What If...

– …Мистер Джексон, что вы можете сказать о предстоящих концертах?
– Вы будете петь живьем?
– Вы сможете сделать лунную походку?
– Майкл, Майкл, посмотри сюда!
– В камеру, в камеру!.. Майкл!..

Он безмолвно продирался сквозь толпу лезших ему чуть ли не на голову фотографов и журналистов, прячась за широкой спиной шедшего впереди телохранителя и устало поводя плечами, чтобы будто ненароком сбросить с себя чужие руки. Вопросы сыпались и сыпались, а короткий путь от двери до автомобиля казался длиной в добрую сотню миль – так медленно они продвигались. То и дело мигавшие вспышки слепили глаза даже сквозь очки, и ему хотелось побыстрей убраться отсюда, пока сюда не сбежались все папарацци города.

«Да оставьте же вы меня в покое, наконец!..»

Спасительная чернота салона, чуть поскрипывающая виндзорская кожа. Он вытягивает ноги, насколько позволяет салон, и блаженно откидывается на уютную спинку сиденья. Закрывает глаза. Хотя бы мгновение тишины, прежде чем он снова вернется к работе. Только мгновение. Разве это много? Разве это так уж невыполнимо? Машина трогается, медленно выбираясь из сбившейся массы человеческих тел, облепивших полированную черную громадину как муравьи лакомый кусочек. Сидящий на переднем сиденье телохранитель подгоняет водителя, чтоб ехал быстрее, а Майклу как никогда хочется сейчас оказаться где угодно, только не здесь. И не там, куда они направляются. Впереди – Лондон и пятьдесят шоу, которые могут как вознести его на былую вершину, так и низвергнуть в ад. Работа, работа, работа. Он не знал ничего другого. Не жил ничем другим… за исключением моментов, когда слышал звонкие голоса своих детей, бежавших ему навстречу, едва он приходил домой после бесконечных репетиций. Тогда ему казалось, что весь его мир заключен в трех парах блестящих глаз, с обожанием смотревших на него, но стоило выйти за дверь – и мир менялся, превращаясь в черно-белое марево лиц, зданий и улиц. Боль в натруженных ногах, напоминавшая о том, что он – простой смертный. Боль в спине, боль в сердце. Он не хотел признавать, что уже не в том состоянии, чтобы потянуть такие шоу. Он не хотел признавать, что не может сделать то, чего от него ждут. Он был уверен, что сможет все – лучше, больше, дальше, выше. А как иначе? Никаких других вариантов. Только сказка, созданная волшебными, немного странноватыми, иногда страшными персонажами его постановок. Зомби, гангстер, нежный влюбленный, соблазнитель и боец, он одновременно и двенадцатилетний мальчишка, и взрослый, опытный мужчина, повидавший в этой жизни все. И за это его любили. Разве не так?

Разве не так?..

Он делает медленный, глубокий вдох. На секунду задерживает дыхание, а затем вместе с выдохом выпускает в эфирное пространство одну-единственную мысль.

«А могло ли быть иначе?»

Он не раз думал на эту тему, и ему сотни раз задавали этот вопрос, а он каждый раз отвечал одинаково – что ничего не хотел бы менять в своей жизни и ни о чем не жалеет. Это было правдой. Однако порой, сидя вот так в машине, глядя на запруженные людьми улицы, на яркие огни магазинов и ресторанов, в которые ему не было хода до тех пор, пока администраторы не закрывали их для всех остальных посетителей, он начинал сомневаться… Иногда спасала маскировка, и он ходил среди людей, замирая от восторга и в то же время захлебываясь адреналином – а вдруг узнают? Но ему хотелось не этого. Ему хотелось хотя бы раз пройтись по улице самому, безо всякой маскировки, и чтобы на него никто не обратил внимания. Хотелось пойти в супермаркет, накупить там всякой ерунды, которая ему, может быть, и не нужна вовсе, но… Так хотелось. Хотелось пойти в кино и не проскальзывать в зал в темноте, уже после начала фильма, и не уходить задолго до финала. Хотелось стоять в очереди. Завести абонемент в библиотеке. Было бы забавно… Он мог бы в свое время закончить школу, поступить в университет, получить какую-то специальность. Какую? Он понятия не имел, чем хотел бы заниматься, если бы не работал в шоу-бизнесе. Даже смешно. Отец – крановщик, мать – домохозяйка. Кем бы он мог стать, если бы не умел петь? Не умел писать музыку? Не видел бы в своей голове трехмерные изображения того, что потом воплощал на сцене и в музыкальных видео?

