечко,
Объявилась ты, троечка,
Чрезвычайкой в Лефортово!
Ах, Россия, Рассея -
Чем набат не веселье?!
Что ни год – лихолетье,
Что ни враль, то Мессия!
Плачет тысячелетие
По России – Россия!
Выкликает проклятия …
А попробуй, спроси -
Да, была ль она, братии,
Эта Русь на Руси?
Эта – с щедрыми нивами,
Эта – в пене сирени,
Где родятся счастливыми
И отходят в смиреньи.
Где как лебеди девицы,
Где под ласковым небом
Каждый с каждым поделится
Божьим словом и хлебом.
…Листья падают с деревца
В безмятежные воды,
И звенят, как метелица,
Над землей хороводы.
А за прялкой беседы
На крыльце полосатом,
Старики-домоседы,
Знай, дымят самосадом.
Осень в золото набрана,
Как икона в оклад …
Значит, все это наврано,
Лишь бы в рифму да в лад?!
Чтоб, как птицы на дереве,
Затихали в грозу.
Чтоб не знали, но верили
И роняли слезу.
Чтоб начальничкам кланялись
За дареную пядь,
Чтоб грешили и каялись,
И грешили опять? …
То ли сын,то ли пасынок,
То ли вор, то ли князь -
Разомлев от побасенок,
Тычешь каждого в грязь!
Переполнена скверною
От покрышки до дна …
Но ведь где-то, наверное,
Существует – Она?!
Та – с привольными нивами,
Та – в кипеньи сирени,
Где родятся счастливыми
И отходят в смиреньи …
Птица вещая, троечка,
Буйный свист под крылом!
Птица, искорка, точечка
В бездорожьи глухом.
Я молю тебя:
- Выдюжи!
Будь и в тленьи живой,
Чтоб хоть в сердце, как в Китеже,
Слышать благовест твой!..
                * * *
          Баллада о чистых руках
Развеем по ветру подмоченный порох,
И мы привыкаем, как деды, точь-в-точь,
Гонять вечера в незатейливых спорах,
Побасенки слушать и воду толочь.
Когда-то шумели, теперь поутихли,
Под старость любезней – покой и почет,
А то, что опять Ярославна в Путивле
Горюет и плачет, так это не в счет.
Уж мы-то рукав не омочим в Каяле,
Не сунем в ладонь арестантскую хлеб,
Безгрешный холуй, запасайся камнями,
Разучивай, загодя, праведный гнев!
Недаром из школьной науки
Всего нам милей слова -
Я умываю руки, ты умываешь руки,
Он умывает руки -
И хоть не расти трава!
Не высшая математика,
А просто, как дважды два!
Так здравствуй же вечно, премудрость холопья,
Премудрость мычать, и жевать, и внимать,
И помнить о том, что народные копья
Народ никому не позволит ломать.
Над кругом гончарным поет о тачанке
Усердное время, бессмертный гончар.
А танки идут по вацлавской брусчатке
И наш бронепоезд стоит у Градчан!
А песня крепчает – взвивайтесь кострами,
А песня крепчает – взвивайтесь кострами!
И пепел с золою, куда ни ступи.
Взвиваются ночи кострами в Остраве,
В мордовских лесах и в казахской степи.
На севере и на юге -
Над ржавой землею дым,
А я умываю руки!
И ты умываешь руки!
А он умывает руки,
Спасая свой жалкий Рим!
И нечего притворяться – мы ведаем, что творим!

                * * *
     Еще раз о черте

Я считал слонов и в нечет и в чет,
И все-таки я не уснул,
И тут явился ко мне мой черт,
И уселся верхом на стул.

И сказал мой черт:
- Ну, как, старина,
Ну, как же мы порешим?
Подпишем союз, и айда в стремена,
И еще чуток погрешим!

И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом!

Аллилуйя, аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!

Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все -- как один!

И ты поймешь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь -- да!
И вместе со всеми -- нет!

И ты будешь волков на земле плодить,
И учить их вилять хвостом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!

Аллилуйя, аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!


И что душа? -- Прошлогодний снег!
А глядишь -- пронесет и так!
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак!

И кому оно нужно, это добро,
Если всем дорога -- в золу...
Так давай же, бери, старина, перо
И вот здесь распишись, в углу!

Тут черт потрогал мизинцем бровь...
И придвинул ко мне флакон...
И я спросил его:
- Это кровь ?
- Чернила, -- ответил он...

            * * *
                Поэма о Сталине
Глава 6  Аве Мария
Дело явно липовое - все, как на ладони,
Но пятую неделю долбят допрос,
Следователь-хмурик с утра на валидоле,
Как пророк, подследственный бородой оброс...
А Мадонна шла по Иудее
В платьице, застиранном до сини,
Шла Она с котомкой за плечами,
С каждым шагом становясь красивей,
С каждым вздохом делаясь печальней,
Шла, платок на голову набросив -
Всех земных страданий средоточье,
И уныло брел за Ней Иосиф,
Убежавший славой Божий отчим...
Упекли пророка в республику Коми,
А он и - перекинься башкою в лебеду.
А следователь-хмурик получил в месткоме
Льготную путевку на месяц в Теберду...
А Мадонна шла по Иудее,
Оскользясь на размокшей глине,
Обдирая платье о терновник,
Шла Она и думала о Сыне,
И о смертных горестях сыновьих.
Ах, как ныли ноги у Мадонны,
Как хотелось всхлипнуть по-ребячьи,
А вослед Ей ражие долдоны
Отпускали шутки жеребячьи...
Грянули впоследствии всякие хренации,
Следователь-хмурик на пенсии в Москве,
А справочку с печатью о реабилитации
Выслали в Калинин пророковой вдове...

А Мадонна шла по Иудее!
И все легче, тоньше, все худее
С каждым шагом становилось тело...
А вокруг шумела Иудея
И о мертвых помнить не хотела.
Но ложились тени на суглинок,
И таились тени в каждой пяди,
Тени всех бутырок и треблинок,
Всех измен, предательств и распятий...

                * * *

                Старательский вальсок

Мы давно называемся взрослыми
И не платим мальчишеству дань,
И за кладом на сказочном острове
Не стремимся мы в дальнюю даль.
Ни в пустыню,ни к полюсу холода,
Ни на катере...к этакой матери.
Но поскольку молчание -- золото,
То и мы,безусловно, старатели.

Промолчи -- попадешь в богачи !
Промолчи, промолчи, промолчи !

И не веря ни сердцу, ни разуму,
Для надежности  спрятав глаза,
Сколько раз мы молчали по-разному,
Но не против, конечно, а за !
Где теперь крикуны и печальники ?
Отшумели и сгинули смолоду...
А молчальники вышли в начальники,
Потому что молчание -- золото.

Промолчи -- попадешь в первачи !
Промолчи, промолчи, промолчи !

И теперь, когда стали мы первыми,
Нас заела речей маята,
И под всеми словестными перлами
Проступает пятном немота.
Пусть другие кричат от отчаянья,
От обиды, от боли, от голода !
Мы - то знаем -- доходней молчание,

Потому что молчание -- золото !
Вот так просто попасть в богачи,
Вот так просто попасть в первачи,
Вот так просто попасть в -- палачи :
Промолчи, промолчи, промолчи !

                * * *

                Хасидские притчи

                Всегда есть надежда

Ж
ил однажды на свете один сказочно богатый человек. Несмотря на то, что у него было всё, что душе угодно, он был несчастлив. Доктора находили его абсолютно здоровым и не могли понять причину непроходящей депрессии. Он пробовал многое, чтобы стать хоть немного счастливее: путешествия, музыка, спорт, хобби, танцы, медитация, — ничто не помогало, он по-прежнему чувствовал себя несчастным.
Пошёл он к раввину за советом.
— Проблема в том, — сказал мудрый раввин, — что ты не делился ни с кем своим богатством и удачей, ты даже милостыню никогда не подавал. Если хочешь быть счастливым, помоги другим.
Это было что-то новенькое! «В конце концов, — подумал человек, — можно пожертвовать деньги на благотворительность, чтобы вылечиться». Но вскоре он понял, что это не так-то просто. Он не привык расставаться с деньгами без всякой пользы, и даже не знал, с чего начать. Да, многие люди действительно казались бедными, но кто знает, может, они притворялись? С другой стороны, люди, которые действительно нуждались, могли скрывать свою бедность из гордости. Нет, нельзя давать деньги кому попало, — они могут попасть недостойным людям, которые употребят их на какое-нибудь зло.
Он так долго мучался, что чуть не сошёл с ума. Должен же быть способ определения действительно достойных, но нуждающихся людей! И однажды его осенило. Нужно дать деньги людям, которые потеряли всякую надежду. Вот это и будет истинная бедность.
Человек стал ходить по разным тюрьмам, больницам, приютам, сиротским домам, но, увы — безуспешно. Он встречал людей больных, одиноких, разорившихся, безработных, но никто из них не терял надежду. Богач впал в отчаяние: его собственная надежда на излечение таяла.
Однажды, проходя по улице, он услышал протяжный стон, раздававшийся из развалин старого дома, и бросился туда. Там, в куче мусора сидел человек в драной одежде, весь покрытый язвами и ранами и стонал.
— Что случилось с тобой? — спросил он.
— Ой, не спрашивай, — бродяга раскачивался от горя, всплёскивал руками и рвал на себе остатки волос, — Я потерял всё: работу, деньги, семью, друзей! А теперь ещё и покрылся болячками.
— А скажи мне, — спросил богач, — есть ли у тебя надежда?
— Конечно, я надеюсь. Пока я на земле, а не земля надо мной, у меня есть надежда. Только у тех, кто уже на кладбище, нет надежды!
«Кладбище?..» — подумал богач. Если нет надежды только у тех, кто на кладбище, значит, нужно дать деньги тем, кто в могиле! Неизвестно, поможет ли это излечению, и это не совсем благотворительность, но почему бы не попробовать? Зато можно быть уверенным в том, что деньги не попадут в плохие руки.
Тёмной ночью человек вышел на улицу с мешком денег и направился на кладбище. В полночь он раскопал первую попавшуюся могилу и зарыл туда мешок. И тут он почувствовал себя лучше, как будто камень с души свалился. Это работало, и это — самое главное.
Прошло много лет, и человек забыл о деньгах, зарытых на кладбище. Возможно, и не вспомнил бы о них никогда, если бы удача не повернулась к нему спиной. Сначала небольшие потери, потом крупные, наконец, банкротство. Человек был полностью разорён. И тогда он вспомнил о деньгах, захоронённых в могиле.
Это была последняя надежда! Тёмной ночью он направился на кладбище, держа в руках лопату и новый мешок, на случай, если старый прогнил. Нашёл ту самую могилу, где спрятал деньги, и стал копать при свете луны настолько бесшумно и быстро, как мог. Он хотел как можно быстрее выбраться из этой могилы.
— Руки вверх! — раздался вдруг резкий голос позади. — Полиция!
Человек задрожал и чуть не умер от страха.
— Грабишь мёртвых? — спросил полицейский.
Бедняга безуспешно пытался что-то объяснить, но мямлил и заикался. Полицейский доставил его в тюрьму.
Неделю спустя он стоял перед судьёй, некогда процветающий богач, а сейчас нищий заключённый. Единственные слова утешения, которые он повторял себе, были слова, услышанные от оборванца, покрытого болячками: «Пока я на земле, а не земля надо мной, у меня есть надежда».
Полицейский свидетельствовал:
— Ваша честь, я поймал этого человека на горячем. Он принёс большую лопату на кладбище и раскапывал ею могилу, чтобы украсть у мёртвого, возможно, золотые зубы или вещи.
— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — предоставил судья слово обвиняемому.
— Ваша честь, всё было не так. Много лет назад я закопал деньги в эту могилу, потому что я искал того, у кого не было совсем надежды. Потому что раввин посоветовал мне пожертвовать деньги на благотворительность, но я не мог найти человека, потерявшего надежду. И тогда я встретил в развалинах одного человека, покрытого болячками, и он сказал мне, что только у тех, кто на кладбище, нет надежды. И я закопал деньги в могиле. Но сейчас они мне понадобились.
— Простите, ваша честь, — вмешался полицейский, — вы верите ему? Я никогда не слышал ничего более абсурдного.
— Да я верю ему, — судья смотрел сочувственно. — Этот человек говорит правду. Отпустите его. Он невиновен.
Оказавшись на улице, он уже не думал о своих бедах, он дышал полной грудью, наслаждаясь свободой.
— Какое счастье, что судья поверил мне! Кстати, у него было очень знакомое лицо, где я мог его раньше видеть?
Где я?
Ребе Ханох Генех из Александра рассказал как-то такую историю:
Жил-был один очень рассеянный человек. Настолько забывчивый, что, просыпаясь утром, не мог вспомнить, куда положил свою одежду накануне вечером. Дошло до того, что по вечерам его стала мучить бессонница — так он боялся, что не сможет с утра отыскать одежду.
Но как-то вечером его посетила прекрасная мысль. Он взял бумагу, ручку и аккуратно записал, что где оставил перед сном. Затем положил список на столик у изголовья кровати и сразу заснул как дитя, в блаженной уверенности, что утром моментально отыщет всё что нужно.
Так и получилось. Он проснулся, взял записку со столика и стал читать, что где находится:
— «Брюки — на стуле». Ага, вот они, надеваем. «Рубаха — на спинке кровати». Прекрасно, надеваем рубаху. «Шляпа — на письменном столе». Точно, берём и её…
Так, всего за несколько минут, этот человек полностью оделся. Но вдруг от некой мысли его объял ужас, и он стал раз за разом перечитывать список, хватая поочерёдно предметы одежды.
— Ну да, ну да, — бормотал он в отчаянии, — вот брюки, вот рубаха, вот шляпа… А где же я сам?!
И он принялся искать себя самого. Всюду шарил, все в комнате перерыл, но так и не нашёл. Пару секунд помолчав, ребе заключил:
— Каждый из нас — точно в таком же положении.
                Чудодейственный бульон
К
ак-то раз Баал Шем Тов проходил через город, в котором жил один человек, тяжело заболевший. Известие о прибытии Бешта распространилось быстро, и врач, лечивший этого больного, попросил знаменитого целителя посетить пациента.
Зайдя к больному, Бешт в течение нескольких секунд на него смотрел и затем, обратившись к его жене, велел приготовить для мужа куриный бульон. Больной отхлебнул немного густого навара и, сразу оживившись, заговорил. Бешт побыл с ним несколько часов, и за это время к человеку вернулись силы.
Когда Бешт собрался уходить, врач попросил уделить ему несколько минут.
— Этот человек был на пороге смерти, — сказал врач, — я ничем не мог ему помочь, и уж тем более не мог его исцелить какой-то куриный бульон. Как вам это удалось?
— Болезнь проявляется в теле, но зарождается в духе, — ответил Бешт. — Вы лечили тело, а я заглянул в душу. Если человек использует своё тело безбожно: если он безрассуден в действиях, груб в словах, нарушает мицвос (божьи заповеди) и дерек эрец (благодеяния), — его дух страдает и не может поддерживать тело как следует. Именно это произошло с вашим пациентом. Но я обратился к его душе и побудил её уклониться от себялюбия и обратиться к бескорыстию. Душа согласилась, и тело вновь обрело здоровье.
— А что же бульон? — спросил доктор.
Бешт улыбнулся и, пожав плечами, удалился.

                * * *
                Пьер Жан Беранже
                Нищая
перевод Д. Ленского

При сильном ветре сне валит.
У входа в храм одна, в отрепьях,
Старушка нищая стоит...
И милостыни ожидая,
Она все тут с клюкой своей,
И летом, и Зима, метель, и в крупных хлопьях
зимой, слепая...
Подайте ж милостыню ей!

Сказать ли вам, старушка эта
Как двадцать лет тому жила!
Она была мечтой поэта,
И слава ей венок плела.
Когда она на сцене пела,
Париж в восторге был от ней.
Она соперниц не имела...
Подайте ж милостыню ей!

Бывало, после представленья
Ей от толпы проезда нет.
И молодежь от восхищенья
Гремела «браво» ей вослед.
Вельможи случая искали
Попасть в число ее гостей;
Талант и ум в ней уважали.
Подайте ж милостыню ей!

В то время торжества и счастья
У ней был дом; не дом — дворец.
И в этом доме сладострастья
Томились тысячи сердец.
Какими пышными хвалами
Кадил ей круг ее гостей —
При счастье все дружатся с нами;
При горе нету тех друзей...

Святая воля провиденья...
Артистка сделалась больна,
Лишилась голоса и зренья
И бродит по миру одна.
Бывало, бедный не боится
Прийти за милостыней к ней,
Она ж у вас просить стыдится...
Подайте ж милостыню ей!

Ах, кто с такою добротою
В несчастье ближним помогал,
Как эта нищая с клюкою,
Когда амур ее ласкал!
Она все в жизни потеряла!
О! Чтобы в  старости своей
Она на промысл не роптала,
Подайте ж  милостыню ей!

          * * *
                "Безумцы"
                Перевод В. Курочкина
                Оловянных солдатиков строем
По шнурочку равняемся мы.
Чуть из ряда выходят умы:
"Смерть безумцам!" - мы яростно воем.
Поднимаем бессмысленный рев,
Мы преследуем их, убиваем -
И статуи потом воздвигаем,
Человечества славу прозрев.

Ждет Идея, как чистая дева,
Кто возложит невесте венец.
"Прячься", - робко ей шепчет мудрец,
А глупцы уж трепещут от гнева.
Но безумец-жених к ней грядет
По полуночи, духом свободный,
И союз их - свой плод первородный -
Человечеству счастье дает.

Сен-Симон все свое достоянье
Сокровенной мечте посвятил.
Стариком он поддержки просил,
Чтобы общества дряхлое зданье
На основах иных возвести, -
И угас, одинокий, забытый,
Сознавая, что путь, им открытый,
Человечество мог бы спасти.

"Подыми свою голову смело! -
Звал к народу Фурье. - Разделись
На фаланги и дружно трудись
В общем круге для общего дела.
Обновленная вся, брачный пир
Отпирует земля с небесами, -
И та сила, что движет мирами,
Человечеству даст вечный мир".

Равноправность в общественном строе
Анфантен слабой женщине дал.
Нам смешон и его идеал.
Это были безумцы - все трое!
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет -
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

По безумным блуждая дорогам,
Нам безумец открыл Новый Свет;
Нам безумец дал Новый завет -
Ибо этот безумец был богом.
Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло -
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь!

                * * *
                Мои волосы


                Апостол радости беспечной,
                Друзья, я проповедь прочту:
                Все блага жизни скоротечной
                Хватайте прямо на лету...
                Наперекор судьбы ударам,
                Чтоб смелый дух в свободе рос...
                Вот вам совет мой, - а недаром
                Я в цвете лет лишен волос.

                Друзья, хотите ли игриво,
                Как светлый день, всю жизнь прожить?
                Вот вам вино: в нем можно живо
                Мирские дрязги утопить.
                К его струям прильните с жаром,
                Чтоб в вашу кровь оно влилось...
                Вот вам совет мой, - а недаром
                Я в цвете лет лишен волос.

                Друзья! вино, вселяя резвость,
                Не наполняет пустоты, -
                Нужна любовь, чтоб снова трезвость
                Найти в объятьях красоты;
                Чтоб каждый в жертву страстным чарам
                Здоровье, юность, деньги нес...
                Вот вам совет мой, - а недаром
                Я в цвете лет лишен волос.

                Последовав моим советам,
                Вы насмеетесь над судьбой -
                И, насладившись жизни летом,
                С ее не встретитесь зимой;
                Над вашим юношеским жаром
                Суровый не дохнет мороз;
                Вот вам совет мой, - а недаром
                Я в цвете лет лишен волос.


                * * *
                И.С. Тургенев
                Стихи в прозе
                «Услышишь суд глупца...»
                Пушкин

Т
ы всегда говорил правду, великий наш певец; ты сказал ее и на этот раз.
«Суд глупца и смех толпы»... Кто не изведал и того и другого?
Всё это можно — и должно переносить; а кто в силах — пусть презирает!
Но есть удары, которые больнее бьют по самому сердцу. Человек сделал всё что мог; работал усиленно, любовно, честно... И честные души гадливо отворачиваются от него; честные лица загораются негодованием при его имени.
— Удались! Ступай вон! — кричат ему честные молодые голоса. — Ни ты нам не нужен, ни твой труд; ты оскверняешь наше жилище — ты нас не знаешь и не понимаешь... Ты наш враг!
Что тогда делать этому человеку? Продолжать трудиться, не пытаться оправдываться — и даже не ждать более справедливой оценки.
Некогда землепашцы проклинали путешественника, принесшего им картофель, замену хлеба, ежедневную пищу бедняка. Они выбивали из протянутых к ним рук драгоценный дар, бросали его в грязь, топтали ногами.
Теперь они питаются им — и даже не ведают имени своего благодетеля.
Пускай! На что им его имя? Он, и безымянный, спасает их от голода.
Будем стараться только о том, чтобы приносимое нами было точно полезною пищей.
Горька неправая укоризна в устах людей, которых любишь... Но перенести можно и это...
«Бей меня! но выслушай!» — говорил афинский вождь спартанскому.
«Бей меня — но будь здоров и сыт!» — должны говорить мы.
Февраль, 1878
                * * *
                Житейское правило

Е
сли вы желаете хорошенько насолить и даже повредить противнику, — говорил мне один старый пройдоха, — то упрекайте его в том самом недостатке или пороке, который вы за собою чувствуете. Негодуйте... и упрекайте!
Во-первых — это заставит других думать, что у вас этого порока нет.
Во-вторых — негодование ваше может быть даже искренним... Вы можете воспользоваться укорами собственной совести.
Если вы, например, ренегат, — упрекайте противника в том, что у него нет убеждений!
Если вы сами лакей в душе, — говорите ему с укоризной, что он лакей... лакей цивилизации, Европы, социализма!
— Можно даже сказать: лакей безлакейства! — заметил я.
— И это можно, — подхватил пройдоха.
Февраль, 1878
                * * *
                Дурак
Ж
ил-был на свете дурак.
Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца.
Смутился дурак и начал печалиться о том, как бы прекратить те неприятные слухи. Внезапная мысль озарила наконец его темный умишко... И он, нимало не медля, привел ее в исполнение.
Встретился ему на улице знакомый — и принялся хвалить известного живописца...
— Помилуйте! — воскликнул дурак. — Живописец этот давно сдан в архив... Вы этого не знаете? Я от вас этого не ожидал... Вы — отсталый человек.
Знакомый испугался — и тотчас согласился с дураком.
— Какую прекрасную книгу я прочел сегодня! — говорил ему другой знакомый.
— Помилуйте! — воскликнул дурак. — Как вам не стыдно? Никуда эта книга не годится; все на нее давно махнули рукою. Вы этого не знаете? Вы — отсталый человек.
И этот знакомый испугался — и согласился с дураком.
— Что за чудесный человек мой друг N. N.! — говорил дураку третий знакомый. — Вот истинно благородное существо!
— Помилуйте! — воскликнул дурак. — N. N. — заведомый подлец! Родню всю ограбил. Кто ж этого не знает? Вы — отсталый человек!
Третий знакомый тоже испугался — и согласился с дураком, отступился от друга.
И кого бы, что бы ни хвалили при дураке — у него на всё была одна отповедь.
Разве иногда прибавит с укоризной:
— А вы всё еще верите в авторитеты?
— Злюка! Желчевик! — начинали толковать о дураке его знакомые. — Но какая голова!
— И какой язык! — прибавляли другие. — О, да он талант!
Кончилось тем, что издатель одной газеты предложил дураку заведовать у него критическим отделом.
И дурак стал критиковать всё и всех, нисколько не меняя ни манеры своей, ни своих восклицаний.
Теперь он, кричавший некогда против авторитетов, — сам авторитет — и юноши перед ним благоговеют и боятся его.
Да и как им быть, бедным юношам? Хоть и не следует, вообще говоря, благоговеть... но тут, поди, не возблагоговей — в отсталые люди попадаешь!
Житье дуракам между трусами.
Апрель, 1878
                * * *
                Мы еще повоюем!
К
акая ничтожная малость может иногда перестроить всего человека!
Полный раздумья, шел я однажды по большой дороге.
Тяжкие предчувствия стесняли мою грудь; унылость овладевала мною.
Я поднял голову... Передо мною, между двух рядов высоких тополей, стрелою уходила вдаль дорога.
И через нее, через эту самую дорогу, в десяти шагах от меня, вся раззолоченная ярким летним солнцем, прыгала гуськом целая семейка воробьев, прыгала бойко, забавно, самонадеянно!
Особенно один из них так и надсаживал бочком, бочком, выпуча зоб и дерзко чирикая, словно и чёрт ему не брат! Завоеватель — и полно!
А между тем высоко на небе кружил ястреб, которому, быть может, суждено сожрать именно этого самого завоевателя.
Я поглядел, рассмеялся, встряхнулся — и грустные думы тотчас отлетели прочь: отвагу, удаль, охоту к жизни почувствовал я.
И пускай надо мной кружит мой ястреб...
— Мы еще повоюем, чёрт возьми!
Ноябрь, 1879
                * * *
                Молитва
О
 чем бы ни молился человек — он молится о чуде. Всякая молитва сводится на следующую: «Великий боже, сделай, чтобы дважды два — не было четыре!»
Только такая молитва и есть настоящая молитва — от лица к лицу. Молиться всемирному духу, высшему существу, кантовскому, гегелевскому, очищенному, безобразному богу — невозможно и немыслимо.
Но может ли даже личный, живой, о;бразный бог сделать, чтобы дважды два — не было четыре?
Всякий верующий обязан ответить: может — и обязан убедить самого себя в этом.
Но если разум его восстанет против такой бессмыслицы?
Тут Шекспир придет ему на помощь: «Есть многое на свете, друг Горацио...» и т. д.
А если ему станут возражать во имя истины, — ему стоит повторить знаменитый вопрос: «Что есть истина?»
И потому: станем пить и веселиться — и молиться.
Июнь, 1881
                * * *
                Песочные часы
Д
ень за днем уходит без следа, однообразно и быстро.
Страшно скоро помчалась жизнь, — скоро и без шума, как речное стремя перед водопадом.
Сыплется она ровно и гладко, как песок в тех часах, которые держит в костлявой руке фигура Смерти.
Когда я лежу в постели и мрак облегает меня со всех сторон — мне постоянно чудится этот слабый и непрерывный шелест утекающей жизни.
Мне не жаль ее, не жаль того, что я мог бы еще сделать... Мне жутко.
Мне сдается: стоит возле моей кровати та неподвижная фигура... В одной руке песочные часы, другую она занесла над моим сердцем...
И вздрагивает и толкается в грудь мое сердце, как бы спеша достучать свои последние удары.
Декабрь, 1878
                * * *

                Nessun maggior dolore 1
Г
олубое небо, как пух легкие облака, запах цветов, сладкие звуки молодого голоса, лучезарная красота великих творений искусства, улыбка счастья на прелестном женском лице и эти волшебные глаза... к чему, к чему всё это?
Ложка скверного, бесполезного лекарства через каждые два часа — вот, вот что нужно.
Июнь, 1882
________________________________________
1Нет большей скорби (итал.).

