Чужие

    Эпиграф:
    "Там, где есть боль, нет героев"
    (Дж. Оруэлл)

    Всё повторялось. Всё, как и прежде. Сначала день, пустой и печальный, бесцельно побродив по свету, незаметно скончался на заре. Он нового для себя ничего не нашёл и умер от тоски и от скуки. И даже свежая гроза, пролившая на лес ушат холодной воды и отгремевшая где-то вдали железным громом, не смогла ничем помочь.
    Потом пришёл вечер. По натуре сентиментальный и чуточку грустный. Он, задумчиво прошуршав опавшими листьями, осторожно спустился к реке, поговорить с поднявшимся туманом, да так и не вернулся.
    И только тогда над засыпающей землёй тихо опустилась ночь. Бледная от полной луны и рассеянных звёзд, неуверенно высыпавших на мерцающем куполе неба...
    На высоком холме рос дикий лес. Высокий и густой. Деревья в нём стояли так плотно, что часто, даже в самый яркий день, солнечный луч не мог проникнуть за их молчаливые кроны. Поэтому лес называли Чёрным.
    К Чёрному лесу, по крутым склонам, взбиралась острая осока; непроходимыми колючими зарослями карабкался кустарник. А внизу, в овраге, бежала, оскальзываясь бурунами на камнях, Белая река. Она шумела и плескалась, не останавливаясь на поворотах. Убегала куда-то очень далеко, так далеко, что можно было идти много дней и ночей, но так и не достичь того горизонта, к которому она несла свои бурные воды.
    Ночью в неё гляделось звёздное небо, ловя в живом зеркале отражение бесконечных миров. Днём же в ней горело солнце, зажигая бесчисленные брызги водяной пыли, пляшущей мошкой в вышине. Потому-то она и была - Белая река.
    Но вот настал час и из леса, из глухой чащи, бледной тенью скользнул Серый. Осторожно ступая вышел на освещённую луной опушку, сел ссутулясь и задрал лобастую голову вверх. С ненавистью глянул на искристые холодные звёзды, плавающие в облаках и негромко затянул, то ли завыл, то ли застонал, жалобно и горько:
    - Ууу...ууу... - раскатилось в ночи.
    Озираясь, он огляделся по сторонам. Это вошло в привычку. С давних пор, с тех самых пор, как в душе его поселились страх и неуверенность.
    Лес, в чём-то знакомый, а в чём-то так и оставшийся нераскрытым и непонятным, стоял в двух-трёх шагах. Под его надёжным покровом хоронилась тёплая мгла. Там, в глубине, своей особой жизнью жили: шорохи, шёпоты, голоса. И там же, под навесом из ветвей, проплывали редкие силуэты зверей, призрачные и загадочные. А в падающем серебряном свете, неторопливо помахивая рогатыми крыльями, парили невесомые летучие мыши. И где-то в самом сердце леса, куда ушёл однажды Бурый - узнать, что там происходит - да так и не вернулся; и откуда всё ещё продолжало идти непрекращающимся потоком всё живое, молчаливое, жестокое и страшно напуганное, возился кто-то неуклюже, скрёбся когтями по коре деревьев и ревел тоскливо и жутко. И голос его, чуждый всему живому, сливаясь с шумом мокрого ветра, подымался над вершиною леса и уплывал предутренней дымкой тумана вдаль, к реке, тускло белеющей на дне оврага.
    Эхо, перекатываясь отголосками, нехотя замерло. Осталась настороженная, с шёрохом листьев, тишина. Наполненная тайным смыслом и ожиданием чего-то ещё. Посидел Серый, поводя ушами, затем поднялся, шагнул к краю утрамбованной земляной площадки и заглянул вниз. В глаза ему с хмурым вопросом обернулась тьма. Что там было, во мраке? Река. За рекой поле. Так его все называли. А что было кроме? Этого не знал никто, и это было непонятно, и это пугало. Там, сразу за рекой, за белой кипящей пеной, начиналась про;клятая земля, раскинувшаяся от края и до края. Без куста и без деревца, поросшее лишь дикой травой. Шевелящейся, шепчущейся о чём-то, волнующейся на ветру; где никто никогда не жил, но куда уходят и не возвращаются.
    Серый постоял, глядя вниз, туда, на копошенье тьмы, и отступил, почувствовав холодок, прокравшийся и побежавший по холке снизу вверх. Шерсть встала дыбом, он глухо заворчал, пригнул голову к земле и ощерился. И тут же лёг, положив морду на вытянутые лапы.
    Холодно, неуютно, сыро. И ледяной ветер, подувший из оврага, ожёг ноздри.
    Неуверенность и опасность поселились в лесу. Никто не был уверен, что ложась спать сможет проснуться. Солнце вставало, солнце садилось, и кто-нибудь исчезал - без следа и крика, канув в безвестности. Только качались тяжёлые ветви, роняя листву, и с трудом распрямлялась трава, да затихал в отдалении шорох. А потом всё замирало, будто и не было ничего. Но стоило посмотреть на лежанку, одинокую и покинутую, как смятение омрачало душу.
    А беженцы всё шли, уставшие, угрюмые и глаза их, наполненные тоскою, могли бы о многом рассказать, но никто из идущих, никто, не заговаривал о том, что случилось, и только звёзды...
    Снова поднял Серый глаза к небу - по-прежнему они были там. С того самого дня, как появились незваные. Яркие и нездешние. Им не было дела до того, что творилось внизу, было им безразлично, что они чужие на небосводе, что кто-то, глядя на них, тоскует по другим, безвозвратно ушедшим. Где они? Что с ними? Зачем они, бессмертные, покинули ещё живых?
    Но часто стала посещать его, пугающая своей похожестью на правду, мысль: а может не звёзды чужие здесь, а все они, кого он знал? Чужие этому странному Чёрному лесу, где деревья так молчаливы и холодны; этому искристому как лёд небу над головой? Чужие полю и реке? И каждая травинка, каждый листок при встрече тянется в сторону, отворачивается и потом шепчет, злобно шипя шёрохом ветра, вослед: чужие, чужие... И умираем мы от чужого равнодушия, бессильные кричать и противиться чужой ненависти, которая весь этот мир, а они перед ним - горстка напуганных и беспомощных...
    В тишине резко и странно хрустнула ветка... Прошла секунда, другая. И что-то всхрипнуло, замычало. Там внизу. А затем зачавкало, забулькало. Затрещали кусты и кто-то грузный с шумом ухнул вниз. Без крика. Молча. Долго было слышно, как он катился, ломая ветви, подминая под себя траву. Потом остановился и затих.
    И тогда вновь затянул Тот Кто Держится в Стороне свою песню, и картины прошлого поднялись из небытия, чтобы замерцать как живые. Но были они мертвы и не было такой силы, которая могла бы их возродить.
    Встал Серый, встряхнулся - рассыпались миражи на осколки - и пошёл прочь от этого места. Прочь, потому как не был уверен, что не бросится он однажды в ту темноту, как в омут. И не видел он, как вослед из оврага зажглись чьи-то глаза, и посмотрели Серому в спину; как поднялись они до неба. И если бы обернулся он и посмотрел вверх, то не различил бы, где звёзды, а где глаза...
 
    (C) Yeji Kowach 10/1980/- 08/1996


Рецензии