Он не знал.

Мерно шуршат шины автомобиля. Клонит в сон. Спать нельзя. Слишком мало времени, слишком много напряженной работы впереди.

«Не засыпай, не засыпай, не за…»



Ему пять. Он лежит под широкой родительской кроватью, приникнув к полу, почти не дыша, затаившись, как маленький перепуганный мышонок. Джозеф рычал, ругался и грозился так всыпать ему, что он уже никогда не сможет сидеть, вот только выползи оттуда, маленький гаденыш, только выползи!

Майкл не вылезает до тех пор, пока отец, устав ругаться, не подымается с колен и не уходит из комнаты. Едва слышно выдыхает. Скорей всего, ему придется пролежать здесь, под кроватью, еще пару часов, пока буря окончательно не уляжется, поэтому он укладывается поудобнее, подсовывает руки под щеку и опускает веки. Невыносимо хочется шоколада, но в доме нет ни кусочка – все давно съедено, а следующую плитку ему купят только в воскресенье.

«Когда я вырасту, у меня будет собственный магазин с конфетами, и я буду угощать всех детей, у которых не будет денег, чтобы купить себе сладости. Я буду угощать их бесплатно, всегда-всегда.»

Воображение живо рисует ему залитую ярким весенним солнцем улицу, цветную клумбу у самой двери – резной деревянной двери с массивной ручкой в виде головы какого-то сказочного животного. Словно дверца в Страну Чудес. Стены из цветного кирпича и большая витрина, так чисто вымытая, что начинает казаться, будто стекла нет вовсе, а в витрине – горы конфет, пирожных и шоколадная фигурка феи, приподнявшейся на носочки и обеими руками тянущейся к небу. Из кондитерской доносится веселый детский смех. Еще какое-то время он усердно представляет себе прилавок и разложенные на нем лакомства, пока не понимает, что ужасно хочет есть. Тяжело вздохнув, он выползает из-под кровати и крадется на кухню в надежде, что Джозеф уже отправился на какую-нибудь очередную репетицию со своей группой, а от ужина осталось хоть что-нибудь, хоть и знает, что его вечно голодные братья уже давным-давно все съели. Трудно быть маленьким. Тебя никто не слышит.

Ну а вдруг?..
Ох, как же хочется шоколада…


Ему двенадцать. У него сегодня день рождения, но Джозефу, похоже, наплевать. Он вообще не воспринимает праздники.
– Если я работаю, то и вы должны работать, – сердито бурчит он на робкую попытку Майкла напомнить ему о празднике, а за последовавший за этим отказ таскать кирпичи на заднем дворе отвешивает сыну крепкую затрещину. Майкл провожает его взглядом, исполненным неприкрытой ненависти. Утирает рукавом показавшиеся слезы и до боли прикусывает губу.

«Когда я вырасту, я дам тебе сдачи, Джозеф. Клянусь, я дам тебе сдачи, если ты попробуешь еще раз ударить меня».


Ему шестнадцать. Он сидит за последней партой, подперев голову рукой, и делает вид, что слушает объяснения преподавателя, но на самом деле видит только блестящую шелковую массу каштановых волос сидящей наискосок от него девушки. Ему очень хочется, чтобы она обернулась и посмотрела на него, но она внимательно слушает, делая заметки в лежащей перед ней тетрадке. Майкл любуется каждым движением грациозной руки, легко летающей над бумажным листом, любуется тем, как она нетерпеливо смахивает лезшую ей в глаза прядь волос. Он знает, что Джо никогда не одобрит его симпатию… еще бы, белая девушка, к тому же, из семьи атеистов и безбожников, что, несомненно, не будет одобрено и Кэтрин… но она такая красивая, что он не может заставить себя не смотреть на нее. Вот бы пойти с ней на школьный бал, думает он, но для этого нужна приличная одежда, а у него такой нет… Да она просто подымет его на смех! Он переводит взгляд на свой поношенный свитер, на такие же поношенные и потертые брюки и тяжело вздыхает.