                * * *

Цитаты из романа Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка",
(1921 – 1923)
Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского.
Я искренне люблю бравого солдата Швейка и, представляя вниманию читателей его похождения во время мировой войны, уверен, что все будут симпатизировать этому непризнанному герою. Он не поджег храма богини в Эфесе, как это сделал глупец Герострат для того, чтобы попасть в газеты и школьные хрестоматии. И этого вполне достаточно.
Приготовления к отправке людей на тот свет всегда производились именем бога или другого высшего существа, созданного человеческой фантазией. Древние финикияне, прежде чем перерезать пленнику горло, также совершали торжественное богослужение, как проделывали это несколько тысячелетий спустя новые поколения, отправляясь на войну, чтобы огнем и мечом уничтожить противника. Людоеды на Гвинейских островах и в Полинезии перед торжественным съедением пленных или же людей никчемных, как-то: миссионеров, путешественников, коммивояжеров различных фирм и просто любопытных, приносят жертвы своим богам, выполняя при этом самые разнообразные религиозные обряды. Но, поскольку к ним еще не проникла культура церковных облачений, в торжественных случаях они украшают свои зады венками из ярких перьев лесных птиц. Святая инквизиция, прежде чем сжечь свою несчастную жертву, служила торжественную мессу с песнопениями. В казни преступника всегда участвует священник, своим присутствием обременяя осужденного. В Пруссии пастор подводил несчастного осужденного под топор, в Австрии католический священник - к виселице, а во Франции - под гильотину, в Америке священник подводил к электрическому стулу, в Испании - к креслу с замысловатым приспособлением для удушения, а в России бородатый поп сопровождал революционеров на казнь и т. д. И всегда при этом манипулировали распятым, словно желая сказать: "Тебе всего-навсего отрубят голову, или только повесят, удавят, или пропустят через тебя пятнадцать тысяч вольт, - но это сущая чепуха в сравнении с тем, что пришлось испытать ему!"
Великая бойня - мировая война - также не обошлась без благословения священников. Полковые священники всех армий молились и служили обедни за победу тех, у кого стояли на содержании. Священник появлялся во время казни взбунтовавшихся солдат; священника можно было видеть и на казнях чешских легионеров. Ничего не изменилось с той поры, как разбойник Войтех, прозванный "святым", истреблял прибалтийских славян с мечом в одной руке и с крестом - в другой. Во всей Европе люди, будто скот, шли на бойню, куда их рядом с мясниками - императорами, королями, президентами и другими владыками и полководцами гнали священнослужители всех вероисповеданий, благословляя их и принуждая к ложной присяге: "На суше, в воздухе, на море..." и т. д.
- А какие оскорбления государю императору делаются спьяна? - (агент тайной полиции Бретшнейдер)
- Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна? Всякие. Напейтесь, велите сыграть вам австрийский гимн, и сами увидите, сколько наговорите. Столько насочините о государе императоре, что, если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. - (Швейк)
Чистые, уютные комнатки областного уголовного суда произвели на Швейка самое благоприятное впечатление: выбеленные стены, черные начищенные решетки и сам толстый пан Демертини, старший надзиратель подследственной тюрьмы [...] Повторилась знаменитая история римского владычества над Иерусалимом. Арестованных выводили и ставили перед судом Пилатов 1914 года внизу в подвале, а следователи, современные Пилаты, вместо того чтобы честно умыть руки, посылали к "Тессигу" за жарким под соусом из красного перца и за пильзенским пивом и отправляли новые и новые обвинительные материалы в государственную прокуратуру. Здесь в большинстве случаев исчезала всякая логика и побеждал параграф, душил параграф, идиотствовал параграф, фыркал параграф, смеялся параграф, угрожал параграф, убивал и не прощал параграф. Это были жонглеры законами, жрецы мертвой буквы закона, пожиратели обвиняемых, тигры австрийских джунглей, рассчитывающие свой прыжок на обвиняемого согласно числу параграфов. Исключение составляли несколько человек (точно так же, как и в полицейском управлении), которые не принимали закон всерьез. Ибо и между плевелами всегда найдется пшеница.
- Меня тоже осматривали судебные врачи,- когда я за кражу ковров предстал перед присяжными. Признали меня слабоумным. Теперь я пропил паровую молотилку, и мне за это ничего не будет. Вчера мой адвокат сказал, что если уж меня один раз признали слабоумным, то это пригодится на всю жизнь. - ("молодой человек", один из арестованных)
- Судебные доктора - стервы! Недавно на моем лугу случайно выкопали скелет, и судебные врачи заявили, что этот человек сорок лет тому назад скончался от удара каким-то тупым орудием по голове. Мне тридцать восемь лет, а меня посадили, хотя у меня есть свидетельство о крещении, выписка из метрической книги и свидетельство о прописке. - ("скрюченный человечек", один из арестованных)
Без жульничества тоже нельзя. Если бы все люди заботились только о благополучии других, то еще скорее передрались бы между собой. - (Швейк)

                * * *
Цитаты из книги Эразма Роттердамского "Жалоба мира"
1516, опубликована в 1517

           Перевод с латинского Ф.Л. Мендельсона
В
ойна противна всему сущему: война - первопричина всех бед и зол, бездонный океан, поглощающий все без различия. [...] Но если в войне нет ничего святого, если она, словно моровая язва, разъедает совесть и веру, если для людей нет ничего более пагубного, для бога - ничего более ненавистного, если все это так, то почему же вы отворачиваетесь от меня? Разве вы разумные люди? Кто поверит, что вы обладаете хоть крупицей мудрости, если, не жалея ни трудов, ни забот, ни расходов, ни уговоров, прибегая ко всяческим ухищрениям, пренебрегая всевозможными опасностями, вы стремитесь во что бы то ни стало изгнать меня и заменить войной - воплощением всех бед и страданий. - (Говорит Мир)
Поразительное дело! Хотя природа только человека наделила разумом, способным воспринять божественную волю и откровение, только его создала полным доброты и стремления к согласию, однако я скорее нахожу себе пристанище среди самых свирепых зверей, среди самых неразумных и злобных тварей, чем среди людей! - (Говорит Мир)
Только людей - а именно они больше всего нуждаются в единодушии - не в силах, примирить ни добрая и могучая природа, ни воспитание, ни явная польза от взаимного согласия. Самые тяжкие испытания, самый горький опыт не могут объединить их и внушить им взаимную любовь. А ведь у всех людей общая форма лица и тела, общий звук голоса. Все прочие виды живых существ большей частью отличаются друг от друга формой тела. Но лицом и силой разума наделен только человек разум присущ всем людям в отличие от иных существ. А кроме того, людям дан язык - лучший посредник для установления дружбы и согласия - (Говорит Мир)
Нет такого содружества или союза, которые были бы достаточно священны и чтимы, чтобы примирить и утихомирить тех, кто яростно устремляется друг на друга для взаимного уничтожения. - (Говорит Мир)
Когда я слышу человеческую речь и вижу людей, я, Мир, устремляюсь к ним как к существам, предназначенным исключительно для того, чтобы я восторжествовал. Я постепенно проникаю, в их души, веря, что в людях мое законное пристанище. - (Говорит Мир)
Я обращал мой взор к городам. На время во мне зарождалась надежда, что здесь, наконец, есть доброе согласие между теми, кто живет окруженный одной стеной, что здесь царят и правят одинаковые законы и что здесь, как на одном корабле, всех объединяют одинаковые опасности. Увы, как я ошибался! И здесь тоже все настолько раздирается несогласием, что мне с трудом удается найти хоть один дом, в котором я мог бы прожить хоть несколько дней. - (Говорит Мир)
Минуя простой народ, который, будучи волнуем ссорами да раздорами, напоминает бушующее море, я обращался ко дворам государей, как к некоей гавани. Без сомнения, думал я, среди них и должно быть место для мира, потому что они более мудры и осторожны, чем обычные люди, потому что они - глаза народа. Кроме того, они наместники Того, кто есть Князь Согласия и кто в действительности посылает меня всем людям, а в особенности государям. И все мне как будто благоприятствовало. Я видел нежные приветствия, любовные объятия, веселые пиршества и все прочие действия и признаки гуманности. Но, увы, невероятное дело? Я не маг отыскать среди них даже тени истинного мира и согласия! Все здесь было подкрашено и искусственно, все имело радушную внешность, за которой скрывались недовольство и подлая злоба. И под конец я обнаружил, что нет здесь места для мира, ибо здесь находятся истоки и причины всех раздоров и войн. - (Говорит Мир)
Я увидел, что государи скорее могущественны, чем просвещенны, что они больше внимают алчности, чем здравым суждениям разума. - (Говорит Мир)
Я решил примкнуть к обществу ученых людей. Хорошие книги делают людей, философия создает более чем людей, богословие создает богов. Я был уверен, что отдохну среди ученых после стольких мытарств. Но, увы, новое разочарование! Здесь идет та же самая война, но только в ином роде, не такая кровавая, но не менее бессмысленная и неразумная. Одна школа отличается от другой, истинная сущность вещей меняется в зависимости от страны: многие истины не могут переплыть через море, перебраться через Альпы, переправиться через Рейн. Даже в одной и той же академии логики воюют с риторами, а богословы с юристами. [...] Дело зашло так далеко, что даже в самых незначительных вопросах они не могут прийти к согласию и часто с ожесточением нападают друг на друга из-за пустяков, пока сражение не становится все жарче и жарче, когда от аргументов переходят к злословию, а от злословия - к драке. И если спор не может быть разрешен ни с помощью кинжала, ни с помощью копья, тогда они разят друг друга своими ядовитыми, отравленными перьями и лощеной бумагой, обращая смертоносное жало своего языка против доброй славы противника. - (Говорит Мир)
Оставался еще один род людей, которые так привержены к религии, что не могут отбросить ее, даже если бы они того пожелали, как черепаха не может избавиться от своего панциря-жилища. Я мог бы надеяться, что найду себе место среди них, если бы надежда столь часто не обманывала меня и под конец не заставила во всем отчаяться. Но все же, решив испытать все, что можно, я сделал еще одну попытку. Вы хотите знать, чем она кончилась? Ни от кого из людей я не отказываюсь так охотно, как от этих. Да и на что мне было надеяться, если ни одна из религий не согласна с другими религиями? Различных религий столько же, сколько различных религиозных братств. Доминиканцы спорят с миноритами, бенедиктинцы с бернардинцами, сколько названий, столько и религий, сколько религий, столько и различных церемоний, потому что они ни в чем не согласны между собой. И каждый человек доволен своей религией, ненавидит и проклинает религию других. - (Говорит Мир)
Поскольку дела обстоят таким образом, я, уже ни во что не веря, хотел бы укрыться в каком-нибудь маленьком монастыре, в котором бы царило настоящее нерушимое спокойствие. Но как ни прискорбно говорить об этом, я до сих пор не нашел ни одного монастыря, который бы не был отравлен взаимной ненавистью и раздорами. Стыдно слушать, какие бесполезные склоки и споры из-за самых мелочных и суетных предметов затевают и поддерживают старые люди, которых должно бы уважать и почитать ради их бород и сутан. А какими учеными и какими святыми кажутся они с виду! - (Говорит Мир)
Всевозможными способами и путями природа учит людей согласию. Не довольствуясь выражением взаимного расположения на словах, она сделала так, что содружество стало не просто приятно, но и необходимо. [...] Природа дала всем прочим живым существам оружие и средства для самозащиты. Только человека она оставила слабым и безоружным, способным защищать себя от общей опасности лишь в содружестве с другими людьми. Так необходимость создала города, общество, научила людей товариществу, научила их, сливая воедино слабые силы, давать отпор диким зверям и разбойникам. Поистине, ничто в мире не смогло бы уберечь человеческое дитя, особенно новорожденное, от гибели, если бы семья не выкармливала его и не заботилась о нем в полном согласии. [...] Природа учит людей согласию и миру. [...] И при всем этом какая-то адская злоба все же овладевает людьми. В их сердца вселяется всепожирающая, ненасытная страсть к кровопролитиям! Поверить, что люди, постоянно занятые бесплодными раздорами и войнами, наделены разумом, может только тот, кто привык к этим действиям настолько, что перестал им удивляться и видеть всю их пагубность. - (Говорит Мир)

                * * *
Цитаты из комедии П. Бомарше "Безумный день, или женитьба Фигаро"
(1784)
                Перевод с французского: Н.М. Любимов
М
ы-то стараемся, строим планы, готовимся к одному, а судьба преподносит нам совсем другое. Начиная с ненасытного завоевателя, который способен проглотить весь мир, и кончая смиренным слепцом, которого ведет собака, все мы - игрушки ее прихотей. И, пожалуй, слепец, который идет за собакой, следует более верным путем и реже бывает обманут в своих ожиданиях, чем тот, первый слепец со всей его свитой. - (Фигаро)
Заставьте самого беспристрастного судью разбирать свое собственное дело, и посмотрите, как он начнет толковать законы! - (Фигаро)
Когда личные интересы не вооружают нас, женщин, друг против друга, мы все, как одна, готовы защищать наш бедный, угнетенный пол от гордых, ужасных и вместе с тем недалеких мужчин. - (Марселина)
Получать, брать и просить - в этих трех словах заключена вся тайна царедворца. - (Фигаро)
Поневоле прослывешь злым, когда все замечаешь. - (Базиль)
Люди, которые ничего ни из чего не желают сделать, ничего не достигают и ничего не стоят. - (Фигаро)
До чего же хорош английский язык! Знать его надо чуть-чуть, а добиться можно всего. Кто умеет говорить god-dam, тот в Англии не пропадет... Правда, англичане в разговоре время от времени вставляют и другие словечки, однако нетрудно убедиться, что god-dam составляет основу их языка. - (Фигаро)
Если вас лишают необходимого, станете ли вы благодарить за роскошь? - (Фигаро)
Когда хотят во что бы то ни стало найти вину, то подозрительным становится решительно все. - (Фигаро)
С умом, и вдруг - продвинуться? Шутить изволите, ваше сиятельство. Раболепная посредственность - вот кто всего добивается. - (Фигаро)
Прикидываться, что не знаешь того, что известно всем, и что тебе известно то, чего никто не знает; прикидываться, что слышишь то, что никому непонятно, и не прислушиваться к тому, что слышно всем; главное, прикидываться, что ты можешь превзойти самого себя; часто делать великую тайну из того, что никакой тайны не составляет; запираться у себя в кабинете только для того, чтобы очинить перья, и казаться глубокомысленным, когда в голове у тебя, что называется, ветер гуляет; худо ли, хорошо ли разыгрывать персону, плодить наушников и прикармливать изменников, растапливать сургучные печати, перехватывать письма и стараться важностью цели оправдать убожество средств. Вот вам и вся политика. - (Фигаро)
Политика, интрига, - называйте, как хотите. На мой взгляд, они друг дружке несколько сродни, а потому пусть их величают, как кому нравится. - (Фигаро)
                * * *
Цитаты из книги Ричарда Баха
"Чайка Джонатан Ливингстон", 1970
                Перевод: А. Сидерский
Л
етать - это ведь не просто хлопать крыльями, таскаясь туда-сюда, как москит какой-то! Неужели они ни на секунду не задумываются о том, какие перспективы откроются перед ними, если они научатся летать по-настоящему?
Полет мысли и полет ветра и крыльев - явления в равной степени материальные.
Серая скука, и страх, и злоба вот причины того, что жизнь столь коротка.
Пропитание, и грызня, и власть в Стае - это еще далеко не все. Цель жизни - поиск совершенства, а задача каждого из нас - максимально приблизить его проявление в самом себе.
Закон на всех уровнях бытия - один и тот же: свой следущий мир мы выбираем посредством знания, обретенного здесь. И если здесь мы предпочли невежество, и знание наше осталось прежним, - следующий наш мир ничем не будет отличаться от нынешнего, все его ограничения сохранятся.
Небеса - не место и не время - но лишь наше собственное совершенство.
Совершенная скорость - это не тысяча миль в час. И не миллион. И даже не скорость света. Ибо любое число суть предел, а предел всегда ограничивает. Совершенство же не может иметь пределов. Так что совершенная скорость - это когда ты просто оказываешься там, куда собираешься направиться.
Джонатану следовало отказаться о представлениях о себе как о существе, попавшем в западню ограниченного тела с размахом крыльев в сорок два дюйма и рабочими характеристиками, которые могут быть замерены и просчитаны. Суть в том, чтобы осознать: его истинная природа, его сущность - совершенная как ненаписанное число, существует всегда и везде во времени и пространстве.
Все ваше тело - от кончика одного крыла до кончика другого - есть собственно мысль, воплощенная в форме, доступной вашему зрению. Разорвав путы, сковывающие вашу мысль, вы разорвете и путы, сковывающие ваши тела.
Джонатан стоял на песке и думал: интересно, есть ли сейчас там, на Земле, Чайка, которая старается вырваться за пределы врожденных ограничений, постичь значение полета, выходящее за грань понятия о нем лишь как о способе добыть корку хлеба, выброшенную кем-то за борт вместе с помоями.
Чем выше летает чайка - тем дальше она видит.
После победы над пространством остается только Здесь. А после победы над временем - только Сейчас.

                * * *
Цитаты из комедии Ж. Б. Мольера "Тартюф, или Обманщик",
                1664г.

Перевод с французского: М. Донской
                Да, в большинстве своем мы, люди, чудаки
И действуем своей природе вопреки.
Зачем мы разуму дать не желаем веры?
И почему нигде, ни в чем у нас нет меры?
Порой наш замысел прекрасен и велик,
Но начинаем мы рубить сплеча и вмиг
Переусердствуем и добрую основу
Испортим, извратим. - (Клеант)
                Не стыдно ли, когда святоши площадные,
Бездушные лжецы, продажные витии,
В одежды святости кощунственно рядясь,
Все, что нам дорого, все втаптывают в грязь;
Когда стяжатели в соперничестве яром
Торгуют совестью, как мелочным товаром,
И, закатив глаза, принявши постный вид,
Смекают, кто и чем за то их наградит;
Когда они спешат стезею благочестья
Туда, где видятся им деньги и поместья;
Когда, крича о том, что жить грешно в миру,
Они стараются пробиться ко двору;
Когда клеветники без совести, без чести,
Личиной благостной скрывая жажду мести,
Дабы верней сгубить того, кто им не мил,
Вопят, что он бунтарь противу высших сил?
И оттого для нас они опасней вдвое,
Что приспособили меч веры для разбоя,
С молитвою вершат преступные дела,
И стало в их руках добро орудьем зла.
Таких притворщиков немало в наше время. - (Клеант)
                Коль девушку ведут неволей под венец,
Тут добродетели нередко и конец.
Ведь может быть супруг за честь свою спокоен
Лишь при условии, что сам любви достоин.
И если у мужей растет кой-что на лбу,
Пускай винят себя - не жен и не судьбу.
Уж ежели тебе жених попался скверный,
То, как ты ни крепись, женой не будешь верной. - (Дорина)
                Худо, ежели противен тестю зять,
Но если муж жене противен - вдвое хуже. - (Дорина)
                Все вам подобные - а их, к несчастью, много -
Поют на этот лад. Вы слепы, и у вас
Одно желание: чтоб все лишились глаз.
И потому вам страх внушает каждый зрячий,
Который думает и чувствует иначе. - (Клеант Оргону)
                Круг совести, когда становится он тесным,
Расширить можем мы: ведь для грехов любых
Есть оправдание в намереньях благих. - (Тартюф)
                Завистники умрут, но зависть - никогда. - (Г-жа Пернель)
                Коль в жизни встретился вам лицемерный плут,
При чем, скажите мне, все праведники тут?
Пусть вы на удочку попались шарлатану,
Пусть благочестие служило здесь обману,
Но это значит ли, что мерзок целый свет,
Что вовсе уж людей благочестивых нет? - (Клеант)
                Кто время выиграл - все выиграл в итоге. - (Дорина)
                У нас таких особ немалое число:
Терять поклонников кокеткам тяжело,
И чтобы вновь привлечь внимание, с годами
Они становятся завзятыми ханжами.
Их страсть - судить людей. И как суров их суд!
Нет, милосердия они не признают.
На совести чужой выискивают пятна,
Но не из добрых чувств - из зависти, понятно.
Злит этих праведниц: зачем доступны нам
Те радости, что им уже не по зубам? - (Дорина)
                Кто любит - должен тот быть твердым, как скала. - (Дорина)
                Коль нанесли тебе сердечную обиду,
Плати забвением - так гордость нам велит,
Не можешь позабыть - тогда хоть сделай вид,
Не унижай себя. Нет, не могу постичь я,
Как можно нежностью платить за безразличье. - (Валер)

                * * *
                Евгений Евтушенко
Не знаешь, где найдешь, где потеряешь,
Чтоб не упасть – соломку б подстелил…
Но каждый день с надеждой проживаешь,
Не ведая, Что Бог определил.
Надежда – та последней умирает,
Когда уж ничего не изменить.
Любой из нас однажды понимает,
Что никого не вправе он винить.
Пути Господни неисповедимы,
Мы можем только следовать судьбе,
Молясь о тех, кто нами так любимы –
О самых близких... Да и о себе
 Не знаешь, где найдешь, где потеряешь,
Чтоб не упасть – соломку б подстелил…
Но каждый день с надеждой проживаешь,
Не ведая, Что Бог определил.
Надежда – та последней умирает,
Когда уж ничего не изменить.
Любой из нас однажды понимает,
Что никого не вправе он винить.
Пути Господни неисповедимы,
Мы можем только следовать судьбе,
Молясь о тех, кто нами так любимы –
О самых близких... Да и о себе

              * * *
Человеку надо мало

Человеку надо мало:
чтоб искал
и находил.
Чтоб имелись для начала
Друг —
один
и враг —
один...
Человеку надо мало:
чтоб тропинка вдаль вела.
Чтоб жила на свете
мама.
Сколько нужно ей —
жила..
Человеку надо мало:
после грома —
тишину.
Голубой клочок тумана.
Жизнь —
одну.
И смерть —
одну.
Утром свежую газету —
с Человечеством родство.
И всего одну планету:
Землю!
Только и всего.
И —
межзвездную дорогу
да мечту о скоростях.
Это, в сущности, —
немного.
Это, в общем-то,- пустяк.
Невеликая награда.
Невысокий пьедестал.
Человеку
мало
надо.
Лишь бы дома кто-то
ждал.

           * * *
                Неверие в себя необходимо…

Да разве святость - влезть при жизни в святцы?
В себя не верить - всё-таки святей.
Талантлив, кто не трусит ужасаться
мучительной бездарности своей.

Неверие в себя необходимо,
необходимы нам тиски тоски,
чтоб тёмной ночью небо к нам входило
и обдирало звёздами виски,
чтоб вваливались в комнату трамваи,
колёсами проехав по лицу,
чтобы верёвка, страшная, живая,
в окно влетев, плясала на лету.

Необходим любой паршивый призрак
в лохмотьях напрокатных игровых,
а если даже призраки капризны, -
ей-богу, не капризнее живых.

Необходим среди болтливой скуки
смертельный страх произносить слова
и страх побриться - будто бы сквозь скулы
уже растёт могильная трава.

Необходимо бредить неулёжно,
проваливаться, прыгать в пустоту.
Наверно, лишь отчаявшись, возможно
с эпохой говорить начистоту.

Необходимо, бросив закорюки,
взорвать себя и ползать при смешках,
вновь собирая собственные руки
из пальцев, закатившихся под шкаф.

Необходима трусость быть жестоким
и соблюденье маленьких пощад,
когда при шаге к целям лжевысоким
раздавленные звёзды запищат.

Необходимо с голодом изгоя
до косточек обгладывать глагол.
Лишь тот, кто по характеру - из голи,
перед брезгливой вечностью не гол.

А если ты из грязи да и в князи,
раскняжь себя и сам сообрази,
насколько раньше меньше было грязи,
когда ты в настоящей был грязи.

Какая низость - самоуваженье...
Создатель поднимает до высот
лишь тех, кого при крошечном движенье
ознобом неуверенность трясёт.

Уж лучше вскрыть ножом консервным вены,
лечь забулдыгой в сквере на скамью,
чем докатиться до комфорта веры
в особую значительность свою.

Благословен художник сумасбродный,
свою скульптуру с маху раздробя,
голодный и холодный, - но свободный
от веры унизительной в себя.
1985
                * * *

                Михаил Щербаков
                От Рождества

Не ниже, не строже
сегодняшний холод свистел, чем вчера.
И завтра - всё то же.
Кортежи, вельможи. Глазурь, мишура.

Брось, холод, стараться.
Подул и подумал, что всех напугал.
Чего мне бояться?
Всё в точности вышло, как я полагал.

Гирлянда провисла.
Вернулся в Канаду рождественский гусь.
И после - ни смысла,
ни вымысла даже. Но я не боюсь.

На что мне свобода?
К чему мне победа моей правоты?
Не надо восхода.
Тем лучше, чем хуже. Январь, это ты.

Всё мило. Всё вяло.
И роза, что нынче я выбросил вон,
конечно, упала
на лапу Азора. Азор удивлён.

Всё то же. Нет сладу.
Не ближе фанфары, не туже аркан.
Уеду в Канаду.
Я слышал, там есть водопад-великан.

Стократный, стоцветный.
Как Бог знает что, как последний парад.
Безмерный, бессмертный.
Я лично не видел, но так говорят.
1998

                * * *

                Волк

Ты - чёрный волк. В должный час вспомнит о тебе
ад. А пока привыкай вздыбливать тарзанью
шерсть, письменам не внимать, верить осязанью.
Огнь, ореол, океaн - всё это тебе.
В шторм должный курс не однажды бизанью
мёртвый голландец укажет тебе.

Плен победишь, и холмы встанут пред тобой.
Но, на холмах не узнав Иерусалима,
так и пройдёшь сквозь врата, только что не мимо,
в храм, где как раз в этот час радужно-рябой
пёстрый витраж сам собой, без нажима,
брызнет и блёстки взметнёт над тобой.

Букв не поймёшь. Но словарь втиснет и тебя
в свой дом сирот, в толчею чётных и нечётных
глав. Клевете личных дел, мрачных подноготных
в тон подпоёт клевета басен про тебя.
Плоть неизвестных, безвинных животных
с детства навязнет в зубах у тебя.

Долг платежом - там, в конце. Это не шучу.
Огнь письменам, сироте гривенник и ёлку.
Там - бледной ли бездари, чёрному ли волку -
дам поделом. Нипочём не переплачу.
Всем от того витража по осколку.
Скупо, нелепо. Но я так хочу.

Я - чёрный волк. Никого нет, кто бы помог
мне эту речь прекратить не на полуслове.
1996

                * * *


                Целое лето

Что изменилось в эти двенадцать месяцев, угадай с налёта.
Правильно, ничего почти или очень мало. Пустой был срок.
Публика шевелилась довольно вяло, пыхтя созидала что-то,
после пыхтя ломала. В итоге минус, но он не весьма глубок.
 
Да, кое с чем обошлись неловко, в чём-то перестарались где-то.
Кафель опять приклеили как-то криво, не там прокопали рвы.
Жителей стало больше, порядку меньше. И речь не о части света:
в Африке климат мягче, но люди едва ли проще, чем я и вы.

Меж тем - закончилось целое лето. Увы.

Не изменилась та, от чьего нытья бешусь, у чьего бедра вьюсь.
Не изменился я, от чьих буриме она валерьянку пьёт.
Год ей не по душе и не нравлюсь я; так я и себе не нравлюсь,
но буриме-то - что ж, непременно в печку, раз неудачный год?

Кроме литературы, чем и дышать, опускаясь на дно морское?
Чем и внушать себе, что после дна - ещё одно, и земля не шар?
Чем утешаться, слыша, как год от года пуще грозится кое-
кто досадить по первое нам число, вгоняя в озноб и жар?..

Первое! А нынче уж вон какое. Кошмар.

С литературой, правда, как раз дела вокруг обстоят не кисло.
Что ни столбец газетный, то и сюжет. Мольер тебе и Гомер.
Смысл объявился вдруг там, где и мух не водилось, не то что смысла.
Что ни сюжет, то ребус. Хоть помещай в задачник. Ну, например.

Мать и отец тайком собирали хронику супротив тиранства.
Сын-семиклассник знал, ибо рос внимательным. Только плохо рос.
Так что, стесняясь роста, пока тянул сантиметров на полтораста,
не доносил. Потом до ста девяноста вымахал и донёс.

Чем время нравственнее пространства? Вопрос.

Впрочем, я не о времени, я о себе, о частных своих проблемах,
о языке насущном, а не о слоге, который сидит в чалме.
Действовать ли мне дальше?
И если действовать, то в каких морфемах?
Тоном каким бравировать, молодецки глядя в глаза зиме?

Я по-советски пробовал. Не далось, мешал аромат кутузки.
Пробовал по-московски - расползлось по швам, оторви да брось.
Много платя за транспорт, и по-ростовски пробовал, и по-тульски:
взять в оборот хотел неродное слово. Приступом не взялось.

Ладно, попробуем по-пластунски. Авось.

Эх, голубые ёлочки, белый снег, вдалеке с бубенцами тройка!
Публика шевелится довольно бойко, мало кого штормит.
Впрок идёт заготовка дров, успех имеют шитьё и кройка.
Может, мои мне опыты стоит впредь подписывать «Юнкер Шмидт»?

Нет, до поры не буду, помедлю минимум до конца куплета,
в коем: я, угловат и хладоустойчив (этакий эскимос),
еду всё тем же транспортом без билета. В зубах у меня галета.
Жизнь дребезжит, подпрыгивает и воспринимается как курьёз.