Весь следующий месяц он после уроков бежал в продуктовый магазин в соседнем районе и до вечера помогал разгружать ящики с продуктами, а потом сортировать их. Платили за это до смешного мало… но все же платили. Кто захочет связаться с чернокожим мальчишкой без образования? По ночам он пересчитывал заработанное, которое прятал в старом ботинке в самой глубине шкафа с одеждой, и злился на Джозефа, изводившего его вопросами. Куда ты ходишь после школы? Ах, гуляешь с друзьями? Это с теми бездельниками с соседней улицы? Вместо того, чтобы помочь матери, ты шляешься с этими отбросами? Увижу тебя с сигаретой или бутылкой пива – убью, так и знай.

Но сейчас ему уже не до этого. Он присмотрел хороший костюм, который подойдет для бала и который можно взять напрокат на один вечер, и если бы Джо одолжил ему машину всего на несколько часов…

Почему это так неимоверно тяжело – пригласить на танцы понравившуюся девушку? Особенно если эта девушка – одна из самых популярных в школе. А если ее уже кто-нибудь пригласил? А если…

Еще неделя у него ушла, чтобы собраться с духом. Еще несколько перемен – чтобы отловить ее без вечно хихикающих подружек, меривших его оценивающими взглядами.

– Ты что-то хотел спросить, Майк?

Он смотрит в ее дивные зеленовато-серые глаза и, отчаянно стесняясь, почти шепотом задает ей Самый Главный Вопрос:
– Ты не хотела бы… пойти со мной на бал?

Изящно изогнутые брови удивленно поползли вверх.

– На бал? С тобой?

Это конец, думает он. Какой же я дурак, что вообще осмелился подойти к ней! Лучше умереть прямо сейчас, провалиться сквозь землю, пожалуйста, пожалуйста. В животе образовывается вязкая, сосущая пустота, в которую вот-вот оборвется его сердце. Идиот, идиот, идиот!..

– Ну, я с удовольствием пойду с тобой.

Майкл забывает дышать. Она согласилась? Но как? Неужели ему повезло?

– Почему бы тебе не заехать за мной в семь? – щебечет девушка, улыбаясь. Этот милый застенчивый парень с нежной улыбкой давно нравится ей, но кроме уроков они нигде не общались, и втайне она надеялась, что у него хватит смелости пригласить ее на танцы. Он улыбается в ответ на ее вопрос и, кажется, смущается еще сильнее. Нервно мнет в пальцах край своего старого темно-коричневого свитера, и тут до нее доходит – у него, наверное, нет машины, и он страшно стесняется этого.

– Я имела в виду… зайти… Почему бы тебе не зайти за мной? Мой отец может отвезти нас туда.
«О, Боже, только этого не хватало… Ее отец?!. О, Боже, Боже, Боже… И зачем я вообще пригласил ее…»

Но отступать поздно, и он соглашается, хоть и знает, что попросту умрет от унижения, когда сядет не в свою машину.

В решающий день он долго выбирает для нее цветочный браслет и укоряет себя за то, что не догадался спросить, какого цвета будет ее платье. Останавливается на белых лилиях, надеясь, что они достаточно нейтральны, чтобы подойти к любому наряду. Ни матери, ни отцу, ни братьям не говорит ни слова, но Тойя знает, что он идет на бал. Она всегда все знает. Только бы не сболтнула лишнего.

– Куда это ты собрался, Майк? – спрашивает его мать, когда он попытался было прошмыгнуть мимо нее в дверь. – И… погоди-ка… А, ну-ка, поди сюда. Откуда ты взял такой костюм?

Он досадливо морщит нос:
– Я взял его напрокат.
– Для чего? Уж не на свидание ли?
– А даже если и так?
– Ты же знаешь, что наша религия этого не одобряет.
– Да брось, мам! – стонет он. – Ты же тоже как-то познакомилась с Джозефом. Мы же не от святого духа появились, правда?
– Не смей мне дерзить. Что за девушка? Надеюсь, она из приличной семьи?

Он отмахивается и ныряет за дверь, а следом летит сердитый голос Кэтрин:
– Не забывай о правилах приличия! И чтоб к десяти вернулся, не то Джозеф спустит с тебя шкуру!

В час икс – он на пороге ее дома, в руках коробочка с браслетом, шею царапает непривычно жесткий воротник белоснежной рубашки, но в глазах выпорхнувшей к нему из двери девушки – неподдельное восхищение, и он не смеет, не смеет, боится – и все же надеется, что это восхищение адресовано ему.

Ну, можно же помечтать, а?

Чуть подрагивающими от волнения пальцами он надевает браслет на протянутую руку. Ее отец, выводивший машину из гаража, окидывает его неодобрительным взглядом, но не говорит ему ни слова, только напоминает дочери:
– Я приеду на стоянку ровно в девять, не опаздывай. И помни, о чем я с тобой говорил.

Эти слова пребольно задевают Майкла, хоть, казалось бы, в них нет ничего особенного. Но он знает, догадывается, о чем отец мог говорить дочери перед свиданием с неугодным кавалером. Девушка, в своем белом платье казавшаяся ему цветком, чуть склоняется к его уху и доверительно шепчет:
– Не воспринимай на свой счет. Мой папа не расист, ему просто не нравится ни один парень, который приглашает меня погулять.

Как тонко она все прочувствовала, думает Майкл, чинно беря ее под руку. Они танцуют, легко скользя по блестящему паркету, и ему так странно, так дико держать руку на ее талии, так странно, что она склоняет голову ему на плечо, словно они давно знакомы, так странно, что она… Он едва заметно касается губами ее волос, надеясь, что она не почувствует. Она поднимает голову и заглядывает ему в глаза:
– Кем ты хочешь стать, Майк?

Вопрос застает его врасплох. Мысли упрямо возвращаются к кондитерской, о которой он грезил когда-то, лежа под кроватью и прячась от отца, но он знает, что это несерьезно, поэтому выдает первое, что пришло на ум.

– Ну, наверное, я буду врачом.
– Врачом? Ты? Но ведь для этого нужно так долго учиться. И это такая ответственность… Ты не боишься?
– Нет. С чего бы мне бояться? Я буду хорошим врачом.
– Откуда ты знаешь? У врачей ведь нет права на ошибку.
– Я знаю, – отвечает он и чувствует, что где-то в глубине души начинает верить в то, что только что сказал. – Но я буду хорошим врачом. И у меня будет большой дом. И своя клиника.
– А каким врачом ты хочешь быть?
– Педиатром, – опять произносит он первое, что пришло в голову, и понимает, что только что выбрал себе профессию. Девушка с сомнением качает головой:
– Тогда это ответственность вдвойне. Это ведь дети… Это серьезно.
– Я знаю, – повторяет он, чуть крепче сжимая изящную гибкую талию. – Я знаю. Хочешь шоколада?



Ему двадцать три. На дворе глубокая ночь. Он не спал уже трое суток – готовился к экзамену. Болят натруженные и покрасневшие от долгого чтения глаза. Болит спина от долгого сидения в одной позе. Стол усеян обертками от конфет – когда он нервничает, он может съесть их две дюжины и не заметить этого. Быть одним из немногих чернокожих студентов Гарвардской школы медицины непросто. Никто и не ожидал, что он сумеет набрать достаточное количество баллов на вступительных тестах, чтобы пройти, но он набрал даже больше, чем было нужно. Его неуемная жажда знаний не давала ему спать по ночам. Сидя над книгами, он забывал поесть. Забывал о том, что устал, и только когда глаза начинали болеть настолько, что он уже не мог читать дальше, он ложился на несколько часов и проваливался в глубокий сон, из которого его мог вывести только надрывный звон будильника над самым ухом. Он увлекся клеточной биологией, забывая об основных предметах, часами сидел в библиотеке, а потом в лаборатории, наблюдая в микроскоп за клетками крови. Профессора считали его способным, но слишком увлекающимся, а оттого – немного сумасшедшим. Наверное, единственной, кто поддерживал его во всех его начинаниях, была Мелисса, его подруга еще со школы. Когда он возвращался домой на каникулы, она обвивала его шею руками, преданно заглядывая ему в глаза, и говорила:
– Из тебя получится отличный медик, если ты не будешь забывать поесть, а не то умрешь от истощения и так и не получишь диплом.

Он целовал ее и думал, что осталось совсем немного… совсем немного… и он сможет найти приличную работу, купить маленький домик и сделать ей предложение, наконец.

– Почему ты выбрал педиатрию? – спрашивала его мать. – Почему не что-нибудь более престижное? Твои преподаватели говорили мне, что ты написал прекрасную курсовую о влиянии седативных препаратов на клетки мозга. Мог бы стать анестезиологом. Или фармацевтом. Или хирургом, раз на то пошло. Кардиологом, к примеру.
– Может, сразу психиатром? – шутил Майкл. – Заодно прописал бы вам всем, чтоб не лезли в чужие дела.