Меж тем закончилось целое лето. Adios,
amigos, nos encontramos mas tarde,
nos encontramos...
1996

                * * *

                Поводырь

Право, пора, поводырь, проснись, голову подыми,
стан распрями да выгляни наконец в окно.
Отчего так пахнет снаружи кузницей и лошадьми
и слова долетают сельские: «жмых», «толокно»?

Помнишь ли ты хоть имя того, кто нам дал ночлег?
Надо бы восвояси, но нет, всё гостим, гостим.
Ладно, покуда осень, тепло. А выпадет снег -
что мы будем делать с тобой, милый мой Августин?

Впрочем, и дома теперь бы ты наверняка скучал.
Всё бы писать собирался, варьировал бы нажим.
Всё бы молчал среди пепельниц, бумагу бы размечал,
ввысь бы глазел, и небо тебе казалось бы не чужим.

Жаль, не видал ты его оттуда, с тех галерей,
меж каковыми и мой был протянут канатный шлях.
Страшное небо, страшное небо, нет ничего страшней.
Чёрные бывают в нём ангелы, с кортиками, в вензелях.

Я ведь не век на согнутых шаркал, кочек боясь и дыр.
Раньше-то важно шагал, вышагивал, вышивал по канве.
Но налетели чёрные, справились, выбили балансир.
С тех-то я пор иначе как ощупью уж и не двигаюсь по Москве.

Трогаясь с места, дёргаюсь. Выветрился, иссяк.
Весь обмелел, как рекам иным не грезилось и во сне.
Будет ли так и впредь? Допускаю, что будет ещё и не так.
Если писать соберёшься всё же, то не пиши обо мне.

Или пиши, но по методу дядьки и бузины, не шлифуя фраз.
Слов не вяжи, пускай не стыкуются, не имеют лица.
Вроде того, что, дескать, тенденции упразднены. Септаккорд погас.
Ягодой, мол, валяется легенда бывшего колеса.
1995

                * * *


                Звездочет

Пернатым легче. Наук не знай.
Воркуй да каркай. Тешься натуральной снедью.
А я сижу пред звёздной картой.
Читаю вслух энциклопедию и дрожу.

Какое множество диковин огненных роится в космосе!
Страх.
Всё вольно держится, мобильно движется,
предельно вяжется в нём.
Земля уверенно лежит на трёх китах.
А мы с тобою кое-как, Бог весть на чём.

Цветёт торговля. Изюм в цене.
На верхней точке спрос на черемшу и сорго.
А я зачах на нервной почве,
не в силах думать без восторга о китах.

Какое мужество, какая грация, какие тысячи тонн!
Какое плавное существование, какой несуетный нрав!
Киты размеренно глотают свой планктон.
А мы растерянно глядим на сейсмограф.

В кино премьера. «Забриски пойнт».
Билетов нету. Денег на билеты тоже.
Пойти послать письмо в газету
о том, что Землю лучше всё же не спасать.

Она недаром ведь такая плоская, не зря похожа на диск.
Нарочно выдуман для населения неогороженный край.
Земля намеренно идёт на этот риск.
А мы никак того не ценим. Ай-ай-ай.

Шуршат потёмки. Коптит фонарь.
Летит аэробус, в тучах не весьма заметный.
Сижу, верчу небесный глобус,
листаю атлас межпланетный. И молчу.

А что тут вымолвишь, когда способен лишь
на междометие «ах».
Ну, в крайнем случае, как исключение, на восклицание «ой».
Земля уверенно лежит на трёх китах.
А мы с тобою, мы с тобою, мы с тобой...
1998


                * * *

                Владимр Лакодин

Старая крепость мозга
В зелени утопает.
Библиотеки роздан
Наипоследний шкаф.
Высохли школьные розги.
Немо забыт и силаи,
Луки и стрелы поздно
В пыльных искать мешках.

Заперты в скрипы стрелок
Звоны гитар и тостов.
Память хранит немного,
Сердце упомнит все-
Годы сомнений зрелых,
Книг непомерно толстых,
Первые вспышки Бога,
Режущий стих Басе…

Ветхая башня воли,
Стыдный чулан взросленья,
кровепровода течи
брошены на авось.
Пройден экзамен боли.
совести и прозренья:
губы твои и плечи –
главное, что сбылось.
2000

Я в зеркало смотрю – не узнаю
Ни этот нос, ни эту седину,
Проросшую сквозь голову мою…
Ни пару глаз – как фишки на кону.

Мне тридцать лет, я все твержу «привет»
Обыденный сквозь телефон в горсти.
Все также скуп и дешев тот обед,
Который я могу приобрести.

И я ищу во всем частицу «но» -
В гитарных струнах, в озере вина,
Смотрю как в неизбежное, в окно
Программы верстки массового сна.

И чувствую обман в своей крови,
Ошибки воспитания в судьбе,
И карму, как ее не назови
И как не примеряй ее к себе.

Я так хотел бы враз остановить
Тот ум, что занимают ложь и тлен,
Веревочку, что вьется… и не вить
И сдернуть  с сердца полиэтилен.

Я в зеркало смотрю и не пойму –
Чей это рот, чьим пользуюсь лицом,
Чья борода, созвучная Тому,
Кто был себе и Сыном и Отцом.
Февраль 2005

                * * *

                Александр Проказов
                Как летучая мышь
Этой ночью Луна словно руки лучи протянула,
И по ним, как по лестнице, манит уйти в небеса,
Не пойму, отчего снова небо белесая тьма затянула,
А над миром моим вьются тучи и в них вызревает гроза.

Верных песен, стихов хоровод перестал сохранять настроение,
Разучился, как щит, отводить негатив и разлад,
С каждым днём, часом, мигом всё ближе и ближе мгновение,
Когда точку пройду невозврата и путь не увижу назад.

Не хочу позабыть, как могу огорчать вас - и радовать,
И, общаясь, увидеть весь мир в повлажневших глазах,
Я боюсь разучиться загадки и тайны разгадывать,
Что на ваших щеках написала пунктиром немая слеза.

Сколько встретил я в жизни своей мудаков - не опишешь и в повести,
Сколько встретил прекрасных людей - не расскажешь в стихах,
Только тише звучит голосок измордованной совести,
И сильнее желание укрыться в далёких мирах.

Так хочу завершить все дела - и тихонько откланяться,
Обязательства взятые выполнив - молча растаять в ночи,
До чего надоело в поступках не сделанных каяться,
И ночами не спать, подбирая к разбитому сердцу чужому ключи.

Только знаю одно - не бывает работы оконченной,
И в дорогу опять за собой чья-то боль позовёт,
Как летучая мышь этой ночью парю - и крылом перепончатым
Отметаю всё то, что спокойно мне жить не даёт.

                * * *

                Джон Вудлей
                Турецкая повесть
Право, полдень слишком жарок,
Слишком ровен плеск воды.
Надоели плоских барок
Разноцветные ряды.

Все, что здесь доступно взору:
Море, пристань, толкотня,
Пять бродяг, вступивших в ссору,
Черт возьми, не для меня!

Что скучней — ходить без дела,
Без любви и без вина.
Розалинда охладела.
Генриэтта неверна,

Нет приезжих иностранцев,
Невоспитанных южан,
Завитых венецианцев,
Равнодушных парижан.

И в таверне, вечерами,
Горячась, входя в азарт,
Я проворными руками,
Не разбрасываю карт.

Иль прошла на свете мода
На веселье и вино,
Ах, крапленая колода!
Ах, зеленое сукно!


           * * *
                Время собирать и время собираться
У
 каждого свой Гений. У каждого своя точка отсчёта, зрения, видения, понимания, отношения, а следовательно и правда у каждого своя. Говорят, что мир - это тайна и самые удивительные чувства, которые дано пережить человеку это прикосновение к этой тайне. А поскольку он сам плоть от плоти Мироздания, то и сам есть тайна. Многие живут,  даже не подозревая об этом. Расписана повседневная жизнь, разложено  все по полочкам - сценарий жизни , в общем-то, типовой - все, как у всех, до тех пор, пока не произойдет чудо. Это может быть встреча с необычным человеком, книгой или явлением, одним словом, происходит то, что меняет наш привычный фокус внимания, обращенный вовне, на прямо противоположное направление - на собственный внутренний мир. Если абсолютно все, что ты знаешь о мире, представить в виде сферы (от суммы знаний меняется только размер сферы, а суть остается та же), то первым делом нужно определить, где ты есть в этот момент. Честным ответом по отношению к самому себе ( а никому другому до этого дела и нет) будет определение себя в каком-то сегменте сферы, неважно - слева-справа, снизу-сверху. Главное, что ты определил это относительно центра сферы. Центр - и есть твое истинное <<Я>>, твой ноль-переход. Вот сюда должен быть обращен твой фокус внимания. Пребывая в центре своей сферы, можно путешествовать по другим мирам и вселенным. Но всегда помнить и возвращаться к Себе. Центр твоей сферы - это некий эталон, стандарт, по которому ты определяешь и глубину другого человека. Недаром говорят, <<поверхностный человек>>. Это значит, что он далеко от своего центра. Обретение Себя, своего Дома только начало Великого Путешествия под названием Жизнь.


                * * *

                Михаил Звездинский
                Поручик Голицын

Четвертые сутки пылают станицы,
По Дону гуляет большая война,
Не падайте духом, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина!

А где-то их тройки проносятся к “Яру”,
Луна равнодушная смотрит им вслед.
А в комнатах наших сидят комиссары,
И девочек наших ведут в кабинет.

Мы сумрачным Доном идем эскадроном,
Так благослови нас, Россия-страна!
Корнет Оболенский, раздайте патроны,
Поручик Голицын, надеть ордена!

Ведь завтра под утро на красную сволочь
Развернутой лавой пойдет эскадрон,
Спустилась на Родину черная полночь,
Сверкают лишь звездочки наших погон.

За павших друзей, за поруганный кров наш,
За все комиссарам заплатим сполна,
Поручик Голицын, к атаке готовьтесь,
Корнет Оболенский, седлайте коня!

А воздух Отчизны прозрачный и синий,
Да горькая пыль деревенских дорог,
Они за Россию, и мы за Россию,
Корнет Оболенский, так с кем же наш Бог?

Мелькают Арбатом знакомые лица,
Хмельные цыганки приходят во снах,
За что же мы, дрались поручик Голицын,
И что теперь толку в твоих орденах?

Напрасно невесты нас ждут в Петербурге,
И ночи в собранье, увы, не для нас,
Теперь за спиною окопы и вьюги,
Оставлены нами и Крым, и Кавказ.

Над нами кружат черно-красные птицы,
Три года прошли, как безрадостный сон.
Оставьте надежды, поручик Голицын,
В стволе остается последний патрон.

А утром, как прежде, забрезжило солнце,
Корабль “Император” застыл, как стрела,
Поручик Голицын, быть может, вернемся,
К чему нам, поручик, чужая страна?

Подрублены корни, разграблены гнезда,
И наших любимых давно уже нет.
Поручик, на Родину мы не вернемся,
Встает над Россией кровавый рассвет.

Ричард Бах
Глава из книги "Иллюзии".
 
Т
ы знаешь так много, а может, мне только так кажется? Нет? Ты, действительно, очень много знаешь? Или все приходит с практикой? Разве не надо специально учиться, чтобы стать Мастером?
- Тебе дают книгу.
Я повесил только что выстиранный шелковый шейный платок на растяжку крыла и посмотрел на Шимоду.
- Книгу?
- Руководство для Спасителей. Что-то вроде Библии для Мастеров. У меня где-то есть, если хочешь взглянуть.
- Ну, конечно! Ты хочешь сказать, что это обычная книжка, в которой говорится...
Он немного покопался в багажнике за подголовником пассажирского сиденья и достал небольшой томик в замшевой обложке. "СПРАВОЧНИК МЕССИИ НАПОМИНАНИЯ ДЛЯ ПРОДВИНУТОЙ ДУШИ".
- Почему ты сказал "Руководство для Спасителей"? Здесь написано "Справочник Мессии".
Я начал листать эту книжку, состоящую из афоризмов и коротких советов.
"Перспектива - воспользуйся ей, или отвернись от нее. Если ты открыл эту страницу, значит, ты забываешь, что все происходящее вокруг тебя нереально. Подумай об этом".
"Прежде всего вспомни, откуда ты пришел, куда ты идешь и почему ты заварил всю эту кашу, которую и расхлебываешь. Помни, что ты умрешь ужасной смертью. Все это хорошая тренировка, и тебе она понравится больше, если ты не будешь забывать об этих фактах".
"Все же, отнесись к своей смерти с некоторой серьезностью. Смех по пути на эшафот обычно бывает непонятен менее продвинутым жизнеформам, и они назовут тебя безумцем".
- Дон, ты читал о том, чтобы отказаться от перспективы?
- Нет.
- Здесь написано, что ты должен умереть ужасной смертью.
- Не обязательно. Все зависит от обстоятельств и от того, как ты хочешь это обставить.
- А ты сам собираешься умирать ужасной смертью?
- Я не знаю. В этом нет, пожалуй, особого смысла теперь, после того как я бросил свое дело. Вполне достаточно, наверное, тихого и скромного вознесения на небеса. Я решу окончательно через несколько недель, когда закончу то, зачем я сюда пришел.
Я думал, он шутит, как он иногда шутил, и не знал, что, говоря о нескольких неделях, он был абсолютно серьезен. Я снова занялся книгой, уж точно, это были именно те знания, которые необходимы настоящему Мастеру.
"Когда ты учишься - ты лишь открываешь для себя то, что ты давно уже знаешь. Когда ты совершаешь поступки - ты показываешь, что ты действительно знаешь это. Когда ты учишь - ты лишь напоминаешь другим, что они знают все это так же хорошо, как и ты. Мы все учимся, поступаем и учим".
"Единственная твоя обязанность в любой из данных тебе жизней заключается в том, чтобы ты был верен самому себе. Быть верным кому-либо еще, или чему-либо еще невозможно, кроме того, это отличительный признак лжепророка".
"Самые простые вопросы на самом деле самые сложные. Где ты родился? Где твой дом? Куда ты идешь? Что ты делаешь? Думай об этом время от времени и следи за тем, как меняются твои ответы. Лучше всего ты учишь тому, чему тебе больше всего надо научиться самому".
- Что это ты там затих, Ричард, - сказал Шимода, как будто собрался поговорить со мной.
- Ага, - сказал я и продолжил чтение. Книжка была только для Мастеров, и я вовсе не хотел от нее отрываться.
"Живи так, чтобы тебе никогда не пришлось стыдиться, если что-нибудь из того, что ты делаешь или говоришь, станет известно всему миру, - даже если то, что станет известно, будет неправдой".
"Твои друзья узнают тебя лучше в первую минуту вашей встречи, чем твои знакомые смогут узнать тебя за тысячу лет".
"Лучший способ избежать ответственности заключается в том, чтобы заявить: "Я за это отвечаю".
Я заметил, что книжка была какая-то необычная.
- Дон, на страницах нет номеров.
- Нет, - подтвердил он. - Ты просто открываешь ее и попадаешь на то, что тебе необходимо больше всего.
- Волшебная книга!
- Нет. Для этого подходит любая книга. Подойдет даже старая газета, если ее очень внимательно читать. А разве ты не делал так раньше? Думал о чем-нибудь, а затем открывал первую попавшуюся книгу, чтобы посмотреть, что она тебе подскажет?
- Нет.
- Ну вот, так попробуй как-нибудь.
И я попробовал. Я закрыл глаза и подумал, что же должно случиться со мной, если я останусь с этим необычным парнем. С ним было здорово, но я не мог избавиться от чувства, что очень скоро с ним должно случиться что-то ужасное, и в тот момент мне бы хотелось быть подальше от этого места. Думая об этом, я раскрыл книгу и только потом уже открыл глаза и прочитал.
"По жизни тебя ведет заключенное в тебе веселое призрачное существо, полное жажды познания, которое и есть твое истинное Я. Никогда не отворачивайся от возможного будущего, пока не убедишься, что тебе в нем нечему научиться. Ты всегда волен передумать и выбрать себе какое-нибудь другое будущее или какое-нибудь другое прошлое".
Выбрать другое прошлое? В прямом смысле этого слова, или в переносном, или что они имели в виду...
- Я думаю, Дон, что в моей голове это просто не может уместиться. Я просто не знаю, как мне удастся все это выучить.
- Практикой. Немножко теории и много практики, - сказал он. - На это уходит примерно дней десять.
- Дней десять.
- Да. Поверь в то, что ты знаешь все ответы, и ты их узнаешь. Поверь в то, что ты - Мастер, и ты им тут же станешь.
- Я никогда и не говорил, что хочу быть каким-то там мастером.
- Это правда, - подтвердил он, - ты не говорил.
Но я так и не отдал эту книжку, а он не попросил ее обратно.

                ***
                Александр Дольский
              Господа офицеры (песня для к/ф «Трактир на Пятницкой»)

Всё идешь и идешь, и сжигаешь мосты.
Правда где - а где ложь? Слава где - а где стыд?
А Россия лежит в пыльных шрамах дорог,
А Россия дрожит от копыт и сапог.

Господа офицеры, голубые князья,-
Я, конечно, не первый, и последний - не я...
Господа офицеры, я прошу вас учесть:
Кто сберег свои нервы - тот не спас свою честь.

Кто мне брат, кто мне враг – разберусь как-нибудь:
Я российский солдат – прям и верен мой путь.
Даже мать и отца, даже брата забыл,
Но в груди до свинца лишь Россию любил.

Господа офицеры, мне не грустно, о нет!
Суд людской или божий через тысячу лет,
Господа офицеры, я прошу вас учесть:
Господа офицеры, не спасет вашу честь!

Я врагов своих кровь проливаю, моля:
"Ниспошли к ним любовь, о Россия моя!"
А Россия лежит в пыльных шрамах дорог,
А Россия дрожит от копыт и сапог.

Господа офицеры, голубые князья,-
Я, конечно, не первый, и последний - не я...
Господа офицеры, я прошу вас учесть:
Кто сберег свои нервы - тот не спас свою честь.
                ***
                Евгений Блажеевский
1.

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Не желает уже ни прикрас, ни богатства иметь.
И опала листва, и плоды разбиваются оземь,
И окрестные дали оплавила тусклая медь.

Что случилось со мной на ухабистой этой дороге,
Где осеннее небо застыло в пустом витраже,
Почему подступает неясное чувство тревоги
И сжимается сердце, боясь не разжаться уже?..

Вдоль стекла ветрового снежинки проносятся вкось,
В обрамлении белом летят придорожные лужи,
А душе захотелось взобраться на голый откос,
Захотелось щекою к продрогшей природе припасть
И вдогонку тебе, моя жизнь, прошептать: "Почему же
Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть?.."

2.

Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть…
Беспощадное время и ветер гуляют по роще.
Никому не дано этой жизнью насытиться всласть,
И судьба на ветру воробьиного клюва короче.

Мимолетная радость в изношенном сердце сгорит,
Ожидание смерти запрятано в завязи почек,
Да кому и о чем не могильной плите говорит
Между датой рожденья и смерти поставленный прочерк!..

Неужели всю жизнь, все богатство ее перебора
Заключает в себе разводящее цифры тире?!.
Я лечу сквозь туман за широкой спиною шофера,
Мой возница молчит, непричастный к подобным вопросам,
И пора понимать, что вот-вот и зима на дворе,
Что дорога больна, что темнеет не в десять, а в восемь…

                ***
                Владимир Соловьев
     Что роком суждено, того не отражу я
      Бессильной, детской волею своей.
      Покинут и один, в чужой земле брожу я,
      С тоской по небу родины моей.

     Звезда моя вдали сияет одиноко.
      В волшебный край лучи ее манят...
      Но неприступен этот край далекий,
      Пути к нему не радость мне сулят.

      Прости ж — и лишь одно последнее желанье,
      Последний вздох души моей больной:
      О, если б я за горькое страданье,
      Что суждено мне волей роковой,

      Тебе мог дать златые дни и годы,
      Тебе мог дать все лучшие цветы,
      Чтоб в новом мире света и свободы
      От злобной жизни отдохнула ты!

      Чтоб смутных снов тяжелые виденья
      Бежали все от солнечных лучей,
      Чтоб на всемирный праздник возрожденья
      Явилась ты всех чище и светлей.
                ***
                Вячеслав Фархудинов
Срок начаться, срок родиться,
жизнь, как грудь, взахлеб тиранить;
молоко стереть, побриться,
невзначай себя поранить...

И, земное тяготенье
ощутив в саду свиданья,
грызть, давясь от нетерпенья,
недозрелый плод познанья!..

Срок настал – и ты умеешь,
срок – и напрочь ум теряешь.
Срок не знать, о чем жалеешь,
И жалеть, кого не знаешь...

Срок с врагами расквитаться,
спеть в последний раз на воле,
срок – лишь в памяти остаться
и не мучить близких боле...

Вспомним времени уроки,
всё руками перетрогав!
Вот и строки — просто сроки
подведения итогов.

Мыслю или обнимаю –
к датам века приурочен.
Сколько длится смерть – не знаю.
Я живой, покуда срочен.

                ***
                Рахман Кусимов
                …просто жить, просто жить, покуда
мир с собою не стал войной,
в заведении «Барракуда»
пить эспрессо, причём двойной,
не судить ни живых, ни мёртвых,
ибо сам-то не свят пока,
и отсчитывать дни, и мёд их
собирать как нектар с цветка.
и надеясь, что «время лечит»,
на каком-нибудь рубеже,
ожидая, что станет легче,
вдруг понять, что легко – уже.
и однажды, со всеми квит, ты
пробудишься, и вот она -
вожделенная dolce vita,
заслужил, получай сполна.
и пока что здоров и в силе,
и пока что осталась прыть,
да и все, кто тебя любили,
продолжают тебя любить.

                ***
                Пауло Коэльо
                Отдавайте и получайте любовь

М
истики всегда говорили, что любовь начинается и заканчивается вместе с нашим <<Я>> и что мы не можем любить других, если сначала не полюбим себя. Как это понимаю лично я, Иисус учил нас: <<Любите себя, чтобы вы могли любить других>> (мне кажется, что перевод был немного искажен, и знаменитое выражение <<Возлюби ближнего, как самого себя>> имеет несколько другой акцент). Многие люди считают, что они смогут полюбить себя только в том случае, если сначала их полюбит кто-то другой. Но пока мы сами не станем источником любви, мы не сможем привлечь к себе любовь другого человека. Пока мы не любим себя, мы беспокойны и замкнуты. Мы пытаемся избегать компаний, или, наоборот, чересчур стараемся, угодить кому-нибудь, мы ощущаем себя зависимыми и несчастными. В некоторых случаях мы берем на себя ненужные роли. Все это только отталкивает от нас других людей. Мы можем обманывать себя, говоря, что у нас так мало друзей по той причине, что мы живем в городе (деревне), мы бедные (или богатые), или потому, что мы скромны, или же что нам просто лучше жить в одиночестве. Истина заключается в том, что мы видим себя не достаточно хорошими, а других людей -- опасными. Некоторые в нашем присутствии чувствуют себя неловко, другие постоянно напряжены и так далее. Поэтому мы не можем завести никаких дружеских отношений. Любовь к себе наделяет нас возможностью стать уязвимым, забыть об обороне, проявить свою сущность, поскольку мы знаем, что нам нечего прятать и поэтому нет никакой необходимости притворяться. Когда мы любим себя и воспринимаем себя такими, какие мы есть, то становимся более любящими и способными отдавать, получая наслаждение от компании других людей. Они же в нашем обществе чувствуют себя расслабленными, знают, что находятся в безопасности и отвечают нам тем же, то есть становятся более открытыми и честными. Таким образом, мы самым естественным путем развиваем добрые отношения дружбы и любви. Любовь к себе также означает, что мы отдаем свою любовь свободно, не ожидая ничего в обмен. Это может быть выражено в непосредственных объятиях, неожиданном букете цветов, теплой улыбке, адресованной незнакомцу, в записке с добрыми словами, спрятанной вместе с бутербродами в школьный завтрак, в предложении помочь нуждающемуся другу, в денежном чеке благотворительному обществу или в простых словах <<Я люблю тебя>>. Недостаток любви к себе приводит к тому, что некоторые люди могут отдавать многое, но ничего не получать взамен. (В эту категорию попадают и те люди, для которых помогать другим является профессией.) Пока мы не будем открыты для того, чтобы получать, мы можем соскользнуть на путь жалости к себе или мученичества. Мученичество часто происходит из веры в то, что борьба и страдания когда-нибудь принесут свои плоды. Но к этому же прибавляется и уверенность в том, что мы не заслуживаем счастья, или же должны бороться, чтобы завоевать любовь. <<Вы обо мне не беспокойтесь, а сами идите и развлекайтесь!>>, <<Нет, такого подарка я от вас принять не могу!>>, <<Мне надо так много успеть, а времени совсем мало!>>, <<Если бы я мог позволить себе передохнуть хотя бы пять минут!>> (Вы слышите эти знакомые вздохи мученика?). Если мы открыты для того, чтобы получать (благодарим за комплименты, с признательностью принимаем подарки, ценим волшебные моменты в повседневной жизни, не прочь обняться с другом и с радостью принимаем поддержку), это означает, что мы избегаем ловушек мученичества. Мученик, находящийся внутри нас, сердится на это, ему надо, чтобы другие люди смущались или чувствовали себя виноватыми (часто он даже не осознает этого), поэтому ему неприятно находиться в таком дружественном окружении. Кстати, мученики очень редко расслабляются и практически постоянно испытывают Трудные Времена. Если мы пытаемся отдать свою любовь, но не открыты, чтобы получать ее, наша любовь принимает искаженные формы и становится нездоровой и неестественной. Это и мученичество, и самопожертвование, чувство долга, обязательства, слепое увлечение или одержимость. Мы сами заблокировали свободное течение любви. Истинная любовь всегда прекрасна. От нее поют наши сердца, и парит наш дух. Она питает нашу душу. Но чтобы все это происходило, любовь должна протекать свободно -- в обоих направлениях.
                ***
                Игорь Киселев

Я прочного дома не выстроил,
Не вырастил я деревца,
Но то, что я вынес и выстрадал –
Пребудет со мной до конца.

Я знаю: предвиденья мнимые
Однажды обманут меня.
Но будет со мною любимая
До самого грозного дня.

И пусть я ни дома не выстроил,
Ни трав на земле не взрастил –
Лукавую дудочку выстрогал
И песню по свету пустил.

И кто ей в дороге ни встретится,
Угрюм ли он, замкнут ли — пусть:
Грустит, и смеется, и светится,
И я в ней грущу и смеюсь.

Уйду.
Но в той песне останется
Все то, что дышало во мне:
Как дерево к радуге тянется,
Как радугу клонит к земле…

                ***

                Зоя Женко
                Жизнь прекрасна и ярка
Жизнь прекрасна и ярка,
Жизнь свободна и легка,
Жизнь есть солнечный рассвет,
Жизнь есть неба дивный свет,
Жизнь — улыбки и цветы,
Жизнь полнится красоты,
Жизнь есть ласка добрых слов,
Жизнь есть — дети и любовь!

                ***
       В чём смысл жизни...

     В чём смысл жизни — риторический вопрос,
Который каждый мыслящий с собою нёс.
А смысл в том — чтоб смысл обрести.
Себя, спасая — мир спасти.
                ***

                Смысл жизни
Я жизни смысл искал так много лет
И не нашел... но появились мысли:
Для человека в жизни смысла нет...
Не верите?... Ищите смысл жизни...
                ***


Смысл жизни — в мелочах
Смысл жизни — в мелочах:
Ужин вместе при свечах,
Роза в спальне на рассвете,
Фраза, нужная, в Завете,
Радость, как смеются дети,
Пламя в дедовских печах.

Смысл жизни — в мелочах...
Шаль в часовне на плечах,
Губ шальных прикосновение,
Мимолетное видение,
Словно ветра дуновение,
Лика в солнечных лучах.

Смысл, может, в мелочах...
Может, в сладостных речах,
Может быть, в звонке иль стуке,
Верь — не верь, и в праздной скуке,
В ожидании, даже муке,
В отношениях «на мечах».

Смысл жизни в мелочах?..
Но хотелось бы большого,
Своего, а не чужого,
Счастья, истинно земного,
Чтобы било через край!..
Но поди ж его узнай:
В мелочах, боюсь, растает,
И никто уж не узнает
Смысл жизни в мелочах...

Ах, ах, ах!...