Сдать экзамен, сдать экзамен, сдать экзамен… Он уже дошел до того состояния, в котором не ощущаешь ровным счетом ничего. «Просыпается» он только при взгляде на фото Мелиссы, прикрепленное к стенке над самым столом. Уезжая на первый семестр в университет, он наконец-то положил конец вмешательствам Джозефа в его личную жизнь. Провожая его, отец буркнул:
– Надеюсь, ты захотел стать врачом не в угоду этой белой сучке. Если б ты слушал то, что я тебе говорил все эти годы – давно бы завоевал славу на боксерском ринге, как твои старшие братья.

Угу, и ходил бы с вечно сломанным носом и изуродованным лицом, думает Майкл, сцепив зубы.

– Не говори так о Мелиссе, Джозеф. Я люблю ее и хочу на ней жениться, как только начну зарабатывать.
– Нешто тебе мало было черных девушек? Хотя, может, и правильно. Если мы не можем управлять этими белыми выскочками, мы будем трахать их дочерей.

Сильный удар в челюсть свалил Джозефа с ног, а Майкл, шипя от боли в разбитой руке, подхватил сумку со своими вещами и, развернувшись, пошел прочь от дома.

Мелиссе он про это ничего не сказал.

Теперь ее улыбка была единственной вещью в этом мире, выводившей его из ступора. Его взор отдыхал на милых его сердцу чертах. Скорей бы уже…
Сдать экзамен, сдать экзамен. Потом можно будет передохнуть. Позвонить ей и сказать, как он соскучился…

Сдать экзамен.


Ему тридцать. Они с Мелиссой живут в небольшом чистеньком домике в Лос Анджелесе, где он проходил интернатуру и где ему и предложили остаться. У них трое детей, но он почти не видится с ними – все время съедает работа. Суточное дежурство, утренние и вечерние обходы, десятки, сотни больных детей и их безмерно уставшие, нервные и задерганные родители, осаждающие его всякий раз, когда он попадался им на глаза. Дети любят этого талантливого молодого врача, потому что он умеет рассказывать сказки и подбадривает их, чтоб не падали духом и боролись с болезнью. У него в карманах не переводятся конфеты, и детвора с нетерпением ждет его смены. Он спасает их, как умеет, а когда приходит домой – слышит лишь упреки. Мелисса, так поддерживавшая и понимавшая его сразу после свадьбы, с рождением каждого последующего ребенка становилась все более нетерпимой к тому, чем занимался ее муж.

– Ты совсем не интересуешься нами! – злится она. – Если ты не на своей чертовой работе, ты думаешь о работе. Или сидишь в библиотеке. Или пишешь какой-нибудь очередной доклад для очередной глупой конференции. Да кому это нужно? Ты что, надеешься когда-нибудь перевернуть мир? Что-то изменить? Нихрена ты не изменишь! Зарабатывал бы больше денег – мы бы давно смогли уехать из этого дома!
– Чем тебе не нравится этот дом? – Майкл растерянно осматривается вокруг. Да, не дворец, но ведь и не тот двухкомнатный сарайчик, в котором он с семьей жил в Гэри. Младшим детям, правда, приходится делить одну комнату на двоих, но это ничего. Бывало и похуже. В гостиной удобная, хоть и немного потертая мебель. Бледно-голубые обои в мелкий цветочек. Ковер на полу. У них есть телевизор, дети прилично одеты, обуты, ходят в хорошую школу.
– Если бы ты пошел в хирургию, мы давно бы смогли позволить себе новую машину! И поехать куда-нибудь в отпуск! Я второй год подряд хожу в одном и том же пальто, а тебе и дела нет! И ты совсем не уделяешь мне внимания!
– Но, Мел, послушай…
– Чурбан ты неотесанный! Не могу я так больше жить, надоело!