            ***
                В.Д. Губин
                Смерть — «единственная надежда быть человеком»
Из сборник к 60-летию профессора К.А. Сергеева. Серия «Мыслители», выпуск 12. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002. С.303-311

Ц
арь Мидас, поймав демона Силена, допытывался у него, что для человека наилучшее. На что Силен ответил: наилучшее для человека было совсем не родиться, а если уж родился, то наилучшее — побыстрее умереть. Силен был спутником Диониса и мыслил по-дионисийски. Для человека гомеровской эпохи, как писал Ницше в «Рождении трагедии», все обстоит наоборот: наихудшее — рано умереть, а очень плохое — вообще быть подверженным смерти. Это дионисийское и аполлоновское отношение к смерти как бы очерчивает границы поля, в которых европейский человек (и, возможно, не только европейский) пытался решить для себя самую важную проблему — проблему несуществования. Как в каждой культуре дионисийский и аполлонический моменты неразрывно связаны, однако в разные свои периоды тот или иной превалирует, так и в отношении к смерти Дионис и Аполлон борются за каждую человеческую судьбу, склоняя ее то в одну, то в другую сторону. Родиться — плохо, ибо рождаясь, человек становится несчастным, самым несчастным из всех животных — он заранее знает о своей будущей смерти и всю жизнь живет в страхе перед неизбежным концом. Но в то же время это знание дает ему огромное преимущество, поскольку смерть организует человеческую жизнь, заставляет человека в краткие годы найти смысл и оправдать перед самим собой свое существование. Не родиться — еще хуже, с точки зрения живущего человека. Можно ведь прожить долгую жизнь, но так и не родиться. Весь процесс становления как человечества, так и отдельного человека — есть процесс рождения. По существу, мы должны бы полностью родиться к моменту смерти, но судьба большинства людей трагична: они умирают, так и не успев родиться. Сам факт биологического рождения еще ничего не меняет, человек, не родившийся «вторым рождением», не существует, его жизнь, судьба и смерть не оказывают никакого влияния на мир, и конечно, Силен прав —такому человеку лучше бы вообще не существовать, поскольку в его существовании нет никакой необходимости. Человек — «дитя случая и нужды», чья жизнь зависит от массы внешних обстоятельств, многие из которых могут в любой момент прервать его жизнь. Смерть сопровождает человека с момента его рождения. Какое бы время его жизни мы ни взяли, человек всегда достаточно зрел для того, чтобы умереть. Смерть представляет собой как бы тень человека, самую верную и привязчивую. Смерть — фундаментальное свидетельство нашего «неодиночества». Мы всегда находимся под ее пристальным взглядом. Ощущая ее присутствие, ее реальность за каждым поворотом, мы не позволяем себе распускаться, поддерживая себя на уровне, превышающем тот, к которому склоняет нас наша животная природа. Разумеется, это тяжкая ноша. Осознание нашей смертности требует от нас немалых усилий. Смерть является необходимым условием жизни. Она присутствует внутри каждого мгновения жизни. Для мертвого и смерти нет, он не может умереть, поскольку и не жил никогда. Смерть существует только для живого, не только как конец, но и как постоянное предельное самоиспытание жизни, предполагающее ее завершенность, целостность в любом акте, любом деле или поступке. В реальной жизни и в реальном ходе самостановления человек постоянно тратит себя, каждую минуту умирает и тогда живет. Живет как понимающее существо. «Что-то вдруг умерло во мне», ; часто говорит себе человек, испытывающий эмоциональные или нравственные потрясения. Смерть равнообъемна жизни. Постигая смерть, мы не можем, считал Ж. Делез, сказать, что она «преобразует жизнь в судьбу, в “неделимое решающее” событие; можно, скорее, сказать, что смерть множится и дифференцируется, чтобы предоставить жизни единичности, то есть истины, которые жизнь считает полученными в результате своего сопротивления. Жизнь отныне состоит в том, чтобы занять свое место, занимать все свои места в кортеже под названием “умирание”» [1]. Смотреть на мир «через» смерть значит смотреть на все с точки зрения вечности, мысль как бы растягивает, по выражению М. Мамардашвили, тот интервал, в котором открывается скрытый в своем многообразии и бесконечности мир, которому может поразиться даже самая темная и ограниченная душа. На всем лежит печать смерти: на близких людях, которым предстоит умереть и уйти в недосягаемую бесконечность, следовательно, подлинная жалость и любовь к ним, а не имитация этих чувств пронизывают мое существование; на каждом счастливом мгновении, которое умирает или сменяется печалью, становится прошлым, ибо его невозможно удержать; на будущем, которое станет настоящим и неизбежно уйдет в прошлое. Только смерть, продуманная и понятая, останавливает в нас работу механизмов надежды, лени, привычного безразличия [2]. Окружающий нас мир является нам осмысленным и достойным внимания, потому что хрупок и недолговечен. И мы, зная о своей смертности, воспринимаем эту его хрупкость как нечто прекрасное, связанное с нами общей судьбой, которая уготована нам в грядущей мгле. И в то же время только то, что ушло навсегда, — превратилось в чистую форму и стало вечным, а то, что не ушло, всегда незакончено, несовершенно. Всматриваясь в вещи, в окружающих людей, мы видим в них контуры грядущего или возможного совершенства и целостности, потому что прозреваем сквозь них мертвый, ушедший мир. Все, что умерло, ушло навсегда, — обусловливает любое мое восприятие, понимание. Окружающий мир — это всегда мир, где уже нет людей, которых я любил, в котором я все время учусь жить в мире без очередного умершего человека. Это не только мир, где умерли мои родители, мои предки, это еще и мир, где умер Сократ, умерли Шекспир и Ницше. Я не только метафизически, но и буквально связан с царством мертвых, и эта связь делает мое существование человеческим. Для человека, никогда не сталкивающегося со смертью — будь внезапно пробудившийся страх в сознании ребенка, который вдруг осознал, что он рано или поздно обязательно умрет, или пограничная ситуация, в которой человек чудом спасается от неминуемой смерти — для него мир является плоским, одномерным, без рельефной глубины, без завораживающей, непроницаемой тени, которую отбрасывает любой предмет, любое живое существо. Как было известно грекам, эрос — это наша первая встреча со смертью. Любящий человек начинает умирать. Потому что у любви никаких корней в этом мире нет. Любовь, считал Бердяев, вне человеческого рода, она не нужна ему, перспективе его продолжения и устроения. Над любовью нельзя ни богословствовать, ни морализировать, ни социологизировать, ни биологизировать, она вне всего этого, она не от мира сего, она — нездешний цветок, гибнущий в среде этого мира. Любовь скинута со всех мирских расчетов. Любовь свободна, потому что она может выбрать смерть. Она всегда связана со смертью: или оттого, что препятствия для ее осуществления оказываются непреодолимыми, или если любящий человек осознает, как хрупко и недолговечно его чувство, когда он остро переживает тот факт, что он живет, дышит, радуется жизни, и потому своим главным врагом считает смерть. Но не только врагом, но и неотвязным спутником. Любовь невозможно удержать, также как невозможно удержать жизнь. Любящий как бы подписывает договор со смертью, потому что отрекается от всего остального мира, потому что согласен пожертвовать всем, даже собственной жизнью для того, чтобы любовь продолжалась. Смерть предполагает высший уровень ответственности. Лишить человека его конечности, — означает, помимо всего прочего, устранить этот уровень. Человек, будучи конечным существом, отличается от всех животных тем, что прилагает к своей конечности масштаб безусловного и бесконечного. Он должен жить так, говорит философия, как если бы впереди его ожидала вечность, только не в обыденном смысле, когда человек просто не думает о смерти, живя так, будто он бессмертен, а в том смысле, что он брал и будет брать на себя задачи, для выполнения которых заведомо не хватит собственной жизни. Поэтому творя, любя, делая добро, он прорывается в вечность, побеждает смерть. Многие, бравшие на себя такие бесконечные задачи, остались жить в вечности в прямом смысле этого слова. Можно избегать смерти, строя всевозможные софизмы типа эпикуровского: пока мы живы, смерти нет, когда смерть пришла — нас нет. А можно, вглядываясь в лицо смерти, учиться быть свободным [3]. В нашем стадном, озабоченном существовании даже смерть кажется нам болезнью, от которой можно выздороветь. Или чисто абстрактным рассудочным понятием, или некоей красивой философской аллегорией: платоновский Сократ считал, что философия — это подготовка к смерти. Но «смерть является предельным образом, или предельным случаем того, что вообще не выдумано. И не может быть придумано. К чему мы не приходим, как к конечному пункту нашего движения, не ищем нашей памятью. Оно не продукт сознательных воспоминаний, оно — явление» [4]. Смерть освобождает нас от плена суетной, бестолковой жизни, смерть, если она понята до конца, расколдовывает мир. Переживание смерти, забота о смерти, обеспокоенность смертью, сознание (как субъект), которое смотрит смерти в лицо, представляет собой то, что в философии называется условием свободы. Человек, открывающий экзистенциальное измерение своего существования, понимает смерть не только как конец жизни, но прежде всего как возможность перехода в иную интенсивность жизни. Кьеркегор говорил об «идеальности» смерти, о той смерти, которая сопровождает всякое падение или подъем в интенсивности переживания жизни. «…Тайная мысль о самоубийстве, — писал он в своем «Дневнике», — обладает известной силой, которая способна сделать жизнь более интенсивной. Мышление о смерти уплотняет, концентрирует жизнь» [5]. Перед лицом смерти человек оказывается один на один с самим собой, именно здесь его субъективность и индивидуальность проявляются в наибольшей степени. Только смерть порождает такую ситуацию, когда конкретный индивид оказывается незаменимым, когда он полностью идентифицируется с самим собой, когда он не может передать свою смерть никому другому. Поскольку никто не может умереть за меня, то в этой ситуации, когда я оставляю мир, я наконец обретаю самого себя. В этом контексте смерть есть, согласно Деррида, дар обретения себя [6]. Исчезновение проблематики смерти может привести к утрате собственного Я. Смерть должна все время присутствовать в горизонте жизни, хотя бы потому, что она дает представление об уникальной индивидуальности каждого живущего человека, моей индивидуальности, поскольку речь идет о моей смерти, а не о смерти кого-то другого. Смерть, с точки зрения Деррида, составляет самый большой секрет человеческой жизни, секрет неподменимой единственности каждого живущего и жившего [7]. Секрет этот заключается и в том, что в иллюзорном, несуществующем, метафорическом мире, где живет человек, смерть должна быть воспринимаема как еще один фантом этого фантасмагорического мира, пусть предельный, крайний, но все же фантом, ирреальность, располагающая равноправной позицией в этом мире не существования. Смерть всегда уже здесь, она сама суть не-бытия этого мира-призрака, и никакого перехода поэтому к ней не требуется. Смерти нет в том массивном, плотном, самодостаточном мире, мире неорганическом, мире животных и растений. Там есть только исчезновение, переход в другие формы, рассеяние. Как биологический субстрат человек тоже принадлежит этому миру, многие, если не все проявления жизнедеятельности человека, неразрывно связаны с его биологической жизнью, но человека как душевного и духовного существа в этом мире нет. Человек как исполняющее и реализующее себя существо в принципе не воплотим в реальном эмпирическом пространстве и времени. Его подспудно все время сопровождает ощущение «неуместности» присутствия в этом мире. Меня действительно нет в таком мире, который сложился до меня и вместо меня, который не заметил моего рождения. Так же как и не заметит моей смерти. В таком мире существовать нельзя. Мир существует только для существующего, который его дополняет, до-определяет, расцвечивает, обогащает, в котором он не случайная пылинка, а необходимая составная часть. Никакого другого мира для человека нет. Предел серьезного отношения к жизни — это отношение к жизни в ее смертном измерении, в страдании человека, который постоянно ощущает это измерение [8]. Мир существует, утверждал М. Бланшо, лишь потому, что мы способны все разрушить и поставить существование под вопрос. В силу этого мы и можем говорить: бытие существует, так как существует небытие: смерть — это дарованная человеку возможность, его шанс, через нее нам доступно грядущее конечного мира; смерть для людей — самая главная надежда, их единственная надежда быть людьми. Вот почему их по-настоящему тревожит лишь существование, их страх перед существованием вызван не смертью, способной положить ему конец, а тем, что оно исключает смерть, присутствует за смертью, присутствует на дне отсутствия, неумолимым днем, над которым восходят и заходят все другие дни. И возможность умереть, конечно, волнует нас. Но почему? А потому что мы, умирая, покидаем одновременно и мир, и смерть. Таков парадокс последнего часа. Смерть вместе с нами производит в мире свою работу: это она очеловечивает природу, возводит существование к бытию; она — самая человечная, что есть в нас самих; только в мире она — смерть, человек знает о ней, потому что он — человек, и он — человек, потому что в нем происходит становление смерти. Но умереть, — это разрушить мир, это лишиться человека, уничтожить бытие и, значит лишиться и смерти, лишиться того, что делало ее смертью вообще и для меня. Пока я живу — я смертен, но стоит мне умереть, и, перестав быть человеком, я перестаю также быть смертным, перестаю быть свободным умереть, и приближающаяся смерть приводит меня в ужас, потому что я вижу ее такой, какая она есть: уже не смерть, а невозможность умереть [9]. Некоторые религии, полагал Бланшо, превратили невозможность умереть в бессмертие. То есть они попытались «очеловечить» сам факт, означающий: «я перестаю быть человеком». Но движение в обратном направлении делает смерть невозможной: со смертью я теряю преимущество быть смертным, потому что теряю возможность быть человеком; оставаться человеком по ту сторону смерти означало бы такую странную вещь: несмотря на смерть, я все еще способен умереть. Способен продолжаться, как ни в чем не бывало, имея своей перспективой и даже надеждой смерть, предлагающую в качестве выхода — «продолжаться, как будто ничего не случилось» и т.д. В других религиях это называется проклятием возрождения: кто-то умирает, но умирает плохо, так как плохо жил, и оказывается обреченным воскреснуть, и воскресает до тех пор, пока, не превратившись в человека вполне, не станет, умирая, человеком блаженным: то есть по-настоящему умершим. Факт того, что мы смертны, уже заложен в том, как мы вообще можем что-то осознавать, видеть, понимать, чувствовать. Само выражение «я есть» означает «я есть смертный». Выражение «я бессмертен» представляет собой невозможное утверждение. Бессмертие воспринимается человеком обычно как наказание (ибо что может быть ужаснее вечной жизни, понимаемой как бесконечное повторение одних и тех же ситуаций, одних и тех же переживаний), лишившись смерти, человек теряет смысл жизни, лишается того мгновения, ради которого он, может быть, и живет. Если нет смерти, то нет никаких великих мгновений, они все одинаковы. В древнегреческом мифе мать попросила богов забрать своих сыновей, в то время когда они спали, гордые и счастливые своей победой на Олимпиаде. Они достигли высшего пика счастья и дальше продолжать жизнь уже нет смысла, дальше будет только унылая повседневность, и лучше умереть, находясь на этом пике торжества, чтобы они такими и остались в памяти людей. Действительно, о некоторых людях, ставших знаменитыми в молодости, можно сказать, что они упустили момент умереть или погибнуть вовремя, и сейчас их старость больше похожа на карикатуру их прошлой жизни. В России были несколько «модных» поэтов, в 60-х годах прошлого века собиравших на свои выступления целые стадионы, издававшие свои книги миллионными тиражами, кумир молодежи. Ныне некоторые из них превратились в «священных коров», которые безуспешно пытаются вернуть остатки былой славы, но эти потуги вызывают только сожаление. Постарели поэты, изменилось общество, которому теперь нужны совсем другие песни. Стать бессмертным можно, только умерев, в том смысле, в каком Ницше говорил о смерти человека, из которого должен родится сверхчеловек, не только символически, но и буквально — нет смысла в бесконечном продолжении жизни, если жизнь состоялась, если человеку удалось попасть в «просвет бытия» и выразить это попадание в самобытности своего существования, в словах и делах, которые продолжают жить вечно. Только рискнув своей жизнью, без всякой надежды на успех, можно достичь этого попадания, ибо моя жизнь — не точка в развитии поколения или государства, не полено, которое должно сгореть в общем костре, освещая путь идущим следом, и не ступень в развитии и становлении мирового духа, который тем самым дарит мне единственно возможное бессмертие. Это вечное становление есть лживая кукольная комедия, из-за которой человек забывает себя самого, развлечение, которое рассеивает личность во все стороны, нескончаемая игра тупоумия, которою большое дитя — время — забавляется перед нами и с нами. Героизм же правдивости в том, чтобы в один прекрасный день перестать быть его игрушкой. В становлении все пусто, обманчиво, плоско и достойно нашего презрения; загадка, которую человек должен разрешить, он может разрешить лишь в бытии, в бытии таким, а не иным, — лишь в непреходящем [10].
Примечания:
[1] Делез Ж. Фуко. М., 1998. С. 125.
 [2] «Понятая до конца смерть или феномен смерти и является таким коммутатором или переключателем, который наши глаза или глаза нашей души поворачивает так, что мы в обычных ситуациях видим то, что без этого предельного образа не могли бы увидеть» (Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. С. 159).
 [3] «Если бы смерть была подобна врагу, от которого можно убежать, я посоветовал бы воспользоваться этим оружием трусов. Но так как от нее ускользнуть невозможно, ибо она одинаково настигает беглеца, будь он плут или честный человек, и так как даже наилучшая броня от нее не обережет, давайте научимся встречать ее грудью и вступать с нею в единоборство. И, чтобы отнять у нее главный козырь, изберем путь, прямо противоположный обычному. Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличьях. Если под нами споткнется конь, если с крыши упадет черепица, если мы наколемся о булавку, будем повторять себе всякий раз: “А что, если это и есть сама смерть?” Благодаря этому мы окрепнем, сделаемся более стойкими…Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожидать ее всюду. Размышлять о смерти, — значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения. И нет в жизни зла для того, кто постиг, что потерять жизнь — не зло» (Монтень М. Опыты. Кн. 1. М., 1991. С. 132-134).
[4] Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. С. 139.
 [5] См.: Подорога В.А. Философия ландшафта. С. 96. «…Смерть, которая располагается вокруг нас, всегда не “наша”, а смерть других, Другого, она наблюдаема извне и подобно черной воронке во времени настоящего втягивает в себя все, что нас окружает, сопутствует нам, но не имеет с нами никакой экзистенциальной связи; в этом горизонте смерть ужасает, ибо она представляет собой грубый разрыв или распадение живой ткани жизни. С другой стороны, смерть не перестает жить в нас на бессознательном уровне, в бесконечном множестве аффектов, порывов, переживаний, повсюду мы наталкиваемся на ее следы, опутывающие нашу речь, жесты, тело, не распознавая их, мы ими пользуемся, будто они “под рукой”; это смерть, смещенная в другой горизонт бытия, смерть, выталкивающая нас за пороги нашей конечной чувственности. Смерть, которая будучи во вне, есть не только некая потенция не жить в каждое следующее мгновение, но и потенция снова жить, преображенным в другом плане экзистенциального бытия. В первом горизонте смерть обрывает всякое движение, в другом — развертывает, интенсифицирует жизненный опыт в качестве экзистенциального предела, который должен быть преодолен за счет качественного изменения того, кто мыслит смерть» (Там же. С. 104-105).
[6] Derrida J. Donner la morte. Р., 1994. P. 48-49.
 [7] «Секрет смерти хранит человека даже прежде того, как он научается хранить этот секрет сам. Как представляется, в этом фрагменте Деррида выражает тот подход, который только и может каким-то образом приблизить к схватыванию секрета смерти — помещение смерти в контекст жизни, причем жизни каждого конкретного человека, как его собственной смерти, присутствующей некоторым загадочным образом в его собственной жизни». (Гурко Е. Тексты деконструкции. Деррида Ж. Differаnсе. Томск, 1999. С. 98).
 [8] «И все же нужно спешить, — писал М. Пруст, — воспользоваться ими (страданиями), ибо они не очень долго длятся: мы или бываем утешены, или же, когда они слишком сильны, а сердце не выдерживает, мы умираем. Для тела благотворно счастье, а силы духа развивают лишь горесть, которая, впрочем, открывает нам каждый раз закон, что она не в меньшей мере необходима, чтобы снова вправить нас в истину, заставить нас принимать вещи всерьез, вырывая каждый раз сорняки привычки, скептицизма, легкомыслия, безразличия. Правда, эта истина не совместима со счастьем или здоровьем, как не всегда совместима и с жизнью. Горе в конце концов нас убивает. При каждой новой, слишком сильной горести, мы чувствуем, как взбухает еще одна вена, развертывая свою смертельную кривую на наших висках, под нашими глазами». (Цит. по: Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. С. 163). [9] См.: Бланшо М. От Кафки к Кафке. М., 1998. С. 47-48.

 [10] Ницше Ф. Несвоевременные размышления. С. 37-38.
               

                ***

               
   Дмитрий Соколов
               
      Смысл жизни

Судить других всегда легко,
Нетрудно всем давать советы,
Когда проблема далеко,
Нам кажется, что её нету.

Мы часто смотрим на других,
Завидуем, потом ругаем,
Хотя живем не хуже них,
И не комфортней, сами знаем.

Но видеть грех в своей душе
Не каждый искренне способен,
И сколько лет подряд уже
«На месте топчется» свободно,

Лишь замечая у людей
Таланты или недостатки,
И в слабости тоскливых дней
Уже не видят жизни сладкой.

Но кто осилит свою лень,
Кто свет в своей душе отыщет,
Тот интересней и сильней
В мгновенье станет и... ЗАДЫШИТ!


                * * *
            
                Берт Дубин
                Воля и решимость
М
аленький деревенский школьный домик отапливался старомодной пузатой печкой. Обязанностью маленького мальчика было прийти в школу утром пораньше, растопить печь и обогреть комнату до прихода учителя и своих одноклассников.  Однажды, придя в школу, дети увидели, что здание охвачено пламенем. Маленького мальчика вытащили из горящего дома без сознания. Он получил обширные ожоги в нижней части тела и был доставлен в ближайшую больницу.  Лежа на кровати, обгоревший, находящийся в полубессознательном состоянии мальчик услышал, как доктор тихонько говорил его матери, что ее сын наверняка умрет и это будет наилучшим исходом, потому что огонь изуродовал ему всю нижнюю часть тела.  Однако мужественный мальчик не хотел умирать. Он принял решение выжить, И к удивлению врача, ему это удалось. Когда угроза смерти миновала, он снова подслушал негромкий разговор между доктором и матерью. Доктор говорил, что было бы лучше, если бы мальчик умер, поскольку он обречен оставаться калекой — нижние конечности не будут функционировать.  И мужественный мальчик опять принял важное решение. Он не будет калекой. Он будет ходить. К несчастью, он был лишен возможности передвигаться. Его волочащиеся, болтающиеся худые ноги отказывались повиноваться.  Наконец его выписали из больницы. Каждый день мать делала массаж его маленьким ножкам, однако результат оставался прежним. Тем не менее мальчик не отчаивался.  Если он не находился в постели, то был прикован к инвалидной коляске. Однажды в солнечный день мать отвезла его во двор, чтобы он подышал свежим воздухом. Вместо того чтобы сидеть в коляске, он соскользнул с нее и стал ползти по траве.  Он дополз до забора на границе их участка. С огромными усилиями он поднялся и стал медленно, шаг за шагом, передвигаться вдоль забора, преисполненный решимости научиться ходить. Он проделывал это каждый день, так что рядом с забором появилась вытоптанная дорожка. Он страстно хотел влить жизнь в свои бесчувственные ноги.  Ежедневный массаж, его железная воля и решимость сделали свое дело — он научился стоять, затем, пусть неуверенно и спотыкаясь, ходить, наконец, ходить самостоятельно и в конечном итоге — бегать.  Он стал снова посещать школу, затем бегать в нее — бегать оттого, что он испытывал от этого настоящую радость. Позже, в колледже, он организовал команду любителей бега.  А еще позже на Мэдисон-сквер-гарден этот молодой человек, который, по мнению доктора, не должен был выжить, а уж тем более ходить, — этот мужественный волевой юноша, доктор Глен Каннингэм, пробежал милю быстрее всех.

                * * *

                Юрий Энтин
                Спроси у жизни строгой...
                Спроси у жизни строгой,
Какой идти дорогой?
Куда по свету белому
Отправиться с утра?

Иди за солнцем следом,
Хоть этот путь неведом,
Иди, мой друг, всегда иди
Дорогою добра!

Забудь свои заботы,
Падения и взлёты,
Не хнычь, когда судьба ведёт
Себя не как сестра,

А если с другом худо —
Не уповай на чудо,
Спеши к нему, всегда иди
Дорогою добра!

Ах, сколько будет разных
Сомнений и соблазнов,
Не забывай, что эта жизнь —
Не детская игра!

Ты прочь гони соблазны,
Усвой закон негласный:
Иди, мой друг, всегда иди
Дорогою добра!


                * * *

               
         Илья  Брускин

       Жизнь  моя странная


Жизнь моя странная быстро листается,
Будто меня ничего не касается,
Будто потери, находки и проседи
Мятые жёлтые листья по осени.

И для меня нет ни слов, ни прощения,
Жизнь пронеслась, как сплошное мгновение.
Я не успел ни понять, ни отчаяться,
Будто бы жизнь моя лишь начинается.

Дети меня и взрослей, и практичнее,
Жаль, что порой говорят неэтичное.
Только в душе моей всё им прощается,
Будто бы жизнь моя завтра кончается.

Так и живу, будто книгу листаю,
Будто бы жизнь не свою проживаю.
Трачу листы календарно – немятые
С разными датами, с разными датами…

                * * *


    Японские  Хайку
               
      Мицуо Басё
               
     (1644-1694)
 Ива на ветру.
Соловей в ветвях запел,
 Как ее душа.
        * * *
Все, чего достиг?
На вершины гор, шляпу
Опустив, прилег.
        * * *

 Прошел я долгий путь,
За далеким облаком.
Сяду отдохнуть.
           * * *
Добавлю в свой рис
Горсть душистой сон-травы
В ночь на Новый год.
        * * *
Срез спиленного
Ствола вековой сосны
Горит, как луна.
        * * *

 Свежий снег с утра.
Лишь стрелки лука в саду
Приковали взор.
        * * *

 Я - прост. Как только
Раскрываются цветы,
Ем на завтрак рис.
        * * *

 Морозная ночь.
Шорох бамбука вдали
Так меня влечет.
         * * *
     Иссё
               
(1653-1688)

Видели все на свете
Мои глаза - и вернулись
К вам, белые хризантемы.
           * * *
   Рансэцу
               
(1654-1707)
Осенняя луна
Сосну рисует тушью
На синих небесах.
       * * *
      Ти
     (1703-1775)
На смерть маленького сына

О мой ловец стрекоз!
Куда в неведомую даль
Ты нынче забежал?

         * * *

Роса на цветах шафрана!
Прольется на землю она
И станет простой водою...

         * * *

Сливы весенний цвет
Дарит свой аромат человеку...
Тому, кто ветку сломал.

          * * *

Я и забыла,
Что накрашены губы мои...
Чистый источник!
                * * *
                Бусон
                (1716-1783)
Грузный колокол.
А на самом его краю
Дремлет бабочка.

        * * *

Я поднялся на холм,
Полон грусти, - и что же:
Там шиповник в цвету!

        * * *

Выпала роса,
И на всех колючках терна
Капельки висят.

           * * *

Холод до сердца проник:
На гребень жены покойной
В спальне я наступил.
          * * *

                Исса
                (1768-1827)
Так кричит фазан,
Будто это он открыл
Первую звезду.

          * * *

Чужих меж нами нет!
Мы все друг другу братья
Под вишнями в цвету.

          * * *

Дерево - на сруб...
А птицы беззаботно
Гнездышко там вьют!

             * * *

О, с какой тоской
Птица из клетки глядит
На полет мотылька!

             * * *

В зарослях сорной травы,
Смотрите, какие прекрасные
Бабочки родились!

            * * *

Печальный мир!
Даже когда расцветают вишни...
Даже тогда...

         * * *
На смерть маленького сына:

Наша жизнь - росинка.
Пусть лишь капелька росы
Наша жизнь - и все же...

                * * *

О
днажды некий уважаемый горожанин пришёл к Соломону, наслаждавшемуся зрелищем рыб, плескавшихся в пруду, и поведал: 
— Царь, я в замешательстве! Каждый день моей жизни похож на предыдущий, я не отличаю рассвет от заката, и больше не ведаю счастья.
Соломон задумался и сказал:
— Многие мечтали бы оказаться на твоем месте, обладать твоим домом, твоими садами и твоими богатствами. И спросил ещё мудрый царь:
— А о чём мечтаешь ты?
Ответил проситель:
— Сначала я мечтал освободиться из рабства. Потом я мечтал, чтобы моя торговля приносила доход. А теперь я не знаю, о чём мечтать.
Тогда Соломон изрёк:
— Человек, не имеющий мечты, подобен рыбам, что плавают в этом пруду. Каждый день их жизни похож на предыдущий, они не отличают рассвет от заката и не ведают счастья.
Добавил ещё царь:
— Только в отличие от рыб ты сам запер себя в своём пруду. Если в твоей жизни нет большой и благой цели, ты будешь бесцельно слоняться по своему дому и, умирая, поймешь, что прожил зря. Если цель есть, всякий раз, делая шаг, ты будешь знать, приблизил он тебя к твоей цели или отдалил, и это будет наполнять тебя азартом и страстью к жизни.
Проситель наморщил лоб и произнёс:
— Значит ли это, что всякий раз, достигая одной цели, я должен искать следующую — большую, всякий раз, когда исполняется одна моя мечта, я должен загадывать другую — более сильную, и только в поиске и дороге к лучшей мечте, я обрету счастье?
И ответил царь:
— Да.
                * * *

                Алексей Толстой
В совести искал я долго обвиненья,
Горестное сердце вопрошал довольно –
Чисты мои мысли, чисты побужденья,
А на свете жить мне тяжело и больно.
Каждый звук случайный я ловлю пытливо,
Песня ли раздастся на селе далеком,
Ветер ли всколышет золотую ниву –
Каждый звук неясным мне звучит упреком.
Залегло глубоко смутное сомненье,
И душа собою вечно недовольна:
Нет ей приговора, нет ей примиренья,
И на свете жить мне тяжело и больно!
Согласить я силюсь, что несогласимо,
Но напрасно разум бьется и хлопочет,
Горестная чаша не проходит мимо,
Ни к устам зовущим низойти не хочет!

                ***
Когда кругом безмолвен лес дремучий
И вечер тих;
Когда невольно просится певучий
Из сердца стих;
Когда упрек мне шепчет шелест нивы
Иль шум дерев;
Когда кипит во мне нетерпеливо
Правдивый гнев;
Когда вся жизнь моя покрыта тьмой
Тяжелых туч;
Когда вдали мелькнет передо мною
Надежды луч;
Средь суеты мирского развлеченья,
Среди забот,
Моя душа в надежде и в сомненье
Тебя зовет;
И трудно мне умом понять разлуку,
Ты так близка,
И хочет сжать твою родную руку
Моя рука!
                ***
О друг, ты жизнь влачишь, без пользы увядая,
Пригнутая к земле, как тополь молодая;
Поблекла свежая ветвей твоих краса,
И листья кроет пыль и дольная роса.
О, долго ль быть тебе печальной и согнутой?
Смотри, пришла весна, твои не крепки путы,
Воспрянь и подымись трепещущим столбом,
Вершиною шумя в эфире голубом!

                * * *

                Игорь Губерман

Из нас любой, пока не умер он,
себя слагает по частям
из интеллекта, секса, юмора
и отношения к властям.

Когда-нибудь, впоследствии, потом,
но даже в буквари поместят строчку,
что сделанное скопом и гуртом
расхлебывает каждый в одиночку.

С рожденья тягостно раздвоен я,
мечусь из крайности в конец,
родная мать моя — гармония,
а диссонанс — родной отец.

Между слухов, сказок, мифов,
просто лжи, легенд и мнений
мы враждуем жарче скифов
за несходство заблуждений.

Кишат стареющие дети,
у всех трагедия и драма,
а я гляжу спектакли эти
и одинок, как хер Адама.

В сердцах кому-нибудь грубя,
ужасно вероятно
однажды выйти из себя
и не войти обратно.

То наслаждаясь, то скорбя,
держась пути любого,
будь сам собой, не то тебя
посадят за другого.

Не прыгай с веком наравне,
будь человеком;
не то окажешься в гавне
совместно с веком.

Гляжу, не жалуюсь, как осенью
повеял век на ряди белые,
и вижу с прежним удовольствием
фортуны ягодицы спелые.

Хотя и сладостен азарт
по сразу двум идти дорогам,
нельзя одной колодой карт
играть и с дьяволом, и с Богом.

Непросто — думать о высоком,
паря душой в мирах межзвездных,
когда вокруг под самым боком
сопят, грызут и портят воздух.

Никто из самых близких поневоле
в мои переживания не вхож,
храню свои душевные мозоли
от любящих участливых галош.

Возделывая духа огород,
кряхтит гуманитарная элита,
издерганная болью за народ
и сменами мигрени и колита.

С успехами наук несообразно,
а ноет — и попробуй заглуши —
моя неоперабельная язва
на дне несуществующей души.

Эта мысль — украденный цветок,
просто рифма ей не повредит:
человек совсем не одинок —
кто-нибудь всегда за ним следит.

С душою, раздвоенной, как копыто,
обеим чужероден я отчизнам —
еврей, где гоношат антисемиты,
и русский, где грешат сионанизмом.

уходят сыновья, задрав хвосты,
и дочери томятся, дома сидя;
мы садим семена, растим цветы,
а после только ягодицы видим.

Живу я одиноко и сутуло,
друзья поумирали или служат,
и там, где мне гармония блеснула,
другие просто жопу обнаружат.

Я вдруг утратил чувство локтя
с толпой кишащего народа,
И худо мне, как ложке дегтя
должно быть худо в бочке меда.

Смешно, когда мужик, цветущий густо,
с родной державой соли съевший пуд,
внезапно обнаруживает грустно,
что, кажется, его давно ебут.

Во всем, что видит или слышит,
предлог для грусти находя,
зануда — нечто вроде крыши,
текущей даже без дождя.

На нас нисходит с высоты
от вида птичьего полета
то счастье сбывшейся мечты,
то капля жидкого помета.

Мы умны, а вы — увы,
что печально, если
жопа выше головы,
если жопа в кресле.

         * * *

Человек - это тайна, в которой
замыкается мира картина,
совмещается фауна с флорой,
сочетаются дуб и скотина.

На безрассудства и оплошности
я рад пустить остаток дней,
но плещет море сытой пошлости
о берег старости моей.

Служа истории внимательно,
меняет время цену слова;
сейчас эпоха, где романтика
звучит, как дудка крысолова.

Весомы и сильны среда и случай,
но главное — таинственные гены,
и как образованием ни мучай,
от бочек не родятся Диогены.

Бывают лица — сердце тает,
настолько форма их чиста,
и только сверху не хватает
от фиги нежного листа.

Душой своей, отзывчивой и чистой,
других мы одобряем не вполне;
весьма несимпатична в эгоистах
к себе любовь сильнее, чем ко мне.

Когда сидишь в собраньях шумных,
язык пылает и горит;
но люди делятся на умных
и тех, кто много говорит.

В стихах моих не музыка живет,
а шутка, запеченная в банальности,
ложащаяся грелкой на живот,
болящий несварением реальности.

Нельзя не злясь остаться прежним
урчаще булькающим брюхом,
когда соседствуешь с мятежным
смятенно мечущимся духом.

Жрец величав и строг, он ключ
от тайн, творящихся на свете,
а шут — раскрыт и прост,
как луч, животворящий тайны эти.

Несмотря на раздор между нами,
невзирая, что столько нас разных,
в обезьянах срослись мы корнями,
но не все — в человекообразных.

Жизнь не обходится без сук,
в ней суки с нами пополам,
и если б их не стало вдруг,
пришлось бы ссучиваться нам.

Слишком умных жизнь сама
чешет с двух боков:
горе им и от ума,
и от мудаков.

В эпоху страхов, сыска, рвения —
храни надменность безмятежности;
веревки самосохранения
нам трут и душу и промежности.

Пугаясь резких поворотов, он жил
и мыслил прямиком,
и даже в школе идиотов
его считали мудаком.

Чтобы плесень сытой скудости
не ползла цвести в твой дом —
из пруда житейской мудрости
черпай только решетом.

Есть люди: величава и чиста
их личность, когда немы их уста;
но только растворят они уста,
на ум приходят срамные места.

Люби своих друзей, но не греши,
хваля их чересчур или зазря;
не сами по себе мы хороши,
а фону из гавна благодаря.

Бесцветен, благонравен и безлик,
я спрятан в скорлупу своей типичности;
безликость есть отсутствие улик
опасного наличия в нас личности.

В года кошмаров, столь рутинных,
что повседневных, словно бублики,
страшней непуганых кретинов
одни лишь пуганые умники.

Не меряйся сальным затасканным метром
толпы, возглашающей славу и срам,
ведь голос толпы, разносящийся ветром,
сродни испускаемым ею ветрам.

На людях часто отпечатаны
истоки, давшие им вырасти;
есть люди, пламенем зачатые,
а есть рожденные от сырости.
              * * *

Я враг дискуссий и собраний
и в спорах слова не прошу;
имея истину в кармане,
в другом закуску я ношу.

Когда весна, теплом дразня,
скользит по мне горячим глазом,
ужасно жаль мне, что нельзя
залечь на две кровати разом.

Покуда я у жизни смысла
искал по книгам днем с огнем,
вино во мне слегка прокисло
и стало меньше смысла в нем.

Зря и глупо иные находят,
что ученье — пустяк безразличный:
человек через школу проходит
из родильного дома — в публичный.

Не знаю лучших я затей
среди вселенской тихой грусти,
чем в полусумраке детей
искать в какой-нибудь капусте.

Дымись, покуда не погас,
и пусть волнуются придурки,
когда судьба докурит нас,
куда швырнет она окурки.

Подростки мечтают о буре
в зеленой наивной мятежности,
а взрослых влечет к авантюре
цветение первой несвежести.

Надо жить наобум, напролом,
наугад и на ощупь во мгле,
ибо нынче сидим за столом,
а назавтра лежим на столе.

Гори огнем, покуда молод,
подругу грей и пей за двух,
незримо лижет вечный холод
и тленный член, и пленный дух.


Ровесник мой, засосан бытом,
плюет на вешние луга,
и если бьет когда копытом,
то только в гневе на рога.

Сложилось нынче на потеху,
что я, стареющий еврей,
вдруг отыскал свой ключ к успеху,
но не нашел к нему дверей.

Не грусти, что мы сохнем, старик,
мир останется сочным и дерзким;
всюду слышится девичий крик,
через миг становящийся женским.

Деньгами, славой и могуществом
пренебрегал сей прах и тлен;
из недвижимого имущества
имел покойник только член.

Люблю апрель — снега прокисли,
журчит капель, слезой звеня,
и в голову приходят мысли
и не находят в ней меня.

Когда тулуп мой был бараном
и ублажал младых овечек,
я тоже спать ложился рано,
чтобы домой успеть под вечер.

До пословицы смысла скрытого
только с опытом доживаешь:
двух небитых дают за битого,
ибо битого — хер поймаешь.

Как молод я был! Как летал я во сне!
В года эти нету возврата.
Какие способности спали во мне!
Проснулись и смылись куда-то.

Везде долги: мужской, супружеский,
гражданский, родственный и
дружеский,
долг чести, совести, пера,
и кредиторов до хера.

Ах. юность, юность! Ради юбки
самоотверженно и вдруг
душа кидается в поступки,
руководимые из брюк.

Живи светло и безрассудно,
поскольку в старости паскудной
под нас подсунутое судно —
помеха жизни безрассудной.

Эпоха крупных ослеплений
недолго тянутся на свете,
залившись кровью поколений,
рожденных жить в эпохи эти.

Не тужи, дружок, что прожил
ты свой век не в лучшем виде:
все про всех одно и то же
говорят на панихиде.


              * * *

Не в силах никакая конституция,
устроить отношенья и дела,
чтоб разума и духа проституция
постыдной и невыгодной была.

По эпохе киша, как мухи,
и сплетаясь в один орнамент,
утоляют вожди и шлюхи
свой общественный темперамент.

Неистово стараясь прикоснуться,
но страсть не утоляя никогда,
у истины в окрестностях пасутся
философов несметные стада.

Я не даю друзьям советы,
мир дик, нелеп и бестолков,
и на вопросы есть ответы
лишь у счастливых мудаков.

Блажен, кто знает все на свете
и понимает остальное,
свободно веет по планете
его дыхание стальное.

Жаль беднягу: от бурных драм
расползаются на куски
все сто пять его килограмм
одиночества и тоски.

Вижу в этом Творца мастерство,
и напрасно все так огорчаются,
что хороших людей - большинство,
но плохие нам чаще встречаются.

Когда боль поселяется в сердце,
когда труден и выдох и вдох,
то гнусней начинают смотреться
хитрожопые лица пройдох.

Посмотришь вокруг временами,
и ставишь в душе многоточие...
Все люди бывают гавнами,
но многие - чаще, чем прочие.

Любой мираж душе угоден,
любой иллюзии глоток...
Мой пес гордится, что свободен,
держа в зубах свой поводок.

Не верю я, хоть удави,
когда в соплях от сантиментов
поет мне песни о любви
хор безголосых импотентов.

Весь день я по жизни хромаю,
взбивая пространство густое,
а к ночи легко понимаю
коней, засыпающих стоя.

Есть в идиоте дух отваги,
присущей именно ему,
способна глупость на зигзаги,
недостижимые уму.

Тоскливей ничего на свете нету,
чем вечером, дыша холодной тьмой,
тоскливо закуривши сигарету,
подумать, что не хочется домой.

В кипящих политических страстях
мне видится модель везде одна:
столкнулись на огромных скоростях
и лопнули вразлет мешки гавна.

Еще Гераклит однажды
заметил давным-давно,
что глуп, кто вступает дважды
в одно и то же гавно.

Везде в эмиграции та же картина,
с какой и в России был тесно знаком:
болван идиотом ругает кретина,
который его обозвал дураком.

Мы ищем истину в вине,
а не скребем перстом в затылке,
и если нет ее на дне -
она уже в другой бутылке.

Жить, не зная гнета и нажима,
жить без ощущенья почвы зыбкой -
в наше время столь же достижимо,
как совокупленье птички с рыбкой.

Не зря у Бога люди вечно просят
успеха и удачи в деле частном:
хотя нам деньги счастья не приносят,
но с ними много легче быть несчастным.

Правнук наши жизни подытожит,
если не заметит - не жалей.
Радуйся, что в землю нас положат,
а не, слава Богу, в мавзолей.

                * * *
               
                Райнер Мария Рильке
                Сумасшедшие в саду

Дижон
Двор монастырский стены окружили,
как будто могут что-то дать взамен.
Те, кто внутри, о времени забыли,
исключены из бытия вне стен.
Событья здесь случаться не вольны.
И люди по дорожкам бродят цугом,
расходятся и сходятся друг с другом,
послушны, примитивны и бедны.
Молчком на огороде копошатся,
встав на колени возле ровных гряд;
когда никто не видит, каждый рад
к молоденькой траве щекой прижаться,
как будто он о ласке загрустил:
трава приветлива и зря не ранит,
а пурпур роз, быть может, вскоре станет
и угрожающ, и сверх слабых сил,
и перевесит, может быть, случайно,
то, чем душа по самый край полна.
А это, что ни говори, а тайна:
как хороша трава и как нежна.
                * * *

                Сумасшедшие
Смотрят и молчат: перегородки
из сознанья вынуты у них;
время, когда мысли четки,
навсегда ушло из стен пустых.
По ночам, когда в окне сияют
звезды, в них – покой и лад.
Руки подоконник осязают,
души к темным небесам взывают,
и глаза, как свежие, глядят
на квадратный двор, где по ранжиру
высится деревьев череда,
противостоя чужому миру,
и не пропадает никуда.

                * * *

                Искушение
Нет, не полегчало; зря нещадно
трениями плоть он иссекал.
Чувства порождали, плотоядно
отверзая свой оскал,
недоносков: хнычущая стая
мерзоликих призраков в коросте
потешалось в неуемной злости,
на него всем скопом наседая.
Эти мрази быстро размножались
плодовитой ночью и с нытьем
беспорядочно усотерялись,
расползаясь и киша кругом.
Стала ночь отравленным питьем:
руки, как в сосуд, в нее вцеплялись,
и, как бедра, тени трепыхались,
обдавая страстью и теплом.
И тогда он к ангелу воззвал –
и приблизил ангел светлый лоб,
представая, и опять загнал
внутрь святого непотребный скоп,
чтобы он до смертного порога
с чертовщиной бился в жизни сей
и выцеживал по капле Бога –
светлого – из гнусной тьмы своей.
                * * *

                Столпник
Схватка шла над ним – людей и ратей:
кто был прав? Достоин кто проклятий?
И, растерян, смят и обречен,
бесконечных бедствий соглядатай,
на высокий столб взобрался он,
ибо тот себя лишь возносил.
Одинокий, над толпой постылой
слабость и бессилье перед силой
он с хвалой Господней согласил;
время шло; и, наконец, Другой
в нем великим стал под небосклоном.
Пастухам, крестьянам, плотогонам
куклой виделся смешной
он, кричащий в небо, что являлось
в тучах и в мерцании светил;
он вопил, и каждому казалось:
лишь ему он с высоты вопил.
Только он не уследил,
как толпа росла за валом вал,
в натиске противоборств и стонов,
и что снизу блеск державных тронов
до него не достигал.
Но когда он с гордой высоты,
одинокий, проклятый, отчаясь,
ежедневно демонов с колонны
стряхивал в нечеловечьих вскриках,
в бархат и открытые короны,
неостановимо размножаясь,
падали из ран его великих
черви страха и тщеты.

              * * *

                Из жизни святого
Он страхи знал, лишающие сил,
как умиранье, и ему в угоду
учил он сердце медленному ходу;
как сына, он его растил.
Немыслимые беды он познал,
гнетущие, как темнота подвала;
и душу повзрослевшую отдал
он со смиреньем, чтобы пребывала
при Женихе и Господине; и
жил там, где одиночество безмерно
преувеличивало все, и дни
свои продлил, и речь забыл, неверно.
Зато постиг он счастье до конца,
себя рукам единым предавая,
и высшее блаженство ощущая, -
быть целостным творением Творца.
 Переводы В.Летучего
                * * *
                Король
Итак, королю шестнадцать лет.
В шестнадцать лет он уже владыка,
Но взгляд его, пугливый и дикий,
Минуя Совет,
Уходит куда-то в глубь окна.
Он мыслит, как бы уйти скорее,
И ощущает одно: на шее
Холодную цепь Руна.
Пред ним о смертной казни бумага
Подолгу лежит пуста, -
И те жалеют его: «бедняга...»
О, если б кто постиг меж ними:
Он лишь сосчитал до ста,
Пред тем, как на ней проставить имя.

Перевод В. Эльснера

               * * *
Ударил час и меня задел,
прозрачной бронзой звеня.
Дрожу и вижу: теперь мой удел -
постигать изваяние дня.

Ничто не росло, пока зренье, как плод,
не созрело во мне наконец.
Но взор завершился, и с каждым идет
желанная вещь под венец.

Ничто мне не в малость. К величью возвесть
его моей кисти дано,
на золоте вывесть, - и чью-то, Бог весть,
душу исторгнет оно.
                * * *

                Морг


Их приготовили к игре постфактум,
как будто дело за апофеозом,
Что примирит их с предыдущим актом
И каждого - друг с другом и с морозом;

Иначе словно не было конца.
И тщетно в поисках имен карманы
Обыскивали тщательно. С лица
У губ следы тоски смывали рьяно:

Их не сотрешь - видны сквозь белизну.
Но бороды торчат ровней и тверже,
По вкусу сторожей чуть-чуть подмерзши,

Чтоб с отвращеньем не ушли зеваки.
Глаза повертываются во мраке
Зрачками внутрь и смотрят в глубину.

                * * *


                Орфей, Эвридика, Гермес

В тех странных копях обитали души,
Прожилками серебряной руды
Пронизывая тьму. Среди корней
Кровь проступала, устремляясь к людям,
Тяжелой, как порфир, казалась кровь.
Она одна была красна.

Там были
Никем не населенные леса,
Утесы и мосты над пустотою.
И был там пруд, огромный, тусклый, серый.
Навис он над своим далеким дном,
Как над землею - пасмурное небо.
Среди лугов тянулась терпеливо
Извилистая длинная дорога
Единственною бледною полоской.

И этою дорогой шли они.

И стройный человек в одежде синей
Шел молча первым и смотрел вперед.
Ел, не жуя, дорогу шаг его,
Тяжелой ношей из каскада складок
Свисали крепко стиснутые руки,
Почти совсем забыв о легкой лире,
Которая врастала в левый локоть,
Как роза в сук оливковый врастает,
Раздваивались чувства на ходу:
Взор, словно пес, бежал вперед стремглав,
Бежал и возвращался, чтобы снова
Бежать и ждать на ближнем повороте, -
А слух, как запах, мешкал позади.

Порой казалось, достигает слух
Тех двух других, которые, должно быть,
Не отстают при этом восхожденье.
И снова только  звук его шагов,
И снова только ветер за спиною.
Они идут - он громко говорил,
Чтобы услышать вновь, как стихнет голос.
И все-таки идут они, те двое,
Хотя и медленно. Когда бы мог
Он обернуться (если б обернувшись,
Он своего деянья не разрушил,
Едва-едва свершенного) - увидеть
Он мог бы их, идущих тихо следом.

Вот он идет, бог странствий и вестей,
Торчит колпак над светлыми глазами,
Мелькает посох тонкий перед ним,
Бьют крылья по суставам быстрых ног,
Ее ведет он левою рукою.

Ее, ту, так любимую, что лира
Всех плакальщиц на свете превзошла,
Вселенную создав над нею плачем -
Вселенную с полями и ручьями,
С дорогами, с лесами, со зверьем;
Всходило солнце в жалобной вселенной,
Такое же, как наше, но в слезах,
Светилось там и жалобное небо,
Немое небо в звездах искаженных...
Ее, ту, так любимую...

Шла рядом с богом между тем она,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван,
Шла неуверенно, неторопливо.
Она в себе замкнулась, как на сносях,
Не думая о том, кто впереди,
И о своем пути, который в жизнь ведет.
Своею переполнена кончиной,
Она в себе замкнулась.
Как плод созревший - сладостью и мраком,
Она была полна своею смертью.

Вторичным девством запечатлена,
Она прикосновений избегала.
Закрылся пол ее. Так на закате
Дневные закрываются цветы.
От близости чужой отвыкли руки
Настолько, что прикосновенье бога
В неуловимой легкости своей
Болезненным казалось ей и дерзким.
Навеки перестала быть она
Красавицею белокурой песен,
Благоуханным островом в постели.
Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,
Дождем, который выпила земля,
Она была растраченным запасом.
Успела стать она подземным корнем.
 И потому, когда внезапно бог
Остановил ее движеньем резким
И горько произнес: "Он обернулся", -
Она спросила удивленно: "Кто?"

Там, где во тьме маячил светлый выход,
Стоял недвижно кто-то, чье лицо
Нельзя узнать. Стоял он и смотрел,
Как на полоску бледную дороги
Вступил с печальным взглядом бог-посланец,
Чтобы в молчанье тень сопровождать,
Которая лугами шла обратно,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван, -
Шла неуверенно, неторопливо...

                * * *

                Из "Дуинских элегий"

                Элегия четвертая

Когда придет зима, деревья жизни?
Мы не едины. Нам бы поучиться
У перелетных птиц. Но слишком поздно
Себя мы вдруг навязываем ветру
И падаем на безучастный пруд.
Одновременно мы цветем и вянем.
А где-то ходят львы, ни о каком
Бессилии не зная в блеске силы.

А нам, когда мы ищем единенья,
Другие в тягость сразу же. Вражда
Всего нам ближе. Любящие даже
Наткнутся на предел, суля себе
Охотничьи угодья и отчизну.

Эскиз мгновенья мы воспринимаем
На фоне противоположности.
Вводить нас в заблужденье не хотят.
Нам неизвестны очертанья чувства, -
Лишь обусловленность его извне.
Кто не сидел, охваченный тревогой,
Пред занавесом сердца своего,
Который открывался, как в театре,
И было декорацией прощанье.
Нетрудно разобраться. Сад знакомый
И ветер слабый, а потом танцовщик.
Не тот. Довольно. Грим тут не поможет.
И в гриме обывателя узнаешь,
Идущего в квартиру через кухню.
Подобным половинчатым личинам
Предпочитаю цельных кукол я.
Я выдержать согласен их обличье
И нитку тоже. Здесь я. Наготове.
Пусть гаснут лампы, пусть мне говорят:
"Окончился спектакль", пускай со сцены
Сквозит беззвучной серой пустотой,
пусть предки молчаливые мои
Меня покинут. Женщина. И мальчик
С косыми карими глазами, пусть...
Я остаюсь. Тут есть на что смотреть.

Не прав ли я? Ты тот, кто горечь жизни
Из-за меня вкусил, отец мой, ты
Настоем темным долга моего
Упившийся, когда я подрастал,
Ты, тот, кто будущность мою вкушая,
испытывал мой искушенный взгляд, -
Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто часто
Внутри меня боится за меня,
Тот, кто богатство мертвых, равнодушье
Из-за судьбы моей готов растратить,
Не прав ли я? Не прав ли я, скажите,
Вы, те, кто мне любовь свою дарили,
Поскольку вас немного я любил,
Любовь свою мгновенно покидая,
Пространство находя в любимых лицах,
Которое в пространство мировое
Переходило, вытесняя вас...
По-моему, недаром я смотрю
Во все глаза на кукольную сцену;
Придется ангелу в конце концов
Внимательный мой взгляд уравновесить
И тоже выступить, сорвав личины.
Ангел и кукла: вот и представленье.
Тогда, конечно, воссоединится
То, что раздваивали мы. Возникнет
Круговорот вселенский, подчинив
Себе любое время года. Ангел
Играть над нами будет.
Мертвецы,
пожалуй, знают, что дела людские -
Предлог и только. Все не самобытно.
По крайней мере, в детстве что-то сверх
Былого за предметами скрывалось,
И с будущим не сталкивались мы.
Расти нам приходилось, это верно,
Расти быстрее, чтобы угодить
Всем тем, чье достоянье - только возраст,
Однако настоящим в одиночку
Удовлетворены мы были, стоя
В пространстве между миром и игрушкой,
На месте том, что с самого начала
Отведено для чистого свершенья.
Кому дано запечатлеть ребенка
Среди созвездий, вверив расстоянье
Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, -
Во рту ребенка кто ее оставит
Семечком  в яблоке?.. Не так уж трудно
Понять убийц, но это: смерть в себе,
Всю смерть в себе носить еще до жизни,
Носить, не зная злобы, это вот
Неописуемо.

                * * *
Я так один. Никто не понимает
Молчанье: голос моих долгих дней
И ветра нет, который открывает
Большие небеса моих очей…
Перед окном огромный день чужой
край города; какой-нибудь большой
лежит и ждет. Думаю: это я?
Чего я жду? И где моя душа?
11 апреля 1901 (Написано по-русски)
                * * *

                Лебедь
   Эта мука - проходить трясиной
   Неизведанного в путах дней -
   Поступи подобна лебединой.
   
   Смерть - конечное непостиженье
   Основанья нашей жизни всей -
   Робкому его же приводненью.
   
   Подхватив его, речное лоно
   Постепенно, нежно и влюбленно,
   Все теченье снизу уберет,
   Лебедь же теперь, воссев на ложе,
   С каждым мигом царственней и строже
   И небрежней тянется вперед.

                * * *
                Ты - тьма, я рос в Тебе веками...
 
                Ты - тьма, я рос в Тебе веками,
                люблю Тебя я, а не пламя,
                одевшее в границы мир
                и чей эфир
                в какой-нибудь из сфер прольет свой свет,
                а тварь о нем не знает тыщу лет.
                Но все гребет, все подгребает тьма:
                меня и зверя, пламя и дома,
                свечу - под спуд,
                земное ли, небесное -
                молюсь ночам: быть может, рядом, тут,
                незримых сил непостижимый труд.
                Ты - тьма чудесная.