Жена хлопает дверью, запирается в ванной. Майкл до крови кусает губы. Он слышит все это уже не первый раз, но понятия не имеет, почему она чувствует себя несчастной. Он из кожи вон лез, чтобы купить этот дом, и они все еще выплачивают кредит, да и машина у них не самая плохая. Подарить ей новое пальто? Или, может, взять еще одну ссуду, чтобы свозить ее в отпуск? Но он не может сейчас уходить в отпуск, слишком много пациентов, вдобавок, его пригласили выступить на еще одной конференции по проблемам диагностики в педиатрии, и он не может отказать, ведь это может открыть перед ним новые перспективы, дать новые знакомства, а там… Кто знает.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он идет на кухню, достает из закрытого шкафчика бутылку виски, наливает себе в стакан на два пальца и выпивает одним глотком. Затем наливает еще столько же и устраивается за кухонным столом с очередной стопкой медицинских журналов, чтобы подготовить доклад. Против натуры не попрешь.


Ему тридцать четыре. Ему только что прислали бумаги о разводе, которые он должен подписать, а он не в силах пошевелиться, потому что в стельку пьян и даже не понимает, что за бумаги перед ним. Когда Мелисса ушла и забрала с собой детей, а потом наголову разбила его в суде, вытянув из него почти все, что у него было, и не оставив ему ни малейшего шанса получить совместную опеку над детьми, он попросту сломался. Этой боли было слишком много для него одного. Он сидел в гостиной, тупо уставившись в стену, и пил до тех пор, пока не отключился. А когда пришел в себя с жесточайшей головной болью – едва вспомнил, что должен был быть на работе еще два часа назад.

Жить одному оказалось невыносимо. Даже хуже, чем жить с вечно попрекавшей его женой. Дома его никто не ждал. Не было детей, выбегавших ему навстречу, не было ужина на столе, не было ни теплоты, ни ласки, ни слов любви, ни теплых объятий, вообще ничего. И внутри холодно, так холодно, что иногда ему казалось, будто сердце в его груди замерзает и останавливается, а он не может больше сделать ни одного вдоха.

«Как же так?.. Где я ошибся, в чем? Разве я не делал все это для нее? Для них… Разве я не старался? Разве я не…»

Ответов не было. Боль мог притупить только стакан виски. Временами он боролся с собой, исправно ездил к детям в отведенные для посещений дни, а затем возвращался к работе, снедаемый дикой, неконтролируемой и непроходящей ледяной тоской по своей семье. Неужели он должен прожить вот так всю жизнь, в этом жгучем одиночестве, которое исчезало только тогда, когда он с головой уходил в работу?


Ему сорок пять. Трудно быть сумасшедшим гением. Вот уже пять лет он занимается разработкой лекарства от детского церебрального паралича, но исследования зашли в тупик. Все то, с чего он так блестяще начинал и за что ему присуждали награды и гранты, ни к чему не привело. Он ушел из больницы, чтобы полностью посвятить себя этой работе, да еще был семейным доктором в двух семьях из Беверли Хиллс, но этого было слишком мало, и он едва сводил концы с концами. Денег вечно не хватало, и он порой с ужасом спрашивал себя – а стоило ли его нынешнее положение всего того, что он принес в жертву? Его дети выросли. Жениться во второй раз он так и не смог – едва проникшись его образом жизни и бесконечными ночными бдениями в лаборатории, его подруги попросту сбегали. Если он не работал и не ездил по вызовам к своим основным пациентам, он выпивал пару стаканов виски и проваливался в сон, а поутру едва мог вспомнить, где находится. Чем старше он становился, тем хуже его организм переносил алкоголь.

А боль, разъедавшая его сердце изнутри подобно ржавчине, не утихала.



Ему пятьдесят. Он стоит посреди спальни человека, детей которого лечил много лет, и в полном ступоре смотрит на распростертое на кровати безжизненное тело. По комнате мечутся какие-то люди, орут на него, тормошат за плечи, но он их не слышит. Он не может отвести взгляд от кровати и слегка запрокинутой головы, от зиявшей под полуприкрытыми веками черноты. Эксцентричный бизнесмен, безмерно любивший своих детей, воспитывавший их в одиночку, без матери. Как же они будут теперь без него?
– Да очнись ты! – кто-то изо всех сил влепляет ему оплеуху, и Майкл вздрагивает, переводит глаза на ударившего его мужчину. Тот хватает его за плечи и встряхивает:
– Какого черта? Почему ты не вызвал неотложку? Почему не применил сердечно-легочную реанимацию? Что ж ты за врач такой?
– Я… Простите, я…

Он пытается объяснить, что он детский врач, что он не хирург и не кардиолог, что он понятия не имеет, почему у этого человека вдруг остановилось сердце, что он просто забыл, как выполнять эту самую реанимацию, но голос ему не повинуется. В ушах стоят крики детей, которых только что вывели из этой спальни, чтобы они не увидели своего отца в таком состоянии. А спустя мгновение до него доходит, что он, похоже, был единственным, кто мог бы как-то помочь, потому что был первым, кто нашел этого мужчину – и его охватывает панический ужас, вонзившийся ледяными когтями ему в сердце.