                * * *
                Листья

Листы летят, летят издалека,
из вянущих садов небесных словно;
и падают, с последним взмахом, сонно.
И по ночам из звёзд уединённо
летит Земля, темна и нелегка.
Мы падаем. Ладони гаснет взмах.
И видишь, - так во всём. И тем не менее.
Есть Тот, кто это долгое падение
так нежно держит на своих руках.
                * * *
                Хорхе Луис Борхес
                Круги руин
And if he left off dreaming about you...
Through the Looking-Glass, VI *
Н
икто не знал, как он причалил к берегу беззвездной ночью, никто не видел челн бамбуковый, тонущий в топях тех священных мест, но через трое суток все узнали, что мрачный человек явился с Юга и родиной его была одна из многих деревушек, которые разбросаны по склонам гор вверх по течению, там, где язык зенд не испорчен греческим и где не буйствует проказа. Еще известно, что седой пришелец губами прикоснулся к грязи и выбрался на берег, не раздвигая камни (возможно, их не чувствуя), хотя они впивались в тело, и дотащился — весь в крови, качаясь, — до круглого пространства, увенчанного каменной фигурой — тигром или лошадью когда-то огненного цвета, а ныне цвета пепла. Этот круг был раньше храмом, но его выжгли давние пожары, его сгубила гнилостная сельва, а бог его не почитается людьми. И чужеземец лег у пьедестала. Его подняло утреннее солнце. Не удивляясь, он заметил, что раны без следа зарубцевались, сомкнул бесцветные глаза и снова погрузился в сон, но не от слабости, а усыпив себя усилием воли. Он знал, что этот храм был местом, куда его вело необоримое желание; он знал, что алчные деревья еще не удушили — там, ниже, по течению реки — развалины другого храма, который тоже влек его, с сожженными и мертвыми богами; он знал свою первейшую обязанность — предаться сну. Но в полночь он проснулся от криков какой-то безутешной птицы. Следы разутых ног, разбросанные финики, кувшин с водой ему поведали, что жители окрестных мест смотрели на него, не нарушая его сна, и, может быть, просили о защите или боялись его чар. Он сам похолодел от страха и отыскал в развалинах стены большую нишу-усыпальницу и в ней укрылся, завесив вход листвой неведомых деревьев.
А если он перестанет вас видеть во сне... — «В Зазеркалье».
Желание, приведшее его сюда, при всей своей необычайности невыполнимым не было. Он вознамерился во сне увидеть человека, увидеть целиком, во всех подробностях, чтобы ввести его затем в реальный мир. Волшебный замысел заполнил его ум и душу. Когда бы кто-нибудь спросил, как он зовется, чем занимался раньше, он не нашелся бы с ответом. Ему понравился необитаемый разбитый храм, ибо казался самой малой частью видимого мира; помехой не были и лесорубы — они удовлетворяли его скромнейшие потребности. В их приношениях риса и плодов хватало, чтобы насытить его тело, отданное единственной заботе — спать, видеть сны.
Вначале в сновидениях царил хаос. Чуть позже в них обрелись и смысл, и логика. Пришелец видел, что стоит он в центре круглого амфитеатра, ему казавшегося храмом, еще не преданным огню. Лавины сумрачных учащихся заполоняли скамьи; лица дальних смотрели на него из глубины веков и с высоты небесных звезд, но были четко различимы. Человек читал им лекции по анатомии, по космографии и магии. Все с напряжением слушали, стараясь отвечать разумно, словно понимали серьезность испытания, которое позволит одному из них покончить со своей никчемной призрачностью и войти в реальный мир. Человек в снах и наяву оценивал ответы своих видений и не давал себя сбить с толку ложью, угадывал в смущении иных развитие ума. Искал он душу, стоящую ввода в мир.
Прошло не более десяти ночей, как с огорчением он понял, что нечего рассчитывать на тех учащихся, которые приемлют рабски все его теории, но можно уповать на тех, которые порой решаются на обоснованное возражение. Первые, конечно же достойные любви и благодарности, не смогут никогда возвыситься до личности; последние же подают какую-то надежду.
Однажды вечером (теперь и вечера ему дарили сновидения, и бдел он лишь два-три часа перед восходом солнца) он распустил своих несметных призрачных учеников, оставив только одного. То был унылый, мрачный, а порой строптивый юноша, который тонким и худым лицом напоминал того, кто его создал в снах. Недолго он скорбел о своих вдруг исчезнувших товарищах. Его успехи после нескольких занятий с ним могли бы поразить учителей. А катастрофа тем не менее приближалась.
Однажды после сна, тяжелого и липкого, как топь, он посмотрел на сумерки, гонимые рассветом, и понял, что ему не удалось заснуть. Всю эту ночь и следующий день он мучился от нестерпимой ясности бессонницы. Скитался в дикой сельве и изнурял себя усталостью, но, лишь глотнув отвара из цикуты, смог впасть в дремоту, полную обрывков скучных и ненужных сновидений. Он пожелал было опять созвать своих учеников, но не сказал и нескольких слов наставления, как слушатели вдруг расплылись и растаяли. Неодолимая бессонница слезами ярости жгла старые глаза.
Он понял: сотворять что-либо из призрачной, зыбкой материи, из которой сотканы сны, — мучительнейший труд, даже если постигнуть тайны высшего и низшего порядка; труд более тяжкий, чем вить веревку из песка или чеканить лик на ветре. Он понял, что его первый замысел был обречен. Поклялся выбросить из памяти гигантскую галлюцинацию, вначале сбившую его с пути, и обратился к новому, иному методу творения. Перед тем как приступить к работе, он более месяца копил энергию, потраченную на иллюзии. Он перестал звать сон и потому тотчас уснул и спал положенное время. Те сны, которые порою видел, старался не запоминать. Ждал полную луну, чтобы опять приняться за благое дело.
Как-то вечером, совершив омовение в реке, он украсил небесных богов, произнес ритуальные слоги всесильного имени и задремал. Почти сразу ему привиделось сердце, которое билось.
Он увидел сердце трепещущим, теплым, таинственным, величиною с кулак, гранатного цвета в сумраке тела, безликого и бесполого. С усердием и любовью он грезил им четырнадцать светлых ночей. И с каждой ночью сердце виделось четче, яснее. Он не трогал его, а пока лишь смотрел, наблюдал, корректировал взглядом. Он ощущал это сердце, жил его жизнью — то очень близко, то издали. К пятнадцатой ночи наметил пальцем артерию в легких, очертил в целом все сердце — внутри и снаружи. И остался доволен. Намеренно не заснул следующей ночью. Потом снова вернулся к сердцу, твердя имя одной из планет, и принялся воображать во сне все остальные главные органы. К концу первого года он дошел до скелета, до самых век. Наверное, самым хлопотным делом было создание массы волос. Он сотворил во сне целого человека, юношу, но тот не вставал, не говорил, не мог открыть глаз. Ночь за ночью видел он во сне юношу спящим.
Гностическая космогония говорит, что Демиург вылепил красного Адама, которому не удалось встать на ноги. Таким же неуклюжим, грубым и примитивным, как тот Адам из глины, был и этот Адам из сновидений, созданный ночами мага. Однажды маг чуть было не сломал свое творение, но вовремя одумался. (Уж лучше бы сломал.) Когда мольбы к земле и водам о ниспослании вдохновения остались без ответа, он пал к стопам — кто знает, тигра или лошади, — и стал взывать о помощи, не ведая какой. А вечером во сне ему явилась статуя. Она была живой и трепетной, но не казалась страшным отпрыском коня и тигра, а представлялась тем и этим огненным созданием вместе, еще — быком, грозой и розой. Многообразный бог открыл ему свое земное имя — Огонь; сказал, что в этом круглом храме (как и в других таких же) поклонялись и приносили жертвы ему, Огню, и что привидевшийся в сновидениях призрак волшебным образом им будет оживлен и все, за исключением Огня и созидателя-сновидца, станут призрак считать обычным человеком. Еще был дан такой наказ: как только юноша познает все обряды, пусть отправляется в другой сожженный храм, развалины которого лежат там, ниже по течению, и прославляет огненное божество в том одиноком месте. И вот во сне сновидца призрак пробудился и стал существовать.
Маг выполнил наказ. Он посвятил немало времени (почти два полных года), чтобы открыть ему законы мироздания и научить служить Огню. Он юношу уже любил и не хотел с ним расставаться. Ссылаясь на пробел в его познаниях, он ежедневно сам стал просыпаться позже. И переделал правое плечо, которое кривилось. Порой его одолевало чувство, что все это уже когда-то было... А в общем он переживал счастливые часы. Прикроет веки и мечтает: Теперь всегда я буду с сыном». Или еще того забавнее: «Сын, мною порожденный, всечасно ждет меня, а если не приду, он перестанет быть».
И постепенно приучал его к действительному миру. Однажды приказал ему поставить флаг на кручах дальних гор. Назавтра флаг уж плескал под небом. Он поручал ему и многое другое, давая все более смелые приказы. И понял с затаенной болью, что сын его готов явиться в мир — наверное, пришла пора. Той ночью он поцеловал его впервые и отослал к другому храму, развалины которого белели ниже по течению, за темной сельвой и болотом. Ранее (с тем чтобы он не знал о своей прозрачной природе и верил, что он обычный человек) маг побудил его забыть о времени учения.
Победа и покой создателя были окрашены печалью. В вечерние часы и на рассвете он падал ниц у каменной фигуры и представлял, наверное, себе, как его выдуманный сын совершает схожие обряды в другом кругу руин, там, ниже по течению. Ночами он не спал — или спал так же, как все люди. Краски и звучанья мира воспринимал теперь он много хуже: ушедший сын брал силы у него и душу истощал. Цель своей жизни он достиг и жил в каком-то радостном забытьи. К концу поры, которую одни рассказчики его истории предпочитают исчислять годами, другие — пятилетиями, он был разбужен как-то в полночь гребцами, прибывшими в лодке. Их лиц не разглядел, но весть от них услышал о чудо-человеке, живущем в Северных руинах храма, способном пламень попирать ногами, не обжигаясь. Маг сразу вспомнил слово бога. Он вспомнил, что из всех земных созданий лишь одному Огню известно, что сын его не более как призрак. Эта мысль его утешила вначале, но вскоре стала мучить. Маг боялся, что сына удивит такая необычная способность и тот в конце концов поймет, что он — всего лишь призрак. Не человек, а порождение сна неведомого человека... Какое унижение, какая жалкая судьба. Ведь каждому отцу милы и любы дети, рожденные (допущенные к жизни) им в смятении чувств или в угаре счастья. Естественно, что маг боялся за будущее сына, придуманного им штрих за штрихом от головы до пят за тысяча одну таинственную ночь.
Внезапно размышлениям его пришел конец — тому предшествовало несколько знамений. Вначале (после долгой засухи) вдруг всплыло облако над дальними горами, такое легкое, как птица; потом и небо с Юга заалело подобно деснам леопарда; потом распространился дым, покрывший ржавчиной металл ночей; потом — паническое бегство птиц и тварей.
И повторилось то, что было сотни лет назад. Храм божества Огня огнем в руины превращался. Однажды на заре, лишенной птиц, увидел маг, как надвигается на стены пламень, круг за кругом. Была минута, когда ему хотелось в водах искать спасения, но он раздумал, поняв, что смерть явилась увенчать его преклонный возраст, освободить от всех забот. И он шагнул в пожар. Но языки огня не впились в тело, а облизали ласково, обмыли, не обожгли, не превратили в пепел. И с облегчением, с болью унижения, с ужасом он понял, что он сам тоже только призрак, который видится во сне кому-то.

  * * *

                Роза Парацельса


В
 лаборатории, расположенной в двух подвальных комнатах, Парацельс молил своего Бога, Бога вообще, Бога все равно какого, чтобы тот послал ему ученика. Смеркалось. Тусклый огонь камина отбрасывал смутные тени. Сил, чтобы подняться и зажечь железный светильник, не было. Парацельса сморила усталость, и он забыл о своей мольбе. Ночь уже стерла очертания запыленных колб и сосуда для перегонки, когда в дверь постучали. Полусонный хозяин встал, поднялся по высокой винтовой лестнице и отворил одну из створок. В дом вошел незнакомец. Он тоже был очень усталым. Парацельс указал ему на скамью; вошедший сел и стал ждать. Некоторое время они молчали.
  Первым заговорил учитель.
 -- Мне знаком и восточный, и западный тип лица, -- не без гордости сказал он. -- Но твой мне неизвестен. Кто ты и чего ждешь от меня?
 -- Мое имя не имеет значения, -- ответил вошедший. – Три дня и три ночи я был в пути, прежде чем достиг твоего дома. Я хочу быть твоим учеником. Я взял с собой все, что у меня есть.  Он снял торбу и вытряхнул ее над столом. Монеты были золотые, и их было очень много. Он сделал это правой рукой. Парацельс отошел, чтобы зажечь светильник. Вернувшись, он увидел, что в левой руке вошедшего была роза. Роза его взволновала.
 Он сел поудобнее, скрестил кончики пальцев и произнес:
 -- Ты надеешься, что я могу создать камень, способный превращать в золото все природные элементы, и предлагаешь мне золото. Но я ищу не золото, и если тебя интересует золото, ты никогда не будешь моим учеником.
 -- Золото меня не интересует, -- ответил вошедший. – Эти монеты -- всего лишь доказательство моей готовности работать. Я хочу, чтобы ты обучил меня Науке. Я хочу рядом с тобой пройти путь, ведущий к Камню.  Парацельс медленно промолвил:
  -- Путь -- это и есть Камень. Место, откуда идешь, -- это и есть Камень. Если ты не понимаешь этих слов, то ты ничего пока не понимаешь. Каждый шаг является целью.
 Вошедший смотрел на него с недоверием. Он отчетливо произнес:
 -- Значит, цель все-таки есть?
 Парацельс засмеялся.
  -- Мои хулители, столь же многочисленные, сколь и недалекие, уверяют, что нет, и называют меня лжецом. У меня на этот счет иное мнение, однако допускаю, что я и в самом деле обольщаю себя иллюзиями. Мне известно лишь, что есть Дорога.
 Наступила тишина, затем вошедший сказал:
 -- Я готов пройти ее вместе с тобой; если понадобится -- положить на это годы. Позволь мне одолеть пустыню. Позволь мне хотя бы издали увидеть обетованную землю, если даже мне не суждено на нее ступить. Но прежде чем отправиться в путь, дай
мне одно доказательство своего мастерства.
 -- Когда? -- с тревогой произнес Парацельс.
  -- Немедленно, -- с неожиданной решимостью ответил ученик.  Вначале они говорили на латыни, теперь по-немецки.  Юноша поднял перед собой розу.
 -- Говорят, что ты можешь, вооружившись своей наукой, сжечь розу и затем возродить ее из пепла. Позволь мне быть свидетелем этого чуда. Вот о чем я тебя прошу, и я отдам тебе
мою жизнь без остатка.
  -- Ты слишком доверчив, -- сказал учитель. -- Я не нуждаюсь в доверчивости. Мне нужна вера.
 Вошедший стоял на своем.
 -- Именно потому, что я недоверчив, я и хочу увидеть воочию исчезновение и возвращение розы к жизни.  Парацельс взял ее и, разговаривая, играл ею.
 -- Ты доверчив, -- повторил он. -- Ты утверждаешь, что я
могу уничтожить ее?
  -- Каждый может ее уничтожить, -- сказал ученик.
 -- Ты заблуждаешься. Неужели ты думаешь, что возможен
возврат к небытию? Неужели ты думаешь, что Адам в Раю мог уничтожить хотя бы один цветок, хотя бы одну былинку?
 -- Мы не в Раю, -- настойчиво повторил юноша, -- здесь,
под луной, все смертно.  Парацельс встал.
  -- А где же мы тогда? Неужели ты думаешь, что Всевышний мог создать что-то, помимо Рая? Понимаешь ли ты, что Грехопадение -- это неспособность осознать, что мы в Раю?
  -- Роза может сгореть, -- упорствовал ученик.
 -- Однако в камине останется огонь, -- сказал Парацельс.
 -- Стоит тебе бросить эту розу в пламя, как ты убедишься, что она исчезнет, а пепел будет настоящим.
  -- Я повторяю, что роза бессмертна и что только облик ее меняется. Одного моего слова хватило бы чтобы ты ее вновь увидел.
  -- Одного слова? -- с недоверием сказал ученик. – Сосуд для перегонки стоит без дела, а колбы покрыты слоем пыли. Как же ты вернул бы ее к жизни?
 Парацельс взглянул на него с сожалением.
  -- Сосуд для перегонки стоит без дела, -- повторил он, -- и колбы покрыты слоем пыли. Чем я только не пользовался на моем долгом веку; сейчас я обхожусь без них.
 -- Чем же ты пользуешься сейчас? -- с напускным смирением спросил вошедший.
 -- Тем же, чем пользовался Всевышний, создавший небеса, и землю, и невидимый Рай, в котором мы обитаем и который сокрыт от нас первородным грехом. Я имею в виду Слово, познать которое помогает нам Каббала. Ученик сказал с полным безразличием:
 -- Я прошу, чтобы ты продемонстрировал мне исчезновение и появление розы. К чему ты при этом прибегнешь -- к сосуду для перегонки или к Слову, -- для меня не имеет значения.  Парацельс задумался. Затем он сказал:
 -- Если бы я это сделал, ты мог бы сказать, что все увиденное -- всего лишь обман зрения. Чудо не принесет тебе искомой веры. Поэтому положи розу.  Юноша смотрел на него с недоверием. Тогда учитель, повысив  голос, сказал:
  -- А кто дал тебе право входить в дом учителя и требовать чуда? Чем ты заслужил подобную милость?
 Вошедший, охваченный волнением, произнес:
 -- Я сознаю свое нынешнее ничтожество. Я заклинаю тебя во имя долгих лет моего будущего послушничества у тебя позволить мне лицезреть пепел, а затем розу. Я ни о чем больше не попрошу тебя. Увиденное собственными глазами и будет для меня
доказательством. Резким движением он схватил алую розу, оставленную Парацельсом на пюпитре, и швырнул ее в огонь. Цвет истаял и осталась горсточка пепла. Некоторое время он ждал слов и чуда. Парацельс был невозмутим. Он сказал с неожиданной
прямотой:
 -- Все врачи и аптекари Базеля считают меня шарлатаном. Как видно, они правы. Вот пепел, который был розой и который ею больше не будет. Юноше стало стыдно. Парацельс был лгуном или же фантазером, а он, ворвавшись к нему, требовал, чтобы тот
признал бессилие всей своей колдовской науки. Он преклонил колени и сказал:
 -- Я совершил проступок. Мне не хватило веры, без которой для Господа нет благочестия. Так пусть же глаза мои видят пепел. Я вернусь, когда дух мой окрепнет, стану твоим учеником, и в конце пути я увижу розу.  Он говорил с неподдельным чувством, однако это чувство было вызвано состраданием к старому учителю, столь почитаемому, столь пострадавшему, столь необыкновенному и поэтому-то столь ничтожному. Как смеет он, Иоганн Гризебах, срывать своей нечестивой рукой маску, которая прикрывает пустоту?
 Оставленные золотые монеты были бы милостыней. Уходя, он взял их. Парацельс проводил его до лестницы и сказал ему, что в этом доме он всегда будет желанным гостем. Оба прекрасно понимали, что встретиться им больше не придется.
  Парацельс остался один. Прежде чем погасить светильник и удобно расположиться в кресле, он встряхнул щепотку пепла в горсти, тихо произнеся Слово. И возникла роза.
                * * *
                Милорад Павич
                Хазарский словарь
                (фрагменты)
  «Один из верных путей в истинное будущее (ведь есть и ложное будущее) - это идти в том направлении, в котором растет твой страх».

«Интересные записи об Аверкии Скиле оставил музыкант и толкователь снов Юсуф Масуди. Он вместе с Аверкием Скилой работал слугой у уже упоминавшегося дипломата из Царьграда и занимался тем, что охотился на тех, кто путешествует по людским снам. Он записал, что в тех случаях, когда два человека видят друг друга во сне и когда сон одного создает явь другого, всегда и с одной и с другой стороны немного сна просачивается наружу. Из этого излишка образуются "дети сна". Иными словами, продолжительность сна короче, чем явь того, что снится, правда сон всегда несравненно глубже любой яви, и поэтому обязательно в любом случае остается немного отходов, "остатков материала", которые не входят в явь того, что снилось, а переливаются через край и приклеиваются к яви какого-нибудь третьего лица, сталкивающегося из-за этого с большими неприятностями и неожиданностями. Этот третий, как правило, оказывается в более сложном положении, чем двое первых, его свобода воли вдвое больше ограничена подсознанием, чем у тех двоих, так как излишки энергии и материала, которые перетекают в их снах, поочередно переливаются в духовную жизнь третьего, и он из-за этого становится как бы двуполым существом, которое ориентируется то на одного, то на другого спящего».
"Сторож закрывал мавзолей, - записал неизвестный, - и тяжелый звук замка падал в его мрак, как будто это падало имя ключа. Такой же недовольный, как и я, он сел рядом, на камень, и закрыл глаза. В тот момент, когда мне казалось, что он уже заснул в своей части тени, сторож поднял руку и показал на моль, залетевшую в галерею мавзолея то ли из нашей одежды, то ли из разложенных внутри персидских ковров.
      - Видишь, - обратился он ко мне равнодушно, - насекомое сейчас высоко наверху, под белым потолком галереи, и его видно только потому, что оно движется. Глядя отсюда, можно было бы подумать, что это птица высоко в небе, если считать потолок небом. Моль этот потолок, вероятно, так и воспринимает, и только мы знаем, что она ошибается. А она не знает и того, что мы это знаем. Не знает она и о нашем существовании. Вот и попробуй теперь установить с ней общение, попытайся. Можешь ли ты ей сказать что-нибудь, все равно что, но так, чтобы она тебя поняла и чтобы ты был уверен, что она тебя поняла до конца?
      - Не знаю, - ответил я, - а ты можешь?
      - Могу, - сказал старик спокойно, хлопнув руками, убил моль и показал на ладони ее расплющенные останки. - Ты думаешь, она не поняла, что я сказал?
      - Так можно и свече доказать, что ты существуешь, загасив ее двумя пальцами, - заметил я.
      - Разумеется, если свеча в состоянии умереть... Представь теперь, - продолжал он, - что есть кто-то, кто знает о нас все то, что мы знаем о моли. Кто-то, кому известно каким образом, чем и почему ограничено наше пространство, то, что мы считаем небом и воспринимаем как нечто неограниченное. Кто-то, кто не может приблизиться к нам и только одним-единственным способом - убивая нас - дает нам понять, что мы существуем. Кто-то, чьей одеждой мы питаемся, кто-то, кто нашу смерть носит в своей руке как язык, как средство общения с нами. Убивая нас, этот неизвестный сообщает нам о себе. И мы через наши смерти, которые, может быть, не более чем просто урок какому-нибудь скитальцу, сидящему рядом с убийцей, мы, повторяю, через наши смерти, как через приоткрытую дверь, рассматриваем в последний момент какие-то новые пространства и какие-то другие границы. Эта шестая, высшая степень смертного страха (о котором нет воспоминаний) держит всех нас вместе, в одной игре, связывает всех ее участников, не знакомых друг с другом. В сущности, иерархия смерти - это то единственное, что делает возможной систему контактов между различными уровнями действительности в необъятном пространстве, где смерти, как отзвуки отзвуков, повторяются бесконечно...»
«Следуя некоторым ориентирам врача Захария Рази, Аль-Бекри считал, что три веры - ислам, христианство и иудаизм - могут быть поняты как три уровня "Божественной книги". Каждый народ усваивает слои "Божественной книги" по- своему, в том порядке, который ему больше подходит, проявляя тем самым свою глубинную природу. Первый слой значений он даже не рассматривал, потому что это буквальный слой, называющийся "авам", и он доступен каждому человеку, независимо от его веры. Второй слой - слой аллюзий, переносных значений, который называется "кавас" и который понимают избранные - представляет христианскую церковь и покрывает настоящий момент и звук (голос) Книги. Третий слой называется "авлия" и охватывает оккультные значения, представляя еврейский уровень "Божественной книги", это слой мистической глубины и чисел, слой письменных знаков Книги. А четвертый, "анабия", - слой пророческого света и будущего, он представляет исламское учение в его самом сущностном значении, это дух Книги, или седьмая глубина глубины.»
«Поступки в человеческой жизни похожи на еду, а мысли и чувства - на приправы. Плохо придется тому, кто посолит черешню или польет уксусом пирожное...»
«Что освещает наши сны, которые мы видим в полной темноте, за сомкнутыми веками? Воспоминание о свете, которого больше нет, или же свет будущего, который мы, как обещание, берем от завтрашнего дня, хотя еще не рассвело?»
« Запись о путнице и школе
      У путницы был паспорт, который на Востоке считался западным, а на Западе восточным. Так что он вызывал подозрения и там, и там, а она сама бросала две тени - одну направо, другую налево. В глубине леса, изрезанного тропинками, она искала известную школу, находившуюся в конце длинной дороги, где ей нужно было сдать свой самый главный экзамен. Ее пупок был похож на пупок пресного хлеба, а путь так длинен, что съел целые годы. Оказавшись наконец перед лесом, она встретила двух людей и спросила их, как пройти, Они смотрели на нее, опираясь на свое оружие, и, сказав только, что знают, где школа, замолчали. Потом один из них показал: иди прямо и на первом же пересечении тропинок сверни налево и опять налево, так ты попадешь к школе. Путница мысленно поблагодарила за то, что у нее не спросили документов, тогда она наверняка показалась бы им подозрительной особой с задними намерениями. Она продолжила путь, свернула на первую тропинку налево, потом опять налево, ориентироваться по их объяснениям было нетрудно, однако в конце той тропинки, на которую она свернула в последний раз, вместо школы оказалось болото. А перед болотом, улыбаясь, стояли уже знакомые ей вооруженные люди. Они с улыбкой извинились и сказали:
      - Мы ошиблись, нужно было на первом перекрестке свернуть направо, а потом опять направо, там и будет школа. Однако мы должны были проверить твои намерения и убедиться, действительно ли ты не знаешь дорогу или только притворяешься. Но теперь уже поздно, и сегодня ты не сможешь попасть к школе. А это значит, что ты не попадешь туда никогда. Потому что школа с завтрашнего дня больше не существует. Так что из-за этой небольшой проверки ты упустила цель всей своей жизни, однако мы надеемся, ты понимаешь - мы были вынуждены так поступить ради безопасности других людей, чтобы оградить их от возможных дурных намерений путников, ищущих школу. Но и себя ты не должна винить. Если бы ты пошла не той дорогой, которую мы тебе объяснили, то есть не налево, а направо, результат был бы тот же, ведь тогда мы увидели бы, что ты нас обманула и на самом деле знаешь дорогу к школе, хотя и расспрашиваешь про нее. В таком случае нам тоже пришлось бы тебя проверить, раз ты скрываешь свои намерения, значит, они могут вызвать у нас подозрение. Так что к школе ты все равно не попала бы. Однако твоя жизнь не прошла даром - она послужила тому, чтобы проверить одну из существующих в мире вещей. Это уже немало...     Так говорили они, а путница утешалась тем, что в кармане у нее паспорт, который она никому не предъявляла, так что люди, стоящие на краю болота, даже не подозревают, какого он цвета. Правда, тем, что она их обманула и свела на нет всю проверку, она свела на нет и всю свою жизнь, которая в таком случае, оказывается, прошла напрасно. Притом, с их точки зрения, это было одно "напрасно", а с ее - другое. Потому что, в сущности, что ей за дело до их проверок? Но тем не менее в любом случае результат оказался тем же, так что цель ее существования, которой перед ней уже нет, должна с неизбежностью отодвинуться во времени; и теперь она уже думала, что, возможно, целью была не школа, а лишь путь к ней или что-то на этом пути, хоть сами поиски и оказались бесполезными. И эти поиски, о которых она сейчас вспоминала, стали казаться ей все более и более прекрасными, сейчас, задним числом, все более явственнее вырисовывалось перед ней все хорошее, что встретилось ей в этом пути, и она поняла, что переломный момент был не в конце пути, перед школой, а где-то гораздо раньше, в первой половине путешествия, и что она никогда бы так не подумала, если бы вся дорога не оказалась напрасной. В этой переоценке воспоминаний она, как торговец недвижимостью, пускающий в оборот все свое будущее наследство, начала обращать внимание на новые детали, почти не оставившие следа в ее памяти. Среди этих деталей она искала самые важные, постоянно отбирая из них еще более важные, пока беспощадным отбором и все большей строгостью не осталась перед одной-единственной сценой:  стол, и на нем стакан вина, окрашенного другим вином. Мясо только что подстреленных бекасов, испеченное на верблюжьем навозе. Оно еще сытное от вчерашнего сна птицы. Теплый хлеб с сумрачным лицом твоего отца и пупком твоей матери. И сыр с острова из смешанного молока молодой и старой овцы. На столе возле еды свеча с каплей огня наверху, возле нее "Божественная книга", и месяц джемаз-уль-акер течет через нее».
«Вы, конечно, замечали, что человек, прежде чем заснуть, в момент между явью и сном совершенно особым образом регулирует свое отношение к силе земного притяжения. Его мысли освобождаются тогда от притягательности земли в прямой зависимости от силы, с которой земное притяжение действует на его тело. В такие мгновения перегородка между мыслями и миром становится пористой, она пропускает человеческие мысли на свободу подобно тройным ситам, В этот краткий миг, когда холод так легко проникает в человеческое тело, мысли человека, бурля, вырываются из него, и их можно прочитать без большого труда. Тот, кто обратит внимание на засыпающего, сможет и без специальных упражнений понять, что он думает в этот момент и к кому обращены его мысли. А если вы упорными упражнениями овладеете искусством наблюдения за человеческой душой в тот миг, когда она открыта, вы сможете продлевать время наблюдения все дольше и проникать все глубже в сам сон, вы сможете охотиться в нем, как под водой с открытыми глазами. Так становятся ловцами снов».
Повесть об Адаме Рухани 
     Если соединить вместе все сны человечества, получится один огромный человек, существо размером с континент. И это не просто огромный человек, это Адам Рухани, небесный Адам, ангельский предок человека, о котором рассказывают имамы. Этот Адам до Адама был третьим разумом мира в начале, однако он настолько погрузился в себя, что заплутал, а когда очнулся от этого заблуждения, то сбросил в ад всех своих попутчиков - Иблиса и Ахри-мана, и вернулся к Небу, но теперь ему досталось быть там не третьим, а лишь десятым умом, потому что семь небесных херувимов за это время уже заняли места в небесной лестнице над ним. Так Адам-предтеча отстал: семь ступеней лестницы - это степень его отставания от самого себя, и так родилось время. Потому что время - это только та часть вечности, которая опаздывает. Этот ангельский Адам, или Правдам, который был и мужчиной и женщиной одновременно, этот третий ангел, который стал десятым ангелом, вечно стремится достичь себя самого, и в отдельные мгновения это ему удается, но он постоянно падает вновь так, что и по сей день блуждает между десятой и второй ступенью разума.       Таким образом, человеческие сны - это та часть природы человека, которая берет начало в Адаме-предтече, небесном ангеле, потому что он думал так же, как мы видим сны. Он так же быстр, как мы бываем быстры только во сне, а говоря точнее, наши сны созданы из его ангельской быстроты. И говорил он таким же образом, как мы говорим во сне, без настоящего и прошедшего времени, в одном только будущем. И так же, как мы, во сне он не мог убить или оплодотворить. Поэтому ловцы снов блуждают по чужим снам и извлекают из них по кусочкам существо Адама- предтечи, складывая из них так называемые хазарские словари для того, чтобы все эти книги, составленные вместе, воплотили на земле огромное тело Адама Рухани. Если мы следим за нашим ангельским предком в тот момент, когда он поднимается по небесной лестнице, мы и сами приближаемся к Богу, а если имеем несчастье сопровождать его, когда он падает, мы удаляемся от Бога, но ни того, ни другого осознать нам не дано. Мы опираемся на удачу, всегда надеясь, что соприкоснемся с ним в тот момент, когда он находится в пути ко второй ступени лестницы разума и, значит, поможет и нам подняться наверх, ближе к Истине.
 «Повесть об Адаме Рухани
      Если соединить вместе все сны человечества, получится один огромный человек, существо размером с континент. И это не просто огромный человек, это Адам Рухани, небесный Адам, ангельский предок человека, о котором рассказывают имамы. Этот Адам до Адама был третьим разумом мира в начале, однако он настолько погрузился в себя, что заплутал, а когда очнулся от этого заблуждения, то сбросил в ад всех своих попутчиков - Иблиса и Ахри-мана, и вернулся к Небу, но теперь ему досталось быть там не третьим, а лишь десятым умом, потому что семь небесных херувимов за это время уже заняли места в небесной лестнице над ним. Так Адам-предтеча отстал: семь ступеней лестницы - это степень его отставания от самого себя, и так родилось время. Потому что время - это только та часть вечности, которая опаздывает. Этот ангельский Адам, или Правдам, который был и мужчиной и женщиной одновременно, этот третий ангел, который стал десятым ангелом, вечно стремится достичь себя самого, и в отдельные мгновения это ему удается, но он постоянно падает вновь так, что и по сей день блуждает между десятой и второй ступенью разума.  Таким образом, человеческие сны - это та часть природы человека, которая берет начало в Адаме-предтече, небесном ангеле, потому что он думал так же, как мы видим сны. Он так же быстр, как мы бываем быстры только во сне, а говоря точнее, наши сны созданы из его ангельской быстроты. И говорил он таким же образом, как мы говорим во сне, без настоящего и прошедшего времени, в одном только будущем. И так же, как мы, во сне он не мог убить или оплодотворить. Поэтому ловцы снов блуждают по чужим снам и извлекают из них по кусочкам существо Адама- предтечи, складывая из них так называемые хазарские словари для того, чтобы все эти книги, составленные вместе, воплотили на земле огромное тело Адама Рухани. Если мы следим за нашим ангельским предком в тот момент, когда он поднимается по небесной лестнице, мы и сами приближаемся к Богу, а если имеем несчастье сопровождать его, когда он падает, мы удаляемся от Бога, но ни того, ни другого осознать нам не дано. Мы опираемся на удачу, всегда надеясь, что соприкоснемся с ним в тот момент, когда он находится в пути ко второй ступени лестницы разума и, значит, поможет и нам подняться наверх, ближе к Истине.  Так что наша профессия ловцов снов чревата как невиданными удачами, так и огромными бедами. Но от нас это не зависит. Наше дело пытаться. Остальное - вопрос техники.   И под конец еще одно замечание. Иногда пути, пролегающие по чужим снам, намекают на некоторые признаки, по которым можно заключить, находится ли сейчас Адам-предтеча на подъеме своей стези или падает вниз. Этими признаками являются люди, видящие друг друга во сне. Поэтому конечная цель каждого ловца на сны - добраться до такой пары и как можно лучше с ними познакомиться. Дело в том, что два таких человека всегда представляют собой частички тела Адама, находящиеся в различных фазах и, значит, на разных ступенях лестницы разума. Кроме, разумеется, высшей ступени, где Бог плюнул Адаму в рот и облек его язык четырьмя видами слюны. Поэтому, как только найдешь двоих, которые видят друг друга во сне, знай - ты у цели!»
«Повесть о смерти детей
      Смерть детей всегда образец смерти родителей. Мать рождается для того, чтобы дать жизнь своему ребенку, ребенок умирает, чтобы придать форму смерти своего отца. Когда сын умирает раньше отца, отцовская смерть становится вдовой, она искалечена, она остается без образца. Поэтому мы, демоны, умираем легко - у нас нет потомства. И никакой образец смерти нам не задан. Так и люди, не имеющие детей, умирают легко, потому что их всеобъемлющая деятельность в вечности означает лишь одно- единственное угасание, причем очень быстрое, за одно мгновение. Короче говоря, будущие смерти детей как в зеркале отражаются в смертях родителей, как бы по закону с обратным действием. Смерть - это единственное, что наследуется не вперед, а назад, переходит с более молодых на более старых, с сына на отца, - смерть свою предки наследуют от потомков, как дворянство. Наследственная клетка смерти - герб уничтожения, она переходит вместе с течением времени из будущего в прошлое и так связывает смерть с рождением, время с вечностью, Адама Рухани с самим собой. Смерть, таким образом, относится к явлениям семейной и наследственной природы. Но речь при этом идет не о наследовании черных ресниц или козьей оспы. Речь идет о том, как каждый отдельный человек переживает смерть, а не о том, от чего он умирает. Человек умирает от клинка, болезни или возраста, но воспринимает это как нечто совсем другое. Человек никогда не переживает свою, а только чужую, причем будущую, смерть. Смерть, как мы сказали, своих детей. Таким образом, он превращает смерть в общее, семейное имущество, если можно так выразиться. Тот, у кого нет потомства, будет иметь только собственную смерть. Одну-единственную. И наоборот, тот у кого есть дети, будет иметь не свою, а их смерть, умноженную. Страшна смерть людей, имеющих большое потомство, потому что она умножается, ведь жизнь и смерть вовсе не обязательно должны соотноситься один к одному. Вот тебе пример. В одном хазарском монастыре много веков назад жил монах по имени Мокадаса аль-Сафер Z. Молитва его состояла в том, что за свою долгую жизнь в монастыре, где рядом с ним было около десяти тысяч девственниц, он оплодотворил всех этих монахинь. И стал отцом такого же количества детей. Ты знаешь, отчего он умер? Он проглотил пчелу. А ты знаешь, как он умер? Умер сразу десятью тысячами смертей, его смерть была помножена на десять тысяч. За каждого ребенка по одной. Его не пришлось даже хоронить. Эти смерти разнесли его тело на части, такие мелкие, что от него ничего не осталось, кроме этой притчи.
      Все это похоже на другую, всем известную басню о связке прутьев, которую вы, люди, понимаете неправильно. Отец, лежащий на смертном одре и показывающий своим сыновьям, как легко сломать один прут, показывает на самом деле, как легко умирает тот, у кого только один сын. А когда он показывает им, что связку прутьев сломать невозможно, он хочет сказать, что для него смерть станет трудной, тяжелой работой, Он хочет сказать, как мучительно умирать, имея много детей, когда их смерти плодятся, потому что отец переживает все их агонии заранее. Так что чем больше в связке прутьев, тем в большей ты опасности. Это вовсе не придает тебе силы. А о женской смерти и о женских родах мы сейчас и вспоминать не будем - это вещи совсем другой природы, женские смерти не относятся к тому же роду, что и мужские, у них другие законы...»

  "Все, что я заработал и выучил, превратилось в звяканье ложки об зубы".
«Запись об Адаме Кадмоне
      В человеческих снах хазары видели буквы, они пытались найти в них прачеловека, предвечного Адама Кадмона, который был и мужчиной, и женщиной. Они считали, что каждому человеку принадлежит по одной букве азбуки, а что каждая из букв представляет собой частицу тела Адама Кадмона на земле. В человеческих же снах эти буквы комбинируются и оживают в теле Адама. Но эти азбука и речь, которая ими фиксируется, отличаются от тех, что используем мы. Хазары были уверены, что им известно, где лежит граница между двумя языками и двумя письменностями, между божественной речью - давар - и речью людей. Граница, утверждали они, проходит между глаголом и именем! И в частности тетраграмма - тайное имя Бога, которое уже и александрийская "Септуагинта" скрывает под безобидным словом "Kirios",- это вообще не имя, а глагол. Следует также иметь в виду, что и Авраам принимал во внимание глаголы, а не имена, которые Господь использовал при сотворении мира. Язык, которым мы пользуемся, состоит, таким образом, из двух неравных сил, существенным образом отличающихся Друг от друга по своему происхождению. Потому что глагол, логос, закон, представление об истинных процессах, о правильном и целесообразном предшествовали самому акту сотворения мира и всего того, что будет действовать и вступать в отношения. А имена возникли только после того, как были созданы твари этого мира, всего лишь для того, чтобы как-то их обозначить. Так что имена - это просто бубенчики на шапке, они приходят после Адама, который говорит в своем 139-м псалме: "Еще нет слова на языке моем - Ты, Господи, уже знаешь его совершенно". То, что имена предназначены быть основой людских имен, только лишний раз подтверждает, что они не относятся к кругу слов, составляющих Божие имя. Потому что Божие имя (Тора) это глагол, и этот глагол начинается с Алеф. Бог смотрел в Тору, когда создавал мир, поэтому слово, которым начинается мир, это глагол. Таким образом, наш язык имеет два слоя - один слой божественный, а другой - сомнительного порядка, связанный, судя по всему, с геенной, с пространством на севере от Господа. Так ад и рай, прошлое и будущее содержатся в языке и в его письменах.  И в письменах языка! Здесь виднеется дно тени. Земная азбука представляет собой зеркало небесной и разделяет судьбу языка. Если мы используем вместе и имена, и глаголы (хотя глаголы стоят бесконечно выше имен, ибо не равны ни их возраст, ни происхождение, ибо они возникли до, а имена после Творения), то все это относится и к азбуке. Поэтому буквы, которыми записывают имена, и буквы, которыми фиксируются глаголы, не могут быть одного сорта, и они с незапамятных времен были поделены на два вида знаков и только сейчас перемешались в наших глазах, потому что как раз в глазах и прячется забывчивость. Так же как каждая буква земной азбуки соответствует какой-то части тела человека, так и буквы небесной азбуки соответствуют, каждая своей, частице тела Адама Кадмона, а просветы между буквами отмечают ритм его движения. Но ввиду того, что параллельность Божией и человеческой азбуки недопустима, одна из них всегда отступает, чтобы дать место другой; и наоборот, когда другая распространяется - отступает первая. Это же верно и для письмен Библии - Библия постоянно дышит. Мгновениями в ней сверкают глаголы, а стоит им отступить, чернеют имена, правда, мы этого видеть не можем, так же как нам не дано прочитать, что пишет черный огонь по белому огню. Так и тело Адама Кадмона попеременно то наполняет наше существо, то покидает его, как при отливе, в зависимости от того, распространяется или отступает небесная азбука. Буквы нашей азбуки возникают наяву, а буквы небесной азбуки появляются в наших снах, рассыпанные как свет и песок по водам земли в час, когда Божий письмена прильют и вытеснят из нашего спящего глаза письмена человеческие. Потому что во сне думают глазами и ушами, речи во сне не нужны имена, она использует лишь одни глаголы, и только во сне любой человек цадик, и никогда не убийца... Я, Самуэль Коэн, пишущий эти строки, так же, как хазарские ловцы снов, ныряю в области темной стороны света и пытаюсь извлечь заточенные там Божий искры, однако может случиться, что моя собственная душа останется там в плену. Из букв, которые я собираю, и из слов тех, кто занимался этим же до меня, я составляю книгу, которая, как говорили хазарские ловцы снов, явит собой тело Адама Кадмона на земле...»
"Существует огромная разница - сказал Исаак Сангари кагану, - между Адамом, которого создал Иегова, и его сыном Сифом, которого создал сам Адам. Дело в том, что Сиф и все люди после него представляют собой и намерение Бога, и дело человека. Поэтому следует различать намерения и дела. Намерение и в человеке осталось чистым, божественным, глаголом или логосом, оно предваряет собой акт в качестве его концепции, но дело - всегда земное, оно носит имя Сиф. Достоинства и недостатки скрыты в нем, как спрятанные друг в друге пустые деревянные куклы, каждая из которых меньше предыдущей. И только таким образом можно разгадать человека - снимая с него пустых кукол, одну за другой, большую полусферу с меньшей.»
"Истина прозрачна и поэтому незаметна, а ложь мутна, она не пропускает ни света, ни взгляда. Существует и нечто третье, где истина и ложь перемешаны, это встречается чаще всего. Одним глазом мы видим сквозь истину, и этот взгляд теряется в бесконечности навсегда, Другим глазом мы не видим сквозь ложь ни пяди, и этот взгляд не проникает никуда, он остается на земле, с нами. Поэтому по жизни мы ползем на боку. Поэтому истину нельзя понять столь же непосредственно, как и ложь, она познается только из сравнения истины и лжи.»
* * *

    Жан Поль Сартр.
                Тошнота
                (фрагменты)
У
 меня не было приключений. В моей жизни случались истории, происшествия, события -- что угодно. Но не приключения. И дело тут не в словах, я начинаю это понимать. Было нечто, чем я, не сознавая этого, дорожил больше всего на свете. Это была не любовь, боже мой, нет, и не слава, не богатство. Это было... В общем, я воображал, что в известные минуты моя жизнь приобретала редкий и драгоценный смысл. И для этого не было нужды в каких-то особых обстоятельствах, нужна была просто некоторая четкость. Нынешняя моя жизнь не слишком блистательна, но время от времени, например, когда в кафе играла музыка, я возвращался вспять и говорил себе: в былые дни, в Лондоне, в Мекнесе, в Токио я пережил восхитительные минуты, у меня были приключения. И вот теперь это у меня отнимают. Без всякого видимого повода я вдруг понял, что обманывал себя десять лет. Приключения бывают в книгах. Правда, все, о чем говорится в книгах, может случиться и в жизни, но совсем не так. А именно тем, как это случается, я и дорожил.
Во-первых, начало всегда должно было быть настоящим началом. Увы! Теперь я так ясно вижу, чего я хотел. Истинное начало возникает как звук трубы, как первые ноты джазовой мелодии, оно разом прогоняет скуку, уплотняет время. О таких особенных вечерах потом говорят: "Я гулял, был майский вечер". Ты гуляешь, взошла луна, ты ничем не занят, бездельничаешь, немного опустошен. И вдруг у тебя мелькает мысль: "Что-то случилось". Что угодно -- может, в темноте что-то скрипнуло или на улице мелькнул легкий силуэт. Но это крохотное событие не похоже на другие -- ты сразу чувствуешь, оно предваряет что-то значительное, чьи очертания еще теряются во мгле, и ты говоришь себе: "Что-то начинается".
Что-то начинается, чтобы прийти к концу: приключение не терпит длительности; его смысл -- в его гибели. К этой гибели, которая, быть может, станет и моей, меня влечет неотвратимо. И кажется, что каждое мгновение наступает лишь затем, чтобы потянуть за собой те, что следуют за ним. И каждым мгновением я безгранично дорожу -- я знаю: оно неповторимо, незаменимо, -- но я не шевельну пальцем, чтобы помешать ему сгинуть. Я знаю: вот эта последняя минута -- в Берлине ли, в Лондоне ли, -- которую я провожу в объятьях этой женщины, встреченной позавчера, минута, страстно мной любимая, женщина, которую я готов полюбить, -- уже истекает. Я уеду в другие страны. Я никогда больше не увижу эту женщину, никогда не повторится эта ночь. Я склоняюсь над каждой секундой, стараюсь исчерпать ее до дна, все, что она содержит -- и мимолетную нежность прекрасных глаз, и уличный шум, и обманчивый свет зари, -- я стараюсь вобрать в себя, навеки запечатлеть в себе, и, однако, минута истекает, я не удерживаю ее, мне нравится, что она уходит.
А потом вдруг что-то разбивается вдребезги. Приключение окончено, время вновь обретает свою будничную вязкость. Я оглядываюсь: позади меня прекрасная мелодическая форма сейчас канет в прошлое. Она уменьшается, идя на ущерб, она съеживается, и вот конец уже сливается в одно с началом. И, провожая взглядом эту золотую точку, я думаю, что, даже если мне пришлось едва не поплатиться жизнью, разориться, потерять друга, я согласился бы пережить заново все, от начала до конца, в тех же самых обстоятельствах. Но приключение нельзя ни повторить, ни продлить.
Да, вот чего я хотел -- увы, хочу и сейчас. Когда поет Негритянка, меня охватывает такое безграничное счастье. Каких вершин я мог бы достичь, если бы тканью мелодии стала моя СОБСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ.
А мысль, неизреченная, все здесь. Она невозмутимо ждет. И мне кажется, что она говорит: "Вот как? Вот, оказывается, ЧЕГО ты хотел? Ну так этого-то у тебя как раз никогда и не было (вспомни: ты просто морочил себя игрой слов, называл приключениями мишуру странствий, любовь продажных девок, потасовки, побрякушки) и никогда не будет, ни у тебя, ни у кого другого".
Но почему? ПОЧЕМУ?»
«Вот ход моих рассуждений: для того, чтобы самое банальное происшествие превратилось в приключение, достаточно его РАССКАЗАТЬ. Это-то и морочит людей; каждый человек -- всегда рассказчик историй, он живет в окружении историй, своих и чужих, и все, что с ним происходит, видит сквозь их призму. Вот он и старается подогнать свою жизнь под рассказ о ней.
Но приходится выбирать: или жить, или рассказывать. Вот, например, в Гамбурге я вел довольно странный образ жизни с некой Эрной, которой я не доверял и которая меня боялась. Но я был внутри этой жизни, я о ней не думал. И вот однажды вечером, в маленьком кафе в Санкт-Паули, ей понадобилось выйти в уборную. А я остался один, патефон играл "Blue sky"(_12). И я стал рассказывать себе самому все, что случилось со мной после того, как я приехал в Гамбург. Я говорил себе: "На третий день вечером я вошел в дансинг под названием "Голубой грот" и заметил высокую полупьяную женщину. Эту женщину я сейчас жду, слушая "Blue sky". С минуты на минуту она вернется, сядет со мной рядом и повиснет у меня на шее". И тут я вдруг почувствовал, что у меня приключение. Но Эрна вернулась, села рядом со мной, повисла у меня на шее, и сам не знаю почему, я ее тут же возненавидел. А теперь я знаю почему -- надо было снова начинать жить, а чувство приключения исчезло.
Пока живешь, никаких приключений не бывает. Меняются декорации, люди приходят и уходят -- вот и все. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно. Время от времени подбиваешь частичный итог, говоришь себе: вот уже три года я путешествую, три года как я в Бувиле. И конца тоже нет -- женщину, друга или город не бросают одним махом. И потом все похоже -- будь то Шанхай, Москва или Алжир, через полтора десятка лет все они на одно лицо. Иногда -- редко -- вникаешь вдруг в свое положение: замечаешь, что тебя заарканила баба, что ты влип в грязную историю. Но это короткий миг. А потом все опять идет по-прежнему, и ты снова складываешь часы и дни. Понедельник, вторник, среда. Апрель, май, июнь. 1924, 1925, 1926.
Это называется жить. Но когда ты рассказываешь свою жизнь, все меняется; только никто этой перемены не замечает, и вот доказательство: люди недаром толкуют о правдивых историях. Будто истории вообще могут быть правдивыми; события развертываются в одной последовательности, рассказываем же мы их в обратной. Нам кажется, что мы начинаем с начала. "Случилось это погожим осенним вечером 1922 года. Я работал письмоводителем у нотариуса в Маромме". Но на самом деле начинаешь с конца. Конец здесь, он присутствует здесь невидимкой, это он придает произнесенным словам торжественную значимость начала. "Я вышел погулять и не заметил, как оказался за чертой города, меня одолевали денежные заботы". Фраза эта, взятая сама по себе, просто означает, что персонаж, о котором идет речь, ушел в свои мысли, был мрачен и находился за тридевять земель от каких бы то ни было приключений -- то есть был в таком настроении, когда все происходящее проходит мимо тебя. Но конец-то ведь здесь, рядом, он преображает все. Для нас названный персонаж -- уже герой истории. Его мрачность, его денежные заботы куда драгоценнее наших -- их позолотил свет грядущих страстей. И рассказ развертывается задом наперед: мгновения перестали наудачу громоздиться одно на другое, их подцепил конец истории, он притягивает их к себе, а каждое из них в свою очередь тянет за собой предшествующее мгновение. "Стояла ночь, улица была пустынна". Фраза брошена как бы невзначай, она кажется лишней, но нас не обмануть, мы наматываем ее на ус: важность этих сведений мы скоро оценим. И чувство у нас такое, будто герой пережил все подробности этой ночи как знамение, как провозвестье, и даже кажется, что он жил только в эти знаменательные минуты и был слеп и глух ко всему, что не возвещало приключения. Мы забываем, что будущее там пока еще не присутствовало, и персонаж просто гулял ночью, и ночь была лишена предвестий, она вперемежку предлагала ему свои однообразные сокровища, и он черпал их без разбора.
Я хотел, чтобы мгновения моей жизни следовали друг за другом, выстраиваясь по порядку, как мгновения жизни, которую вспоминаешь. А это все равно что пытаться ухватить время за хвост».
«Когда я пьян, меня не рвет, но лучше бы уж рвало. Вчера я даже не мог бы оправдаться, что пьян. Я просто воодушевился, как дурак. Мне надо очиститься с помощью отвлеченных мыслей, прозрачных, как вода.
Чувство приключения, безусловно, не зависит от событий -- доказательство налицо. Это скорее способ, каким нанизываются мгновения. Происходит, по-моему, вот что: ты вдруг начинаешь чувствовать, что время течет, что одно мгновение влечет за собой другое, а это другое -- третье и так далее; что каждое мгновение исчезает, что бесполезно пытаться его удержать и т.п. И тогда это свойство мгновений ты переносишь на то, что происходит внутри этих мгновений; то, что принадлежит форме, переносишь на содержание. Вообще о пресловутом течении времени говорят много, но его не видят. Ты видишь, например, женщину, понимаешь, что она постареет, однако ты не ВИДИШЬ, как она стареет. Но иногда тебе кажется, что ты ВИДИШЬ, как она становится старой, и чувствуешь, как сам стареешь с ней вместе, -- это и есть чувство приключения.
Если память мне не изменяет, это зовется необратимостью времени. Чувство приключения -- это, пожалуй, попросту и есть чувство необратимости времени. Только почему оно присуще нам не всегда? Может, время не всегда необратимо? Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь делать что хочешь: забежать вперед, возвратиться вспять -- значения не имеет, а в другие минуты петли стягиваются, и вот эти минуты упускать нельзя, потому что начать сначала невозможно.
Анни умела извлекать из времени все, что в нем заложено. В ту пору, когда она жила в Джибути, а я в Адене и я приезжал на сутки повидаться с ней, она ухитрялась искусно громоздить между нами все новые недоразумения, пока до моего отъезда не оставалось шестьдесят минут; шестьдесят минут -- ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать, как одна за другой проходят секунды. Помню один из таких ужасных вечеров. В полночь я должен был ехать обратно. Мы отправились в кино на открытом воздухе; оба дошли до отчаяния, и она, и я. Только игру вела она. В одиннадцать часов, когда начался какой-то длинный фильм, она взяла меня за руку и молча стиснула ее в своей. Меня пронзило острое ощущение счастья -- мне не надо было глядеть на часы, чтобы понять: сейчас одиннадцать. С этого мгновения мы стали ощущать, как текут минуты. В тот раз мы расставались на три месяца. В какой-то миг на экране возникло очень светлое изображение, тьма вокруг рассеялась, и я увидел, что Анни плачет. Потом в полночь она горячо сжала мою руку и выпустила ее; я поднялся и ушел, не сказав ей ни слова. Это была отличная работа».
«Мягкий свет; люди сидят по домам, они, конечно, тоже зажгли лампы. Они читают или смотрят в окно на небо. Для них... для них все иначе. Они состарились по-другому. Они живут среди завещанного добра, среди подарков, и каждый предмет их обстановки -- воспоминание. Каминные часы, медали, портреты, ракушки, пресс-папье, ширмы, шали. Их шкафы битком набиты бутылками, отрезами, старой одеждой, газетами -- они сохранили все. Прошлое -- это роскошь собственника.
А где бы я стал хранить свое прошлое? Прошлое в карман не положишь, надо иметь дом, где его разместить. У меня есть только мое тело, одинокий человек со своим одиноким телом не может удержать воспоминания, они проходят сквозь него. Я не имею права жаловаться: я хотел одного -- быть свободным.
Маленький человек ерзает и вздыхает. Он совсем съежился в своем пальто, но время от времени выпрямляется, обретая человеческий облик. У него тоже нет прошлого. Если хорошенько поискать, можно, конечно, найти у родственников, которые с ним больше не встречаются, фотографию какой-нибудь свадьбы, на которой он присутствует в крахмальном воротничке, рубашке с пластроном и с торчащими молодыми усиками. От меня, наверно, не осталось и этого.
Вот он опять на меня смотрит. Сейчас он со мной заговорит, я весь ощетинился. Никакой симпатии мы друг к другу не чувствуем -- просто мы похожи, в этом все дело. Он одинок, как я, но глубже погряз в одиночестве. Вероятно, он ждет твоей Тошноты или чего-нибудь в этом роде. Стало быть, теперь уже есть люди, которые меня узнают: поглядев на меня, они думают: "Этот из наших". Ну так в чем дело? Чего ему надо? Он должен понимать: помочь мы ничем друг другу не можем. Люди семейные сидят по домам посреди своих воспоминаний. А мы, два беспамятных обломка, -- здесь. Если он сейчас встанет и обратится ко мне, я взорвусь». Только все дело в том, что эти разговоры набили мне оскомину еще в юности. Правда, вырос я не в семье профессионалов. Но существуют ведь и любители. Секретари, служащие, торговцы, те, кто в кафе слушают других; к сорока годам их распирает опыт, который они не могут сбыть на сторону. По счастью, они наплодили детей, их-то они и заставляют потреблять этот опыт, не сходя с места. Они хотели бы внушить нам, что их прошлое не пропало даром, что их воспоминания потихоньку сгустились, обратившись в Мудрость. Удобное прошлое! Карманное прошлое, книжица из золотой библиотеки, полная прописных истин. "Поверьте мне, я говорю на основании опыта, всему, что я знаю, меня научила жизнь". Да разве Жизнь взялась бы думать за них? Все новое они объясняют с помощью старого, а старое -- с помощью событий еще более древних, как те историки, которые Ленина изображают русским Робеспьером, а Робеспьера -- французским Кромвелем: в конечном счете они так ничего и не поняли.... За их спесью угадывается угрюмая лень; замечая только, как одна видимость сменяет другую, они зевают и думают: ничто не ново под луною. "Старый псих" -- и доктор Роже смутно вспоминает других старых психов, не помня ни одного из них в отдельности. Что бы ни выкинул мсье Ахилл, мы не должны удивлялься: ВСЕ ПОНЯТНО -- старый псих!
Он вовсе не старый псих -- ему страшно. Чего он боится? Когда ты хочешь что-то понять, ты оказываешься с этим "что-то" лицом к лицу, совсем один, без всякой помощи, и все прошлое мира ничем тебе помочь не может. А потом это "что-то" исчезает, и то, что ты понял, исчезает вместе с ним.
Питаться общими соображениями куда отраднее. К тому же профессионалы, да и любители тоже, в конце концов всегда оказываются правы. Их мудрость советует производить как можно меньше шума, как можно меньше жить, постараться, чтобы о тебе забыли. Больше всего они любят рассказывать о людях неблагоразумных, о чудаках, которых постигла кара. Ну что ж, наверно, так и бывает, никто не станет утверждать обратное. Быть может, у мсье Ахилла совесть не совсем спокойна. Быть может, он думает -- послушайся он советов своего отца, своей старшей сестры, он не дошел бы до того, до чего дошел. Доктор вправе судить. Он ведь не загубил свою жизнь, он сумел стать полезным для окружающих. Спокойный, могущественный, навис он над этим жалким обломком; он – скала. Доктор Роже допил свой кальвадос. Его мощное тело обмякло, тяжело опустились веки. Я впервые вижу его лицо без глаз: это картонная маска вроде тех, что сегодня продают в лавках. Щеки у него жуткого розового цвета... И вдруг мне становится ясно: этот человек скоро умрет. Он наверняка это знает -- ему довольно посмотреться в зеркало: с каждым днем он все больше похож на свой будущий труп. Вот что такое их опыт, вот почему я часто говорю себе: от их опыта несет мертвечиной, это их последнее прибежище. Доктор очень хотел бы верить в этот свой опыт, он хотел бы скрыть от себя невыносимую правду: что он один и нет у него ни умудренности, ни прошлого, и разум его мутнеет, и тело разрушается. И вот он старательно возвел, благоустроил, обставил свой маленький компенсаторный бред: он уверяет себя, будто он прогрессирует. У него провалы памяти, мозг иногда работает вхолостую? Ну и что ж -- просто он избегает теперь скоропалительных суждений молодости. Он больше не понимает того, что пишут в книгах? Ну и что ж -- просто ему теперь не хочется читать. Он больше не может заниматься любовью? Но он немало занимался ею в свое время. А любовные шашни куда лучше иметь в прошлом, чем в настоящем, -- на расстоянии можно судить, сравнить, обдумать. И чтобы хватило сил лицезреть в зеркалах свое покойницкое лицо, он пытается уверовать, что резец запечатлел на этом лице уроки опыта.
Доктор слегка повернул голову. Веки его приоткрылись, он глядит на меня розовыми со сна глазами. Я улыбаюсь ему. Я хотел бы, чтобы эта улыбка открыла ему все, что он тщится от себя скрыть. Если бы он мог подумать: "Этот тип ЗНАЕТ, что я скоро подохну!" -- он бы проснулся. Но веки его снова смыкаются: он уснул. А я ухожу, оставляя мсье Ахилла охранять его сон.