Нет.
Нет.
НЕТ!
Уж лучше бы стал кондитером…


– Майкл! Эй, чувак… Спишь, что ли? Приехали.

Он открывает глаза. Дверца машины открыта, а его телохранитель, темной тенью вставший у выхода, укоризненно качает головой:
– Говорили тебе – сиди дома. Ты хоть на сцене-то не засни.

Майкл слегка выгибает спину, потягивается и выскальзывает из машины. Идя по длинному, ярко освещенному коридору, вспоминает каждый только что увиденный и пережитый эпизод. Вспоминает – и содрогается. Все было так реально, словно это случилось на самом деле. Он помнит и сладкие первые поцелуи своей девушки, и удар, который нанес Джозефу, и бордовое одеяние выпускника, и детские рисунки на стенах больничных палат, и подвенечное платье своей жены. Помнит, как они вместе ходили за покупками. Как гуляли по улицам, когда она носила под сердцем их первого ребенка. Помнит лица своих детей… Помнит боль. И слезы. И страх. И отчаяние. И жуткое одиночество, которым были заполнены дни и ночи. Заполнены до отказа, без остатка, без надежды на будущее.

Помнит смерть, которая, вероятно, произошла по его вине. Только по его вине.

Но разве он не познал все это в жизни, которую прожил на самом деле? Разве у него не было любви? Любимой работы, ради которой он забывал обо всем? Детей, чьи улыбки согревали его сердце? Радости, которую он испытывал, когда видел, что результаты его работы приносят кому-то надежду и дают немножечко счастья? Все это было. И одиночество, и боль, и страх, и непонимание, и желание изменить этот мир.

Стоя на самом краю пока еще темной сцены, Майкл медленно проводит руками вдоль своего тела, ощущая под ладонями гладкий атлас и плотную вышивку, над которой его костюмеры работали не одну неделю. Воздух наэлектризован до предела. Он знает это ощущение перед самым началом, когда каждый нерв, каждая клеточка его тела вибрирует в напряженном ожидании. Еще мгновение. Еще мгновение – и вспыхнут юпитеры. А пока – краткий миг тишины. Только для него одного, когда он посылает свои замыслы в эфир и ждет ответа – верно ли? Нужно ли? Правильно ли? И когда сердце сладостно сжимается в груди, а по венам разливается тепло, он понимает, что получил ответ на свой вопрос. Он сделал правильный выбор когда-то давно, там, где нет времен. Он сделал правильный выбор, когда выбрал эту жизнь, исполненную Любви – ибо как ни крути, а Любовь была с ним все время. Даже тогда, когда рядом никого не было.

Краткий миг тишины. Разве это так много?
Для него – и этого достаточно.

«Спасибо… Спасибо, спасибо. Я на своем месте. Я там, где должен быть, и другой судьбы, другой жизни у меня быть не может и никогда не могло быть. Никогда. Мое место – здесь. И сколько бы мне ни было отведено – это мое шоу. Моя работа. До последнего вздоха».

Из темноты раздается голос Кенни:
– Майкл, ты готов? Начинаем по твоему сигналу.

Он медлит несколько секунд, глубоко дыша, расправляя плечи, затем твердо отвечает:
– Да. Я готов. И пусть у них челюсти поотвисают до самого пола, когда они это увидят.

Мощный аккорд ломает последние сомнения.

Он на своем месте. И бесконечно благодарен небесам за эту боль, за одиночество, без которого не мог бы Творить, за любовь, подаренную ему миллионами сердец, и за то, что иной судьбы ему не дано.

(c) Январь 2011
Первая публикация:
http://justice-rainger.livejournal.com/327765.html


Рецензии
Красивая фантазия, трогательный, светлый и сентиментальный текст.
Практически притча о призвании и смысле.
Спасибо

Вадик Эсауленко   12.06.2016 15:58     Заявить о нарушении