                * * *

                А.П. Чехов
                Палата № 6
                (фрагменты)
И
ван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных,  бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией  преследования.  Он или лежит на постели, свернувшись калачиком, или же ходит из  угла  в  угол, как бы для моциона, сидит же очень редко. Он всегда возбужден, взволнован  и напряжен каким-то смутным, неопределенным  ожиданием.  Достаточно  малейшего шороха  в  сенях  или  крика  на  дворе,  чтобы  он  поднял  голосу  и  стал прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли ищут? И лицо его  при  этом выражает крайнее беспокойство и отвращение. Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и  несчастное, отражающее в себе, как  в  зеркале,  замученную  борьбой  и  продолжительным страхом душу. Гримасы его странны и болезненны, по тонкие черты,  положенные на его лицо глубоким искренним страданием,  разумны  и  интеллигентны,  и  в глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне он сам, вежливый,  услужливый  и необыкновенно  деликатный  в  обращении  со  всеми,  кроме   Никиты.   Когда кто-нибудь роняет пуговку или  ложку,  он  быстро  вскакивает  с  постели  и поднимает. Каждое утро он поздравляет своих товарищей с добрым утром, ложась спать - желает им спокойной ночи. Кроме постоянно напряженного состояния  и  гримасничанья,  сумасшествие его выражается еще в следующем. Иногда по вечерам  он  запахивается  в  свой халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро ходить из угла  в угол и между кроватей. Похоже на то, как будто у него сильная лихорадка.  Потому, как он внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его не будут слушать  или  не  поймут,  он  нетерпеливо  встряхивает  головой  и продолжает  шагать.  Но  скоро  желанно  говорить  берет  верх  над  всякими соображениями, и он дает себе волю и говорит горячо  и  страстно.  Речь  его беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но  зато в ней слышится, и в словах и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда  он говорит, вы узнаете в ном сумасшедшего ч человека. Трудно передать на бумаге его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет  на  земле,  об  оконных решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников. Получается беспорядочное, нескладное попури из старых,  но  еще  не  допетых песен.
Лет двенадцать - пятнадцать тому  назад  в  городе,  на  самой  главной улице, в собственном доме  проживал  чиновник  Громов,  человек  солидный  и зажиточный. У него было два  сына:  Сергей  и  Иван.  Будучи  уже  студентом четвертого курса, Сергей заболел скоротечною чахоткой и умер, и  эта  смерть как бы послужила началом целого ряда несчастий, которые вдруг посыпались  на семью Громовых. Через неделю после похорон Сергея старик отец был отдан  под суд за подлоги и растраты и вскоре умер в тюремной больнице от тифа.  Дом  и вся движимость были проданы с молотка, и Иван Дмитрич с матерью остались без всяких средств. Прежде, при отце, Иван Дмитрич, проживая в Петербурге, где он учился  в университете, получал шестьдесят-семьдесят рублей в месяц и не имел никакого понятия о нужде, теперь же ему пришлось резко изменить свою жизнь. Он должен был от утра до ночи давать грошовые уроки, заниматься перепиской и  все-таки голодать, так как весь заработок посылался матери на пропитание. Такой жизни не выдержал Иван Дмитрич; он пал духом, захирел и, бросив университет, уехал домой. Здесь, в городке, он по протекции получил  место  учителя  в  уездном училище, но не сошелся с товарищами, не понравился ученикам и  скоро  бросил место. Умерла мать. Он с полгода ходил без места, питаясь  только  хлебом  и водой, затем поступил в судебные пристава. Эту должность занимал он  до  тех пор, пока не был уволен по болезни. Он никогда, даже в молодые студенческие годы, не производил впечатления здорового. Всегда он был бледен, худ, подвержен  простуде,  мало  ел,  дурно спал. От одной рюмки вина у него кружилась голова и делалась  истерика.  Его всегда тянуло к людям, но  благодаря  своему  раздражительному  характеру  и мнительности он ни с кем близко не сходился и друзей не имел. О горожанах он всегда отзывался с презрением, говоря, что их  грубое  невежество  и  сонная животная жизнь кажутся ему мерзкими и отвратительными. Говорил  он  тенором, громко, горячо и не иначе, как негодуя  и  возмущаясь,  или  с  восторгом  и удивлением, и всегда искренно. О чем, бывало, ни заговоришь с  ним,  он  все сводит к одному: в городе  душно  и  скучно  жить,  у  общества  нет  высших интересов, оно ведет тусклую, бессмысленную жизнь, разнообразя ее  насилием, грубым развратом и лицемерием; подлецы сыты  и  одеты,  а  частные  питаются крохами;  нужны  школы,  местная  газета  с  честным  направлением,   театр, публичные чтения, сплоченность  интеллигентных  сил;  нужно,  чтоб  общество сознало себя и ужаснулось. В своих суждениях о людях он клал густые  краски, только белую и черную, не признавая никаких оттенков; человечество  делилось у него на честных и подлецов; середины же не было. О  женщинах  и  любви  он всегда говорил страстно, с восторгом, но ни разу не был влюблен. В городе, несмотря на резкость его суждений и нервность, его  любили  и за глаза ласково называли Ваней. Его врожденная деликатность,  услужливость, порядочность, нравственная чистота и его  поношенный  сюртучок,  болезненный вид и семейные несчастия внушали хорошее, теплое и грустное чувство; к  тому же он был хорошо образован и начитан, знал, по мнению горожан, все и  был  в городе чем-то вроде ходячего справочного словаря. Читал он очень много. Бывало, все сидит в клубе, нервно теребит бородку и перелистывает журналы и книги; а по лицу его видно, что он  не  читает,  а глотает, едва успев разжевать. Надо думать, что чтение  было  одною  из  его болезненных привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался на все, что попадало ему под руки, даже на прошлогодние газеты и календари.  Дома  у себя читал он всегда лежа.
Однажды осенним утром, подняв воротник своего пальто и шлепая по грязи, по переулкам и задворкам пробирался Иван Дмитрич к какому-то мещанину, чтобы получить но исполнительному листу.  Настроение  у  него  было  мрачное,  как всегда по утрам. В одном  из  переулков  встретились  ему  два  арестанта  в кандалах и с ними четыре конвойных с  ружьями.  Раньше  Иван  Дмитрич  очень часто встречал арестантов,  и  всякий  раз  они  возбуждали  в  нем  чувства сострадания и неловкости, теперь же эта встреча произвела на  него  какое-то особенное, странное впечатление. Ему вдруг  почему-то  показалось,  что  его тоже могут заковать в кандалы и таким же образом вести по грязи  в,  тюрьму. Побывав у мещанина и возвращаясь к  себе  домой,  он  встретил  около  почты знакомого полицейского надзирателя, который поздоровался и прошел с  ним  по улице несколько шагов, и почему-то это показалось ему  подозрительным.  Дома целый день у него не выходили из головы арестанты и  солдаты  с  ружьями,  и непонятная душевная тревога мешала ему читать и сосредоточиться. Вечером  он не зажигал у себя огня, а ночью не спал и все думал о  том,  что  его  могут арестовать, заковать и посадить в тюрьму. Он не знал за собой никакой вины и мог поручиться, что и в будущем никогда на убьет, не подожжет и не  украдет; но разве трудно  совершить  преступление  нечаянно,  невольно,  и  разве  не возможна клевета, наконец судебная ошибка? Ведь недаром же вековой  народный опыт учит от сумы да тюрьмы не зарекаться. А судебная ошибка при  теперешнем судопроизводстве очень возможна, и ничего в ней нет мудреного. Люди, имеющие служебное,  деловое  отношение   к   чужому   страданию,   например   судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам  иначе,  как формально; с этой стороны они ничем не  отличаются  от  мужика,  который  на задворках режет баранов и телят и не  замечает  крови.  При  формальном  же, бездушном отношении к личности, для того  чтобы  невинного  человека  лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только  одно:  время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, да которые судье  платят жалованье, а затем - все кончено. Ищи потом справедливости и защиты  в  этом маленьком, грязном городишке, за двести верст от железной дороги!  Да  и  не смешно ли помышлять  о  справедливости,  когда  всякое  насилие  встречается обществом,  как  разумная  и  целесообразная  необходимость,  и  всякий  акт милосердия,  например  оправдательный   приговор,   вызывает   целый   взрыв неудовлетворенного, мстительного чувства?  Утром Иван Дмитрич поднялся с постели в ужасе, с холодным потом на лбу, совсем уже уверенный, что его могут арестовать каждую минуту. Если вчерашние тяжелые мысли так долго не оставляют его, думал он, то, значит, в  них  ость доля правды. Не могли же они в самом  деле  прийти  в  голову  безо  всякого повода. Городовой не спеша прошел мимо окон:  это  недаром.  Вот  два  человека остановились около дома и молчат. Почему они молчат?  И для Ивана Дмитрича наступили мучительные дин и ночи. Все  проходившие мимо окон и входившие во  двор  казались  шпионами  и  сыщиками.  В  полдень обыкновенно исправник проезжал на паре по  улице;  это  он  ехал  из  своего подгородного имения в полицейское  правление,  но  Ивану  Дмитричу  казалось каждый раз, что он едет слишком быстро и с  каким-то  особенным  выражением: очевидно, опешит объявить, что в городе проявился очень  важный  преступник. Иван Дмитрич вздрагивал при всяком звонке и стуке в ворота,  томился,  когда встречал у хозяйки нового человека; при встрече с полицейскими и  жандармами улыбался и насвистывал, чтобы караться равнодушным.  Он  не  спал  все  ночи напролет, ожидая ареста, но громко  храпел  и  вздыхал,  как  сонный,  чтобы хозяйке казалось, что он спит; ведь если не  спит,  то  значит,  его  мучают угрызения совести - какая улика! Факты и здравая логика  убеждали  его,  что все эти страхи - вздор и психопатия, что в аресте и тюрьме,  если  взглянуть на дело пошире, в сущности, нет ничего страшного - была бы совесть спокойна; но чем умнее и логичнее он рассуждал, тем сильнее и мучительнее  становилась душевная тревога. Это было похоже на о, как один  пустынник  хотел  вырубить себе местечко в девственном лесу; чем усерднее он работал топором, тем  гуще и сильнее разрастался лес. Иван  Дмитрич  в  конце  концов,  видя,  что  это бесполезно, совсем бросил рассуждать и весь отдался отчаянию и страху. Он стал уединяться и избегать людей. Служба и раньше была ему противна, теперь же она стала для него  невыносима.  Он  боялся,  что  его  как-нибудь подведут, положат ему незаметно в карман взятку и потом уличат, или  он  сам нечаянно сделает  в  казенных  бумагах  ошибку,  равносильную  подлогу,  или потеряет чужие деньги. Странно, что никогда в другое время мысль его не была так гибка и изобретательна, как  теперь,  когда  он  каждый  день  выдумывал тысячи разнообразных поводов  к  тому,  чтобы  серьезно  опасаться  за  свою свободу и честь. Но зато значительно ослабел  интерес  к  внешнему  миру,  в частности к книгам, и стала сильно изменять память. Весной,  когда  сошел  снег,  в  овраге  около   кладбища   нашли   два полусгнившие трупа - старухи и мальчика, с признаками насильственной смерти. В городе только и разговора было, что об этих трупах и неизвестных  убийцах. Иван Дмитрич, чтобы не  подумали,  что  это  он  убил,  ходил  по  улицам  и улыбался, а при встрече со знакомыми бледнел, краснел и начинал уверять, что нет подлее преступления, как убийство слабых  и  беззащитных.  Но  эта  ложь скоро утомила его, и, после некоторого размышления,  он  решил,  что  в  его положении самое лучшее  -  это  спрятаться  в  хозяйкин  погреб.  В  погребе просидел он день, потом ночь  и  другой  день,  сильно  озяб  и,  дождавшись потемок, тайком, как вор, пробрался к себе в комнату. До  рассвета  простоял он среди комнаты, не шевелясь и прислушиваясь. Рано утром до восхода  солнца хозяйке пришли печники. Иван Дмитрич хорошо  знал,  что  они  пришли  затем, чтобы  перекладывать  в  кухне  печь,  но  страх  подсказал  ему,  что   это полицейские, переодетые  печниками.  Он  потихоньку  вышел  из  квартиры  и, охваченный ужасом, без шапки и сюртука, побежал по  улице.  За  ним  с  лаем гнались собаки, кричал где-то позади мужик, в ушах свистел воздух,  и  Ивану Дмитричу казалось, что насилие всего мира скопилось за его спиной и  гонится за ним. Его задержали, привели домой и  послали  хозяйку  за  доктором.  Доктор Андрей Ефимыч, о котором речь впереди, прописал холодные примочки на  голову и лавровишневые капли, грустно покачал головой и ушел, сказав  хозяйке,  что уж больше он но придет, потому что не следует мешать людям  сходить  с  ума. Так как дома не на что  было  жить  и  лечиться,  то  скоро  Ивана  Дмитрича отправили в больницу и положили его там в палате для  венерических  больных. Он  не  спал  по  ночам,  капризничал  и  беспокоил  больных  и  скоро,   по распоряжению Андрея Ефимыча, был переведен в палату N 6. Через год в городе уже совершенно забыли про Ивана  Дмитрича,  и  книги его, сваленные хозяйкой в сани под навесом, были растасканы мальчишками.
Вероятно, нигде в  другом  месте  так  жизнь  не  однообразна,  как  во  флигеле. Утром больные, кроме паралитика  и  толстого  мужика,  умываются  в сенях из большого ушатa и утираются фалдами халатов;  после  этого  пьют  из оловянных кружек чай, который приносит из главного корпуса  Никита.  Каждому полагается по одной кружке. В полдень едят щи  из  кислой  капусты  и  кашу, вечером ужинают кашей, оставшейся  от  обеда.  В  промежутках  лежат,  спят, глядят в окна и ходят из угла  в  угол.  И  так  каждый  день.  Даже  бывший сортировщик говорит все об одних и тех же орденах. Свежих людей редко видят в палате N 6. Новых  помешанных  доктор  давно уже не принимает, а любителей посещать  сумасшедшие  дома  немного  на  этом свете.
Страшный слух!
     Доктор Андрей Ефимыч  Рагин  -  замечательный  человек  в  своем  роде. Говорят, что в ранней молодости он  был  очень  набожен  и  готовил  себя  к духовной карьере и что, кончив в 1863 году курс в гимназии,  он  намеревался поступить в духовную академию, но будто  бы  его  отец,  доктор  медицины  и хирург, едко посмеялся над ним и заявил категорически, что не будет  считать его своим сыном, если он пойдет в попы. Насколько это верно -  не  знаю,  но сам Андрей Ефимыч не раз признавался, что он никогда не чувствовал призвания к медицине и вообще к специальным наукам. Как бы то ни  было,  кончив  курс  по  медицинскому  факультету,  он  в священники не постригся. Набожности он не проявлял и  на  духовную  особу  в начале своей врачебной карьеры походил так же мало, как теперь. Наружность у него тяжелая,  грубая,  мужицкая;  своим  лицом,  бородой, плоскими волосами и крепкам, неуклюжим сложением напоминает  он  трактирщика на большой дороге, разъевшегося, невоздержанного и  крутого.  Лицо  суровое, покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При  высоком  росте  и широких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком  -  дух вон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече в узком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы  дать  дорогу,  и  не басом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: "Виноват!"  У  него  на шее  небольшая  опухоль,  которая  мешает  ему  носить  жесткие  крахмальные воротнички, и потому он  всегда  ходит  в  мягкой  полотняной  или  ситцевой сорочке. Вообще одевается он не по-докторски. Одну и ту же пару  он  таскает лет по десяти, а новая одежда, которую он обыкновенно покупает  в  жидовской лавке, кажется на нем такою же поношенною и помятою, как старая; в  одном  и том же сюртуке он и больных принимает, и обедает, и в гости ходит; по это не из скупости, а от полного невнимания к своей наружности.  Когда  Андрей  Ефимыч  приехал  в  город,  чтобы   принять   должность, "богоугодное заведение" находилось в ужасном состоянии. В палатах, коридорах и в больничном дворе  тяжело  было  дышать  от  смрада.  Больничные  мужики, сиделки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались,  что  житья нет от тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении не  переводилась рожа. На всю больницу было только два скальпеля и ни  одного  термометра,  в ваннах держали картофель. Смотритель, кастелянша и фельдшер грабили больных, а про старого доктора, предшественника Андрея Ефимыча,  рассказывали,  будто он занимался тайною продажей больничного спирта и завел себе  из  сиделок  и больных женщин целый гарем. В городе отлично знали про эти беспорядки и даже преувеличивали их, но относились к ним спокойно; одни  оправдывали  их  тем, что в больницу ложатся  только  мещане  и  мужики,  которые  не  могут  быть недовольны, так как дома живут гораздо хуже, чем в больнице: не рябчиками же их кормить! Другие же в оправдание говорили, что одному  городу  без  помощи земства не под силу содержать хорошую больницу; слава богу, что хоть плохая, да есть. А молодое земство не открывало лечебницы ни  в  городе,  ни  возле, ссылаясь на то, что город уже имеет свою больницу. Осмотрев  больницу,  Андрей  Ефимыч  пришел  к  заключению,   что   это учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья  жителей. По его мнению, самое умное, что можно было сделать, это - выпустить  больных на волю, а больницу закрыть. Но он  рассудил,  что  для  этого  недостаточно одной только его воли и что  это  было  бы  бесполезно;  если  физическую  и нравственную нечистоту прогнать с одного места, то она перейдет  на  другое: надо ждать, когда она сама  выветрится.  К  тому  же,  если  люди  открывали больницу и терпят ее у себя то, значит, она им нужна; предрассудки и все эти житейские  гадости  и  мерзости  нужны,  так  как  они  с  течением  времени перерабатываются во что-нибудь путное, как навоз в чернозем.  На  земле  нет ничего такого хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы гадости. Приняв должность, Андрей Ефимыч  отнесся  к  беспорядкам,  по-видимому, довольно равнодушно. Он попросил только  больничных  мужиков  и  сиделок  не ночевать в палатах и поставил два  шкафа  с  инструментами;  смотритель  же, кастелянша, фельдшер и хирургическая рожа остались на своих местах. Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность, но чтобы устроить около себя жизнь умную и честную, у него не хватает характера и веры в свое право. Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет. Похоже на  то, как будто  он  дал  обет  никогда  не  возвышать  голоса  и  не  употреблять повелительного наклонения. Сказать "дай" или "принеси" ому трудно; когда ему хочется есть, он нерешительно покашливает и говорит  кухарке:  "Как  бы  мне чаю..." или: "Как бы мне пообедать". Сказать же смотрителю, чтоб он перестал красть, или прогнать его, или  совсем  упразднить  эту  ненужную  паразитную должность, - для него  совершенно  не  под  силу.  Когда  обманывают  Андрея Ефимыча или льстят ему, или подносят для подписи заведомо подлый счет, то он краснеет, как рак, и чувствует себя виноватым, но счет все-таки подписывает; когда больные жалуются ему на голод или на грубых сиделок, он  конфузится  и виновато бормочет:
- Хорошо, хорошо, я разберу после... Вероятно, тут недоразумение... В первое  время  Андрей  Ефимыч  работал  очень  усердно.  Он  принимал ежедневно с утра до  обеда,  делал  операции  и  даже  занимался  акушерской практикой. Дамы говорили про него, что он  внимателен  и  отлично  угадывает болезни, особенно детские и женские. Но  с  течением  времени  дело  заметно прискучило  ему  своим  однообразием  и  очевидною  бесполезностью.  Сегодня примешь тридцать больных, а завтра, глядишь,  привалило  их  тридцать  пять, послезавтра сорок, и так изо дня в день, из  года  в  год,  а  смертность  в городе не уменьшается, и больные  не  перестают  ходить.  Оказать  серьезную помощь  сорока  приходящим  больным  от  утра  до   обеда   нет   физической возможности, значит, поневоле выходит один обман. Принято  в  отчетном  году двенадцать тысяч приходящих больных, значит,  попросту  рассуждая,  обмануто двенадцати тысяч человек. Класть же серьезных больных в палаты и  заниматься ими по правилам науки тоже нельзя, потому что правила  есть,  а  науки  нет; если же оставить философию и педантически  следовать  правилам,  как  прочие врачи, то для этого прежде всего нужны чистота и  вентиляция,  а  не  грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а  не воры. Да и к чему  мешать  людям  умирать,  если  смерть  есть  нормальный  и законный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш  или  чиновник проживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины  в  том,  что лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается  вопрос:  зачем  их облегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к  совершенству, и, во-вторых,  если  человечество  в  самом  деле  научится  облегчать  свои страдания  пилюлями  и  каплями,  то  оно  совершенно  забросит  религию   и философию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед,  но даже счастие. Пушкин перед  смертью  испытывал  страшные  мучения,  бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же  не  поболеть  какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амебы, если бы не страдания? Подавляемый такими рассуждениями, Андрей Ефимыч  опустил  руки  и  стал ходить в больницу не каждый день.
Андрей Ефимыч слушает и не слышит; он о чем-то  думает  и  прихлебывает пиво.
     - Мне часто снятся умные люди и беседы с ними, - говорит он неожиданно, перебивая Михаила Аверьяныча. - Мой отец дал мне прекрасное образование,  но под влиянием идей шестидесятых годов заставил  меня  сделаться  врачом.  Мне кажется, что если б я тогда не послушался его, то теперь я  находился  бы  в самом центре умственного движения. Вероятно,  был  бы  членом  какого-нибудь факультета. Конечно, ум тоже не вечен и преходящ, но вы уже знаете, почему я питаю к нему склонность. Жизнь есть досадная ловушка. Когда мыслящий человек достигает  возмужалости  и  приходит  в  зрелое  сознание,  то  он  невольно чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. В самом деле, против его води вызнан он какими-то случайностями  из  небытия  к  жизни...  Зачем? Хочет он узнать смысл и цель своего существования, ему  не  говорят  или  же говорят нелепости; он стучится - ему не отворяют; к нему приходит  смерть  - тоже против его воли. И вот, как в тюрьме люди, связанные общим  несчастном, чувствуют себя легче, когда сходятся вместе, так  и  в  жизни  не  замечаешь ловушки, когда люди, склонные к анализу  и  обобщениям,  сходятся  вместе  и проводят время в обмене гордых,  свободные  идей.  В  этом  смысле  ум  есть наслаждение незаменимее.
Проводив приятеля, Андрей Ефимыч  садится  за  стол  и  опять  начинает читать. Тишина вечера и потом ночи не нарушается ни одним звуком,  и  время, кажется, останавливается и замирает вместе с доктором над книгой, и кажется, что ничего не существует, кроме этой  книги  и  лампы  с  зеленым  колпаком. Грубое, мужицкое лицо  доктора  мало-помалу  озаряется  улыбкой  умиления  и восторга перед движениями человеческого ума. О, зачем человек не бессмертен? - думает он. -  Зачем  мозговые  центры  и  извилины,  зачем  зрение,  речь, самочувствие, гений, если всему этому суждено уйти в почву и, в конце  концов, охладеть вместе с земной корой, а потом миллионы лет без смысла и  без  цели носиться с землей вокруг солнца? Для того, чтобы охладеть и потом  носиться, совсем не нужно извлекать из небытия человека с его высоким, почти  божеским умом, и потом, словцо в насмешку, превращать его в глину. Обмен  веществ!  Но  какая  трусость  утешать  себя   этим   суррогатом бессмертия! Бессознательные процессы,  происходящие  в  природе,  ниже  даже человеческой глупости,. так как в глупости есть все-таки сознание и воля,  в процессах же ровно ничего. Только  трус,  у  которого  больше  страха  перед смертью, чем достоинства, может утешать себя тем,  что  тело  его  будет  со временем жить в траве, в камне, в жабе... Видеть свое  бессмертие  в  обмене веществ так же странно, как пророчить  блестящую  будущность  футляру  после того, как разбилась и стала негодной дорогая скрипка. Когда  бьют  часы,  Андрей&